Глава 3. Отпуск

— Рассказывайте, как прошёл ваш день. — Герр доктор, разве это обязательно? Во время такой сложной операции… — А как я ещё пойму, что с вашим мозгом всё в порядке? — Ах, довольно скучно… Дальше Непьер постарался сосредоточиться на том, что делает, краем уха слушая как всегда обильную болтовню старого друга и пациента. Он и сам не понимал, что именно привело его к этому моменту. Где именно он свернул не туда? Может, когда спас этого невозможного человека? Когда согласился вступить в проект? Выбрал медицину? Или, может, уже в момент рождения, и весь жизненный путь вёл его к этой секунде? Эйвондейл старался не задумываться над подобными вопросами во время работы. Он вообще старался держать личное подальше, и, как выражался один лайми из глупых детективчиков, так любимых майором: «Взболтать, но не смешивать». Ну, или: «Котлеты — отдельно, мухи — отдельно». Профессор уже не помнил, где услышал эту поговорку, но выражение возникало в голове каждый раз, когда они оставались с Максом наедине, особенно — в таких интимных ситуациях, как техобслуживание кибернетической части и проверки состояния единственного сохранившегося органа. Впрочем, на сто процентов отдаться работе получалось только тогда, когда Монтаны не было рядом, и дело было даже не в невыносимом характере начальства — как раз-таки с ним Макс пытался сохранять какое-то подобие дружбы, прекрасно понимая, насколько Непьер гениален. — Это, друг мой, было бы таким же преступлением, как убить курицу, несущую золотые яйца, чтобы приготовить из неё бульон, — лукаво сверкая жёлтыми глазами из-под очков, отвечал он. — Ох, что-то я проголодался… Не могли бы вы… — Да, сию секунду, герр майор, — промямлил красный от смущения Непьер и быстро вымелся за дверь. Дело было в том, что с самого первого дня знакомства сердце профессора сладко замирало в присутствии майора. Сначала он думал — от волнения. Стресс на новом месте, ответственность, высокое начальство, пристальное внимание к его работе… Всё это не давало даже пару мгновений остановиться и подумать, почему подобная реакция была только на Монтану. Руководители других проектов вызывали лишь раздражение своей тупостью и нежеланием даже вникать в нужды Рейха. А также непотизмом, кумовством и казнокрадством — до учёных доходили лишь крохи от того, что выделялось на проекты. Благо хоть подопытного материала не жалели. Не то, чтобы Макс был идеален как руководитель, но все предыдущим было до Монтаны, как до Луны. Осознание собственных чувств произошло только тогда, когда майор умирал на его руках. Слабый, избитый, раненый и потерявший много крови, но не сдавшийся, цеплявшийся за жизнь изо всех сил. Именно в тот момент Непьер понял, что не сможет жить без него, и сделал всё, чтобы спасти. С тех пор они стали куда ближе, и последние пятьдесят лет были любовниками. Пришлось множество раз улучшать тело Монтаны, чтобы они могли чувствовать друг друга на максимальном уровне, а тело — совершенное, прекрасное, невозможное тело — повторяло оригинал до каждой мелкой родинки. И Эйвондейл бесился каждый раз, когда майор спал с кем-то другим. Мужчины, женщины… Это бесило, ему не хотелось делить Макса ещё с кем-то, но ничего поделать с этим не мог. Себя он убеждал, что проблема в том, что эти люди просто пользовались плодами его трудов, но с каждым разом получалось всё хуже. Единственное, что его хоть как-то утешало — близость, заставляющая забыть ревность и наполняющая энергией. — Профессор, вы меня совсем не слушаете!.. — Простите, герр майор, — Эйвондейл и сам не понял, как провалился слишком далеко в воспоминания, но ответил ровно и твёрдо. — Проверка достаточно сложная, поэтому я слушал вас не очень внимательно. Но всё в порядке, имплант, отвечающий за чувствительность, не повреждён. Но впредь будьте аккуратнее. Осталось проверить на практике, нет ли повреждений в других местах. С тихим вздохом закрыв «крышку», защищавшую мозг пациента, Непьер поднялся. «Контроль, Эйв, контроль, — мысленно уговаривал себя учёный, любуясь почти по-кошачьи грациозным движением, которым Монтана поднялся с кресла. — Не теряй грёбанный контроль». — Хорошо, Эйвондейл, — согласился Монтана. — Пройдём в ваш кабинет? — Да, — как зачарованный, доктор покорно последовал за любимым к неприметной двери на другом конце небольшой лаборатории. Так происходило каждый раз, когда майор всё же удостаивал его вниманием и позволял «причаститься», как это иронично называл Непьер, до сих пор не утративший некоторой религиозности — даже несмотря на выбранную стезю и то, что последние лет шестьдесят занимается сверхъестественным. Последнее, к слову, мало противоречило вере в Бога, но вот первое… В любом случае, доктор был несколько религиозен, пусть и без фанатизма. «Только вот Бог поменялся. И его апостол ведёт меня в рай» — мысль была абсурдна, но очень точно описывала то, что он сейчас чувствовал. Зайдя в кабинет, переделанный под «более детальные осмотры», и выключив камеры нажатием кнопки на пульте, Непьер в нерешительности остановился, любуясь, как Макс с некоторым изяществом снимает одежду, и чувствовал, как становится нечем дышать. — Ну же, профессор… Вам нужно проверить чувствительность всех зон, я прав? Не вижу смысла так долго ждать, — мужчина облизнул толстые губы, заставляя сознание поплыть от нахлынувшего возбуждения. Порой Монтана напоминал ему дешёвую шлюху, но это заводило гораздо сильнее, чем те редкие случаи, когда тот играл недотрогу, заставляя любовника действовать более напористо. Доктор и сам не заметил, как начал жадно целовать майора, с каждым поцелуем спускаясь всё ниже. Губы, шея, плечи, грудь, живот… Ему не хватало воздуха, лёгкие горели, но он продолжал касаться всех чувствительных точек, слыша одобрительные вздохи и чувствуя, как тяжёлые ладони прижимают его крепче. На секунду отстранившись, чтобы жарко поцеловать раскрасневшегося любовника в губы и глотнуть хоть немного воздуха, профессор опустился ниже и нежно обхватил губами синтетическую плоть. Монтана одобрительно застонал и дёрнулся, было, снова схватить за волосы, чтобы войти глубже, но Эйвондейл зафиксировал его запястья по обеим сторонам разведённых бёдер. — Чувствительность… превосходная, — прохрипел майор, подаваясь вперёд, когда Непьер расслабил горло и нагнулся ниже, вжимаясь лицом в его пах. Но профессор не слушал, поглощённый «причастием», и начал работать языком, вылизывая каждый миллиметр чувствительной синтетической кожи. Ему очень хотелось довести командующего до оргазма, показать свою любовь к этому апостолу и заставить того перестать думать о других хотя бы на мгновение. На те жалкие минуты, которые удалось урвать по непонятному капризу Фортуны. Лёгкие горели, в паху уже давно было тесно, слюна вместе с искусственной смазкой стекала по подбородку, пот катился по спине и вискам, но Непьер продолжал. Сейчас не имело значения абсолютно ничего, кроме наслаждения близостью. Кроме попытки умилостивить апостола, снизошедшего до него, простого смертного. Кроме попытки доказать, что никто другой, кроме профессора, не способен дать Монтане истовой, горячей любви. — Эйв… — коротко простонал Максимилиан, задыхаясь от близкого оргазма и сжимая ладони в кулаки так, что искусственная кожа едва не трескалась. — Я сейчас… — М-м-м… — профессор активнее заработал языком, пытаясь ускорить оргазм. Монтана не любил, когда его лишают разрядки в самый последний момент, и мог из-за обиды надолго отказаться от плановых осмотров и техобслуживания кибернетической части лично Непьером. Ассистенты, помощники доктора… но не он сам. Так могло продолжаться неделями, хотя контроль нужен был куда более плотный. Проблему, как ни странно, решила разработка новой синтетической кожи, нервных окончаний и мозгового импланта, позволяющего регулировать чувствительность — от приглушённой до сверхъинтенсивной, сильно выходящей за рамки обычной человеческой и заставляющей майора кончать даже от самого лёгкого прикосновения. Макс напрягся и, громко застонав, излился прямо в горло профессора. Горьковатая жидкость хлынула по пищеводу, заставляя на секунду подавиться, но Эйвондейл был достаточно опытен и смог всё проглотить, не упустив ни капли. И только после этого учёный отстранился и отпустил запястья, а затем поднялся с колен, осоловелым взглядом глядя на раскрасневшегося любовника, томно прикрывшего глаза. Сейчас майор был прекрасен, и это заводило ещё сильнее. Он очень хотел сказать, как любит, рассказать, как ему мало и как ранят другие, влезающие в их отношения. Даже открыл, было, рот, чтобы начать тираду, но Монтана поднял глаза, и все мысли тут же покинули голову профессора, а язык прилип к нёбу. — Я… — жалко выдавил из себя Непьер, отшатываясь. — Чувствительность в порядке? — Всё было превосходно, но… Вы сказали, что проверка нужна полная, не так ли, друг мой? — вновь облизнув губы, поинтересовался майор, а затем повернулся на живот и выгнулся, разводя бёдра. — А вы её не закончили. Тихо выдохнув и выругавшись, Эйвондейл зубами стащил с себя перчатки и достал из кармана халата флакон со смазкой. В глазах плыло, но он всё же заставил себя сосредоточиться и размазал гель вокруг напряжённых мышц, а затем ввёл пальцы, подготавливая. Не то, чтобы это было обязательно: механическое тело, в отличие от живого, было починить куда проще — не нужно ждать срастания тканей, да и крови при разрывах не было. Но Непьер слишком хорошо поработал над искусственными нервными окончаниями, чтобы в один момент всё сломать. Это не только добавило бы работы — профессор и так был завален работой по самые уши последние тридцать лет, с того момента, как удалось чётко выработать «алгоритм» вампиризации и научиться делать не только «пушечное мясо», — но и причинило боль его «апостолу». Поэтому стоило действовать предельно аккуратно и не спешить. — Эйв… — с губ майора сорвался ещё один стон, когда доктор добавил ещё один палец. — Терпение, герр майор… Не стоит спешить, — профессор и сам едва сдерживался, чтобы не наброситься прямо сейчас. — Вас нужно подготовить, чтобы ничего не пришлось чинить. — Ну же… — Монтана был явно недоволен задержкой и стал сам насаживаться на пальцы любовника, желая получить большее, чем неспешная подготовка. И у учёного окончательно сорвало тормоза. Избавившись от штанов, он небрежно нанёс на себя смазку и грубо вошёл, вырвав из горла любовника очередной стон удовольствия. Не осталось вечно предупредительного, робкого и преданного доктора, боящегося причинить боль. Остался только собственник, который каждым жёстким толчком, каждым движением, каждым укусом в шею вбивал в стонущего от неподдельного удовольствия Макса, что он — только его, профессора. И ни одна женщина или мужчина не имеют никакого права быть рядом — только он, знающий это тело до последней родинки. Возможно, завтра утром за грубость будет выговор, как это иногда бывало. Возможно, снова будет общаться, будто ничего не произошло, или будет делать вид, что его не существует. Но это было неважно, потому что сейчас были только они и взаимное удовольствие, рождавшееся где-то в низу живота и готовое извергнуться наружу. — Я… Я люблю тебя, — выдохнул Эйвондейл, сжимаясь в мягкое тело и чувствуя, как оргазм накрывает огненной волной и мир распадается на части. Внешние проблемы, неуверенность, страх — всё сгорело в этом пожаре, оставляя лишь удовольствие, что было намного слаще самой сладкой амброзии.

***

— Вы постарались на славу, профессор, — мягко похвалил его Монтана, когда они уже оделись и сидели в креслах. — Все нервные узлы работают идеально, чувствительность — превосходная. — Спасибо, — за собственную несдержанность было очень стыдно, но похвала мигом подняла упавшее настроение. — Я очень старался всё настроить так, чтобы вы были довольны. И очень рад, что мне это удалось. — Это замечательно, друг мой. А то, знаете, было бы очень неприятно, будь с чувствительностью что-то не так. Но даже если бы и было — я верю, что вы бы справились. — Можете, пожалуйста, повторить, что вы говорили до этого? — негромко попросил учёный, стараясь не подавать вида, что похвала его тронула. — Я сказал, — со вздохом ответил Монтана, — что вам нужно отдохнуть, друг мой. Поехать куда-нибудь в отпуск, подальше от лаборатории. Тем более, что наш батальон уже полностью закончен, если не считать пары мелких штрихов. Может, круиз? Я последние полчаса расписывал отличный круиз, отплывающий через несколько дней из Британии. Три месяца никаких забот и тревог, всё так, как нужно вам. — Но как же… Я не могу доверить вас ассистентам! Они ничего не смыслят… — И именно поэтому мы поедем вместе, — мягко закрыв губы доктора ладонью, промурлыкал Макс. — Мне тоже не помешает расслабиться. А в качестве главного останется капитан. Он хоть и не разговаривает, но способен поддержать железную дисциплину. Соглашайтесь, друг мой… — Хорошо, — паника, захлестнувшая при одной только мысли, что придётся бросить всё, отступила. — Спасибо, герр майор…