Глава 3

23 декабря

День переговоров наступил, холодный и ясный. Утро прошло в почти полной тишине, каждый готовился по-своему. Армин в своей комнате в последний раз просматривал тезисы, его губы беззвучно шевелились. Энни, одетая в свой строгий костюм, молча начищала до блеска пряжку на ремне, ее движения были резкими, точными, как будто она готовилась не к дипломатической встрече. Жан старательно выглаживал галстук, Конни нервно теребил манжеты, Райнер стоял у окна, его массивная фигура была неподвижна, а взгляд устремлен вдаль. Пик проверяла записи в своем блокноте, ее лицо было сосредоточено. Никто не говорил о том, что чувствовали. Их проводил к зданию все тот же господин Ли, на этот раз в сопровождении из стражников в лакированных доспехах. Путь лежал не через шумные рынки, а по широким, почти пустынным проспектам, ведущим к правительственному кварталу. И вот оно предстало перед ними: здание переговорного штаба. Оно не стремилось поразить роскошью или вычурностью. Нет. Оно подавляло иной, гораздо более мощной силой — ощущением немыслимой, многовековой серьезности. Казалось, оно было высечено не из камня, а из самого времени. Темные бронзовые крыши вздымались ярусами, как застывшие волны океана, готовые в любой момент обрушиться. Стены из отполированного до зеркального блеска серого мрамора отражали низкое декабрьское солнце, не давая тепла, лишь холодный, слепящий блеск, от которого хотелось отвести глаза. У входа, по сторонам от широких ступеней, стояли каменные изваяния мифических стражей — не титанов, но существ столь же древних и грозных, с клыками и когтями, их взоры, казалось, пронзали прибывших насквозь. Сама атмосфера вокруг здания была тихой, наполненной лишь шелестом знамен на высоких флагштоках и мерными шагами патрулей. Внутри было немногим теплее в физическом, и абсолютно холодно в психологическом смысле. Просторный вестибюль с высоким потолком был пуст. Их шаги гулко отдавались от мраморного пола. Затем их провели через ряд арок, украшенных резьбой, изображавшей исторические события этой земли — битвы с драконами, подписание договоров, великие стройки. Главный зал переговоров был длинным и узким, напоминая скорее храм или тронный зал. Высокие, узкие окна по бокам пропускали столпы холодного солнечного света, которые падали на синие, глубокого оттенка ковры, заглушавшие шаги. Воздух был густым, неподвижным, пропитанным смесью запахов: дым ладана, тлеющего в массивных бронзовых курильницах по углам; пыль старых свитков и книг; запах воска от полированной мебели; и что-то еще — металлический, холодный запах скрытого напряжения, исходящий от людей. Вдоль стен, на невысоких скамьях, сидели представители пяти восточных держав, входивших в «Союз Восточных Земель». Их одежды были разнообразны, но все строги и богаты: шелковые халаты с вышивкой, парчовые накидки, головные уборы, обозначающие ранг. Их лица были обращены к центру зала, непроницаемые, как маски. Их было не менее пятидесяти человек. И все их внимание, все их холодное, аналитическое любопытство было сконцентрировано на небольшой группе, входящей в зал. Армин шел впереди, безупречный в своем темно-синем парадном костюме, сшитом специально для этой миссии. Его осанка была прямой, шаг — уверенным, но не спешащим. Лицо спокойное, почти отрешенное. Он был центром, щитом и мечом их делегации. За ним, стараясь держать строй, шли остальные. Они чувствовали, как сотни глаз впиваются в их спины, в их лица, оценивая каждый шов на одежде, каждую морщинку, каждое неуверенное движение. Их взвешивали, как товар на рынке, и находили изъяны: слишком молодые, слишком грубые, слишком... чужие. Их разместили за отдельным, достаточно большим столом из темного, почти черного дерева, украшенным тонкой резьбой по краям. Он стоял в самом центре зала, напротив длинного стола, за которым сидела сводная комиссия Союза — десять человек, самых важных. Стулья для них были резными, искусно сделанными, даже удобными. Но почему-то они казались слишком низкими. Может, это была иллюзия, может, тонкий расчет архитекторов. Но факт оставался фактом: сидя, они вынуждены были смотреть на своих оппонентов, возвышавшихся за своим столом на небольшом подиуме, слегка снизу вверх. Это был психологический прием, древний как мир, и он работал. Началось. Церемониальные речи. Представитель старшей державы, немолодой мужчина с лицом, изрезанным морщинами мудрости, а может и высокомерия, поднялся. Его голос, усиленный акустикой зала, звучал мерно, как бой барабана. Бесконечные приветствия на их языке, переведенные синхронно молодым переводчиком с бесстрастным лицом. Благодарности за «визит столь дальней и... необычной делегации». Пожелания «плодотворного диалога и взаимопонимания». Слова были правильными, отточенными протоколом, безупречными. Но интонации, тембр голоса, легчайшие паузы — все это было ледяным. В этих речах не было ни капли тепла, ни искры настоящего интереса. Это был ритуал. Обязательный, как утренняя молитва, и столь же безличный. Затем говорили другие, представители меньших держав. Их речи были короче, но не теплее. Они наблюдали, изучали, и их молчание между речами было красноречивее любых слов. Воздух в зале сгущался, становясь почти вязким от этой тяжелой, непробиваемой формальности. И вот, наконец, старший представитель обвел взглядом зал, слегка кивнул в сторону стола Парадиза и произнес фразу, которой все и ждали. Переводчик четко повторил. — Слово предоставляется главе делегации с острова Парадиз, господину Армину Арлерту. Все головы повернулись к Армину. В зале воцарилась полнейшая, давящая тишина. Армин встал. Казалось, он вырастал на глазах, преодолевая иллюзию низкого стула. Его осанка была прямой, плечи расправлены, но без напряжения. Он не стал сразу говорить. Сначала он обвел взглядом зал, медленно, встречаясь глазами с ключевыми фигурами за столом комиссии, затем скользнул по рядам представителей. Его взгляд был не вызывающим, но и не покорным. Он был открытым, готовым к диалогу Этого мгновения тишины, этого зрительного контакта хватило, чтобы привлечь всеобщее внимание на себя, отвлекая от его товарищей. Потом он начал. Его голос, вначале тихий, хорошо лег в акустику зала, не требуя усилий, чтобы его услышали. Он говорил на их языке, с акцентом, но четко, выверяя каждое слово, каждую интонацию. Речь была плодом бессонных ночей, анализа, отчаяния и надежды. Она была структурированной, логичной, лишенной пафоса, но наполненной искренним, тщательно взвешенным содержанием. Он начал с благодарности за прием, за предоставленную возможность быть услышанными. Затем перешел к сути. Он говорил о мире. Не как об абстрактной идее, а как о практической необходимости для выживания всех народов. Он говорил о сотрудничестве — в науке, в технологиях, в торговле, в культуре. Он подробно, с цифрами и фактами, почерпнутыми из отчетов Хидзуры и собственных исследований, описал ресурсы Парадиза: не только залежи, но и сельскохозяйственные угодья, развивающуюся промышленность, интеллектуальный потенциал молодого поколения, выросшего без завесы Стены. Парень подчеркнул желание Парадиза не оставаться изолированным островом-изгоем, а стать частью мирового сообщества, вносить свой вклад, учиться и делиться тем, что имеется. Он признавал ошибки прошлого. Не туманно, а конкретно: упомянул агрессию народа, как с Марлии, так и с Парадиза, ответную ярость Эрена, весь тот ужасающий цикл насилия, в котором их народ был и жертвой, и палачом. Но он настойчиво, раз за разом, возвращался к ключевому тезису: нынешнее поколение, те, кто выжил и помнит цену, стремится к иному будущему. Они отказываются быть заложниками истории. Они хотят строить, а не разрушать. Он говорил около двадцати минут. За это время в зале не прозвучало ни звука, кроме его голоса и тихого шепота переводчика для тех, кто не владел всё же основным восточным языком. Даже старшие делегаты, сначала смотревшие на него с откровенным скепсисом, стали внимательнее. Они видели не солдата и не фанатика. Они видели аналитика, стратега, человека, который говорит на языке логики и интересов. Его речь была лишена агрессии, но и не была унизительной. Она была достойной. Это было важно. Когда Армин закончил, слегка склонив голову в знак того, что готов к вопросам, в зале воцарилась тишина. В ней чувствовалось размышление, переоценка. Армин медленно сел, позволив себе сделать незаметный глубокий вдох. Его руки под столом были влажными, но он не дрожал. Энни, сидевшая рядом, не повернула головы, но краем глаза видела, как напряглась его челюсть. Она сама чувствовала, как по ее спине пробежала волна адреналина — старый, знакомый отклик на ситуацию, где все зависит от слов, а не от действий. Тишину нарушил скрип стула. Со своего места поднялся старший делегат от крупнейшей державы Союза, тот самый, что открывал заседание. Его звали Цзянь. Он был сухим и жилистым, его лицо было изрезано глубокими морщинами, а глаза, темные и пронзительные, скрывали за веками целые пласты опыта и холодной расчетливости. Его движения были медленными, полными неоспоримого авторитета. Он поправил рукав своего темно-зеленого парчового халата и обратился к Армину. Переводчик приготовился. — Господин Арлерт, — начал Цзянь, и его голос был сухим, как осенняя листва, без единой эмоциональной вибрации. — Ваши слова... обнадёживают. Он сделал небольшую, но многозначительную паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе и обесцениться. В его интонации не было ни капли того, о чем он говорил. Это была формальность, ширма. — Однако слова - это ветер. Их может унести первым же порывом реальности. История вашего народа - это не слова. Это действия, — Он произнес последнее слово с особой весомостью, отчеканивая каждый слог. — Действия, полные неконтролируемой агрессии. Чудовищной, непостижимой силы, обращённой против... всего живого, против самого порядка вещей в этом мире. Зал замер. Все взгляды снова приковались к столу парадизской делегации, ожидая реакции. Армин сидел неподвижно, его лицо было внимательным, почти учтивым, но в его глазах что-то замерло. Цзянь продолжил, его голос стал чуть тише, но от этого только опаснее. — Как мы, представители народов, которые строили свою цивилизацию тысячелетиями, ценой мира и стабильности, можем быть уверены, что за вашими, безусловно, красноречивыми мирными намерениями не скрывается та же самая чудовищная сущность? Что вы, получив доступ к нашему миру, к нашим знаниям, к нашим ресурсам... не выкинете нечто подобное снова? Он произнес глагол «выкинете» с особой, ядовитой интонацией, с легким пренебрежительным оттенком, как говорят о неконтролируемой детской истерике, о вспышке гнева у неразумного дикаря. Это слово, такое простое и уничижительное, прозвучало громче любого обвинения. Оно сводило всю трагедию, всю сложность их истории к примитивной, животной вспышке. Удар пришелся точно в цель. Райнер, сидевший с каменным, непроницаемым лицом, под столом сжал кулаки так, что костяшки побелели. По его телу прошел едва заметный спазм, как будто его ударили. Это слово «выкинете» отозвалось в нем эхом всех его собственных кошмаров, всей его вины. Он чувствовал, как знакомый, липкий стыд поднимается по горлу. Конни, сидевший рядом, буквально замер, перестав дышать. Его глаза, широко раскрытые, были полны боли и гнева. Он смотрел на старика Цзяня, и ему хотелось кричать, протестовать, но он был скован протоколом и страхом все испортить. Жан ощутил знакомый, тошнотворный холодок в животе — тот самый, что бывал перед самыми страшными боями. Его лицо осталось неподвижным, даже надменным, но внутри все сжалось. Это было именно то, чего они боялись: не анализа, не дискуссии, а приговора, вынесенного заранее, на основе самых ужасных страшилок. Пик стиснула зубы, ее аналитический ум лихорадочно работал, пытаясь найти слабое место в этой риторике, но она понимала, что логика здесь бессильна против глубоко укорененного страха. И только Энни не изменилась внешне. Она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, ее голубые глаза были устремлены на Цзяня. В них не было ни гнева, ни страха. Была лишь холодная, абсолютная ясность. Она видела тактику: демонстративное неуважение, провокация, попытка вывести их из равновесия, заставить сказать или сделать что-то, что подтвердит все стереотипы. Девушка перевела взгляд на Армина, ожидая его ответа. Ее собственная рука лежала на коленях, совершенно расслабленная. Но внутри она была готова ко всему. Потому что теперь все зависело от того, что скажет он. И как он это скажет. Когда он заговорил, его голос был по-прежнему ровным, но в нем появилась чуть более твердая, металлическая нотка. — Уважаемый господин Цзянь, — начал он, — я понимаю ваши опасения. Они закономерны, если судить по тем... действиям, что вы упомянули. Однако ключевое различие между прошлым и настоящим в контроле. Тогда сила была стихийной, подпитываемой отчаянием и невежеством. Сегодня мы предлагаем прозрачность. Мы готовы к любым формам международного наблюдения за нашими... оставшимися ресурсами и разработками. Он говорил осторожно, избегая прямого упоминания всех возможных военных технологий. Его ответ был умным, дипломатичным. Он не оправдывался, а предлагал решение. Но атмосфера в зале уже накалилась. Цзянь лишь хмыкнул, как бы отмечая для себя этот ход, и откинулся на спинку стула, передавая эстафету другим. Его каменное лицо выражало скептицизм. Слово взяла представительница другой, средней по влиянию державы. Это была женщина лет пятидесяти, с гладко зачесанными в тугой узел седыми волосами и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Ее взгляд был жестким, пронзительным, лишенным даже тени нежности. Она говорила, не вставая, ее голос был низким и ровным, как полозья саней по льду. — Господин Арлерт, вы говорите о контроле и прозрачности сейчас. Но позвольте напомнить вам, и всем нам, контекст, — начала она, и ее слова падали в тишину, как капли ледяной воды. — Ваш остров, Парадиз, веками был загадкой. А загадка, о которой ходят лишь пугающие слухи, - это угроза по определению. Вы не просто были изолированы. Вы были источником страха для всего цивилизованного мира. И теперь, после демонстрации той самой... титановой мощи, легенды о которой еще долго будут будоражить умы, вы внезапно появляетесь здесь с предложением «дружить»? Она произнесла последнее слово с легкой, убийственной иронией. — Где логическая цепочка? Где эволюция? Где те шаги, которые обычно ведут от вражды к осторожному сближению? У нас их нет. Есть пропасть, и вы предлагаете нам перепрыгнуть через нее, поверив на слово. У вас была сила, сокрушавшая континенты. Где гарантии — не слова, а железные, неопровержимые гарантии, — что эта мощь не вернется? Что она не будет направлена против нас в тот день, когда мы, доверившись вашим речам, опустим щиты и распахнем ворота? Ее вопрос висел в воздухе, тяжелый и неудобный. Он бил в самую суть. Они не проходили длинный путь дипломатического сближения. Они явились из тьмы после акта невероятного насилия и теперь просили доверия. Это было абсурдно с точки зрения любой традиционной политики. Армин чувствовал, как под его тщательно выстроенной логикой начинает расходиться лед. Он открыл рот, чтобы ответить, предложить поэтапное разоружение под контролем комиссии, но его опередили. С места поднялся третий делегат, представлявший одну из самых динамично развивающихся, амбициозных держав Союза. Мужчина молодой, лет тридцати пяти, с гладко выбритым лицом и умными, быстрыми глазами. В его осанке читалась энергия, даже агрессия, тщательно облеченная в дипломатические формы. Он не стал ждать формального предоставления слова, его поддержал кивок председателя. — Коллега озвучила ключевой вопрос о гарантиях, — начал он, и его голос был гладким, почти дружелюбным, но в этом дружелюбии таилась опасность. — Но я бы хотел копнуть глубже. Вы, господин Арлерт, и ваши... товарищи, — он жестом указал на всю их группу, — вы все время говорите от имени «народа Парадиза». От имени его отчаяний, его стремления к миру. Но позвольте спросить: кто вы сами? Кто эта элита, которая представляет свой народ здесь, в этом зале? — Он сделал театральную паузу, давая всем оглядеть их. — Часть из вас - солдаты. А рядом - воины. И те, и те - люди, прошедшие через жесточайшие войны. Вы сражались против титанов, против Марлии, и, как я понимаю из доступной информации, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было тепла, — даже друг против друга в определенный момент. Вся ваша идентичность, весь ваш опыт сформированы конфликтом. Насилием. Так можете ли вы вообще мыслить категориями мира? Или ваш «мир» — это просто перемирие, пауза, необходимая для перегруппировки сил? Не является ли сама ваша природа, природа солдата, непреодолимым барьером для подлинного, длительного урегулирования? Этот удар был тоньше и опаснее. Он бил не в политику, а в психологию. В их личную, выстраданную идентичность. Он ставил под сомнение саму их способность быть миротворцами. Он намекал, что они — продукт насилия, а значит, несут его в себе как неизлечимую болезнь. Райнер почувствовал, как его горло сжимается. Жан стиснул зубы до боли. Конни опустил взгляд, чувствуя, как на него накатывает волна стыда за свое прошлое, за все те бои. Даже Пик, всегда уверенная в своей аналитической позиции, почувствовала укол. Они были солдатами и войнами. Это был факт. И этот факт теперь использовали как оружие против них. Вопросы сыпались один за другим, как удары отточенных лезвий, обернутых в тончайший шелк процедурной вежливости. Их тыкали носом в их собственное прошлое, в их «проклятую» кровь эльдийцев, в самую суть того, что они есть: носителей страшного наследия, обладателей силы, которая пугала даже их самих. Давление было не грубым, не крикливым. Оно было удушающим. Они сидели не за столом переговоров, а в аквариуме, а со всех сторон по стеклу методично, ритмично стучали, наблюдая, как они мечутся внутри, пытаясь найти выход, которого не было. Армин парировал, как мог. Он говорил о том, что опыт войны — это не клеймо, а урок, который учит ценить мир больше всего на свете. Он приводил примеры других наций, где военные становились миротворцами. Он снова и снова возвращался к идее взаимной выгоды, к экономическим и научным проектам, которые могли бы стать мостом через пропасть недоверия. Он предлагал создание совместных комиссий, обмен студентами, культурные программы. Его аргументы были разумны, логичны, построены на данных. Но они разбивались о глухую, гранитную стену фундаментального, укорененного в веках страха и предубеждения. Его слова не достигали цели. Они отскакивали, как горох от брони. Первый этап переговоров, который по плану должен был стать общим знакомством и наметкой тем для дискуссии, превратился во что-то иное. Это была не дискуссия. Это была изощренная, холодная обструкция. Их не слушали, чтобы понять. Их слушали, чтобы найти новые слабые места, новые точки для атаки. Каждая их попытка продвинуться вперед наталкивалась на новый, заранее подготовленный барьер из исторических обид, философских сомнений и откровенных оскорблений, приправленных безупречным протоколом. Солнечные столпы из окон медленно смещались по синим коврам, отмечая течение времени, которое работало против них. Воздух в зале, и без того тяжелый, стал невыносимым. Они задыхались не от нехватки кислорода, а от осознания того, что все их надежды, вся их тяжелая работа, могут разбиться здесь, в этом зале, о слова, сказанные с ледяным, непреодолимым презрением. Армин продолжал говорить, его лицо было бледным, но собранным, но внутри он уже чувствовал, как трещит по швам тщательно выстроенный план, и понимал, что им нужен не просто следующий аргумент. Им нужно чудо.

...

Обратный путь в сопровождении все того же бесстрастного господина Ли был похож на похоронную процессию. Они шли по тем же пустынным проспектам, но теперь зимний свет казался не ярким, а выжигающим, обнажающим их неудачу. Каменные стены зданий давили, а редкие прохожие, бросавшие на них быстрые взгляды, казались уже не просто любопытными, а оценивающими, знающими об их провале. Никто не произнес ни слова. Даже Конни, обычно такой болтливый, молчал, уткнувшись взглядом в спину впереди идущего Жана. Его плечи были ссутулены, руки засунуты глубоко в карманы. Жан шагал резко, почти грубо, его лицо было искажено гримасой сдерживаемой ярости. Райнер двигался тяжело, как будто каждый шаг давался ему с огромным усилием. Пик шла, стиснув зубы, ее ум, вероятно, лихорадочно прокручивал каждую реплику, каждый жест, ища, где они допустили ошибку, но находя лишь безупречно выстроенную стену отчуждения. Энни шла рядом с Армином, не глядя на него, но всем своим существом чувствуя его напряжение, которое излучалось от него, как холод. Сам Армин сохранял внешнее спокойствие, его лицо было бледным, но бесстрастным, только в уголках губ залегла глубокая, уставшая складка. Только когда массивная деревянная калитка их дома закрылась за ними с глухим, окончательным стуком, отсекая внешний мир с его холодными взглядами и холодной вежливостью, лед молчания начал трескаться. Они вошли в общий зал, и первым действием Райнера было с силой скинуть с себя парадный пиджак и швырнуть его на ближайший стул. Ткань тяжело шлепнулась, нарушая тишину. — Знакомое чувство, — хрипло проговорил он, не глядя ни на кого, растирая ладонью лицо. Его голос звучал глухо, устало. — Сидишь и слушаешь, как тебя, твоих близких, называют монстрами. Ожидаешь, что вот-вот объявят вердикт и отправят в клетку. Только теперь... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула злая, горькая искра, — теперь не кричат. Не орут. Не тычут пальцами. Говорят вежливо. С каменными лицами. С едва уловимой... снисходительной улыбочкой! От этого еще противнее. Еще... унизительнее. Он произнес последнее слово с таким отвращением, что Конни невольно вздрогнул. Жан, стоя у печи и безуспешно пытаясь разжечь в ней огонь, резко стукнул щипцами по чугунной стенке. Звонкий удар прозвучал выстрелом. — Абсолютно не понимаю, нахрена вообще наш визит одобрили, если относятся как к прокаженным, — мрачно выдохнул он, отбрасывая щипцы. — Зачем было тратить время, своё и наше? Чтобы показательно унизить? Они смотрят на нас, а я уже вижу, как они там, за своими каменными лицами, представляют, во что... во что мы могли бы превратиться. Им не люди интересны, Арлерт, — он бросил взгляд на Армина, все еще стоящего у окна. — Им титаны больше кажется интересны! Мифические чудища с острова демонов. Мы для них — не делегация. Мы — экспонаты в музее ужасов. И клали они большой, жирный болт на то, что вся их Международная коалиция, вся эта бюрократическая машина признала факт: мы больше не можем превращаться. Что угроза, в ее физическом виде, ликвидирована. Им приятно видимо самим бояться. Им удобно так нас видеть! Пик, опустившись на циновку у стола, молча кивала, обхватив себя за плечи, как будто ей было холодно. Она не смотрела ни на кого, ее взгляд был прикован к узору на татами. — Они не анализировали наши предложения, — тихо сказала она. — Они анализировали нас. Как угрозу. Каждое наше слово они пропускали через фильтр: «Чем это опасно?». Любая инициатива, даже самая мирная, рассматривалась как потенциальный троянский конь. Их вопросы были не для прояснения, а для подтверждения их заранее составленного негативного тезиса. Ее голос был ровным, профессиональным, но в нем слышалась глубокая усталость и разочарование. Энни не участвовала в разговоре. Она молча пошла на кухню. Ее движения там были не плавными, а резкими, точными, почти агрессивными. Она с силой поставила на плиту чайник, громко открывала шкафчики, доставая чашки. Каждый звук был отголоском ее внутреннего состояния. Она ловила себя на том, что ее пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, а в груди клокочет холодная, знакомая ярость. Ей, честно, очень бы хотелось врезать. Не просто ответить, а физически врезать каждому из этих вежливых, надменных делегатов в том стерильном, душном зале. Чтобы их безупречные прически растрепались, чтобы кровь пошла из носа, чтобы они наконец увидели в ней не потенциального титана, а просто человека, которого довели до предела. Но она знала, что это было бы худшим, что они могли сделать. Это лишь подтвердило бы все их обвинения. Поэтому она лишь с силой давила на ручку чайника, пока суставы не побелели, и варила чай. Армин слушал их, стоя у окна и глядя в их маленький, замерзший садик. Его спина была напряжена, плечи подняты. Он слышал каждое слово. И знал, что они правы. Каждое их чувство, каждая горькая реплика — были зеркалом его собственных переживаний. Он тоже чувствовал это унизительное снисхождение. Он тоже видел, как их слова разбивались о стену предубеждения. Он тоже чувствовал ярость, беспомощную и всесокрушающую. Но он не мог позволить себе этого. Он — лидер. Он должен был быть выше этого. Его роль — не дать волю эмоциям, а найти выход из тупика. Его товарищи могли позволить себе выплеснуть горечь, злость, отчаяние. Он должен был переварить это все внутри, превратить в новый план.

...

Время шло, медленно и тягуче. Вечер опустился на дом, принеся с собой не уют, а тяжелое, давящее молчание. Каждый пытался справиться с гнетущим осадком по-своему. Конни ушел в свою комнату и включил там портативный патефон с какой-то громкой музыкой — попытка заглушить внутренний шум внешним. Жан отправился в сарайчик позади дома, где, по слухам, хранились дрова и инструменты, и начал что-то яростно чинить или просто колоть дрова — ритмичные удары топора доносились с перерывами, выговаривая его злость. Райнер заперся у себя, и из-за двери не доносилось ни звука; возможно, он просто сидел в темноте, переживая в сотый раз свои личные страхи, разбуженные сегодняшним заседанием. Пик устроилась в общем зале с книгой по истории Восточных земель, но ее взгляд скользил по страницам, не цепляясь за слова, а лицо было напряжено. Армин дольше всех пробыл внизу, делая вид, что изучает бумаги, но вскоре и он ушёл к себе. Свет в его комнате не зажигался. Энни ждала. Она прошла по коридору, прислушиваясь к звукам из-за дверей: музыка Конни, тишина из комнаты Райнера, равномерное постукивание из сарая. Она подошла к двери Армина, не стала стучать. Просто сдвинула ее и вошла. Комната была погружена в полумрак. Единственным источником света была луна, полная и холодная, пробивавшаяся через бумажные сёдзи. Она рисовала на татами бледные, призрачные прямоугольники и выхватывала из темноты силуэт, сидящий на стуле у окна. Армин не работал. Он просто сидел, откинувшись на спинку, совершенно неподвижный, смотря в ночь. Его профиль был резким на фоне лунного света, но в его позе читалась не решимость, а глубокая, всепоглощающая усталость. — Я не знаю, как правильно, Энни. Его голос прозвучал внезапно в тишине, негромко, хрипловато от долгого молчания. Он не обернулся, продолжая смотреть в окно, как будто говорил с призраками в саду. — С одной стороны... логика, стратегия, весь наш анализ говорит одно: мы должны показать себя сильной, уверенной в себе державой. Не жалкими просителями, вымаливающими место под солнцем, а равноправными партнерами, с которыми нужно считаться. У нас есть ресурсы, есть технологии, есть воля к миру. Мы должны вести себя соответственно. Иначе нас просто сомнут, используют и выбросят. Любая уступка, любая слабина будет воспринята как признак слабости и... подтверждение их правоты о нашей «неполноценности». Он замолчал, и в тишине было слышно его ровное, чуть учащенное дыхание. Потом он продолжил, и его голос стал тише, потеряннее. — Но любая демонстрация этой самой силы, даже словесная, даже просто твердость в ответ на их провокации... будет немедленно, мгновенно истолкована в их парадигме. Как подтверждение их самых глубоких страхов. «Смотрите! - скажут они. - Они агрессивны! Они заносчивы! Они не могут контролировать свои амбиции! Все так, как мы и думали!» Мы попадаем в ловушку. Любое наше действие будет использовано против нас. Сила — подтверждает их страх. Слабость — подтверждает их презрение. Он медленно обернулся к ней. Его лицо в лунном свете было почти прозрачным. Тени под глазами казались синяками. И в его глазах, обычно таких ясных, она увидела отражение его внутренней борьбы, боли, той которая терзала его с начала переговоров. Он не скрывал этого теперь. Армин снял перед ней маску лидера, стратега, дипломата. Перед ней был просто Армин - уставший, запутавшийся, загнанный в угол человек, который видел все ходы и все тупики и не знал, куда сделать следующий шаг. — С другой стороны, — прошептал он, и в его голосе прозвучала горечь, — просто сидеть и терпеть... Это ведь не вариант. Сидеть и слушать эти... изощренные оскорбления. Этакое моральное, интеллектуальное избиение. Это унизительно не только для нас лично. Это унизительно для всего Парадиза, для всех, кто послал нас сюда с надеждой. Это подрывает наш авторитет изнутри, разрушает нашу веру в себя. И это, что самое опасное, дает им понять, что на нас можно давить. Что мы стерпим. Что наша «миролюбивость» — это синоним слабости. Они будут давить все сильнее, пока мы не сломаемся или не взорвемся. Но если мы дадим жесткий, резкий отпор, если позволим себе сорваться, ответить тем же... мы рискуем сорвать все. Потерять даже тот призрачный шанс, который, возможно, еще есть... Энни, как ты думаешь, где та грань? Где тот единственный, правильный ход, который не будет ни слабостью, ни агрессией? Который заставит их увидеть в нас людей? Армин не ждал от нее ответа. Он не ждал готового решения. Он просто выкладывал наружу тот хаос, что царил у него внутри, потому что больше не мог носить его в одиночку. Энни слушала. Она стояла оперевшись на стену и ее лицо, освещенное тем же лунным светом, было спокойным. Она видела его боль, его замешательство, и в этом не было для нее ничего нового. Она видела его таким и раньше — после особенно тяжелых потерь, после принятия невозможных решений. Энни подошла к нему. Ее шаги был беззвучны на татами. Она села рядом, так что их плечи почти соприкасались. Она смотрела не на него, а туда же, в окно, на лунный свет в саду. Потом ее рука, лежавшая на колене, медленно поднялась. Леонхарт не обняла его, не коснулась лица. Она просто положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на подлокотнике и сжатой в тугой, нервный кулак. Ее пальцы, прохладные и сильные, мягко обхватили его костяшки, не разжимая, а просто покрывая их. Ее прикосновение было нежным. Оно словно говорило: « Ты не один». Армин вздрогнул от прикосновения, его кулак под ее ладонью постепенно, очень медленно начал разжиматься. Напряжение в его спине, в плечах, казалось, не ушло, но оно перестало быть таким острым.

...

Утро 24 декабря не принесло облегчения. Провал первого этапа переговоров висел в воздухе дома тяжелым грузом. Завтрак прошел в гнетущем молчании, каждый был погружен в свои мысли, и даже попытка Жана завести разговор о погоде провалилась, наткнувшись на односложные ответы. Им нужно было что-то сделать. Сидеть в четырех стенах и пережевывать поражение было невыносимо. К счастью, город сам предложил отвлечение. С самого утра с улиц доносился нарастающий гул — не обычный городской шум, а особое, праздничное оживление. Звонили колокольчики, играла где-то далекая музыка, воздух был пропитан сладкими запахами выпечки и жареных орехов. Центральная площадь и прилегающие улицы превратились в огромную ярмарку, готовящуюся к Новому году. Решение пришло само собой, без слов. После завтрака, почти одновременно, они начали собираться. Это был молчаливый сговор: нужно выйти. Нужно увидеть, что жизнь продолжается, что мир не ограничивается стенами того переговорного зала. Нужно, хотя бы на время, забыться. Ярмарка встретила их оглушительной волной звуков, красок и запахов. После тишины их дома и ледяной тишины зала заседаний этот хаос был почти болезненным, но и очищающим. Здесь не было места высокомерным взглядам и изощренным оскорблениям. Здесь царила простая, шумная, по-настоящему домашняя суета. Отцы с серьезными лицами несли на плечах смеющихся детей, указывая на гирлянды и игрушки. Матери, закутанные в яркие платки торговались с продавцами за связки мандаринов, пахнущих солнцем, или за куски праздничного кекса. Повсюду сновали Санты, не такие, как на Западе, а в причудливых, расшитых золотом одеяниях и масках, похожих на добрых духов, они раздавали детям леденцы в форме дракончиков, рыб и зайцев. Воздух дрожал от смеха, криков торговцев, музыки уличных флейтистов и барабанщиков. Этот мир был живым, теплым, настоящим. И он, что самое важное, совершенно не интересовался ими. Они были просто частью толпы, странными чужеземцами, но не более того. Это было освобождением. Группа постепенно рассредоточилась, подчиняясь течению людского потока. Конни и Жан сразу же устремились к рядам с едой, их спор о том, что попробовать первым, уже доносился оттуда. Райнер, с непривычной мягкостью в глазах, наблюдал за детьми, катающимися на маленьких деревянных санках с ледяной горки. Армин шел чуть позади, его взгляд скользил по лицам, по улыбкам, впитывая эту нормальность, как противоядие. Энни шла рядом с Пик, ее обычная настороженность слегка притупилась под напором этого всеобщего веселья. Они свернули в ряд, где торговали не едой, а безделушками, тканями, украшениями. Здесь было чуть тише. И именно здесь Энни с Пик, отстав от Армина на несколько шагов, засмотрелись на одну лавку. Она была крошечной, заставленной изящными деревянными шкатулками, но на переднем плане, на бархатной подушке, лежали женские мелочи. Не броские, а утонченные. Деревянные заколки для волос, украшенные из перламутра, образующей узоры в виде цветущих веток или летящих птиц. Шелковые ленты нежных, пастельных оттенков с вышитыми золотой нитью иероглифами, означающими, вероятно, «счастье» или «долголетие». Крошечные флакончики для духов из матового стекла с пробками, обмотанными красной нитью. Пик, склонив голову набок, комментировала качество резьбы на одной из заколок. Энни молча слушала, ее взгляд задержался на одной из лент — цвета морской волны, с вышитым серебристым журавлем. Ее пальцы, спрятанные в карманах, непроизвольно пошевелились. Она мысленно примерила эту ленту к своим распущенным волосам, которые она носила так редко... И в этот момент она почувствовала на себе чей-то взгляд. Не быстрый, скользящий взгляд прохожего, а пристальный, знакомый. Она обернулась. Армин стоял в паре шагов, немного в стороне от потока людей. Он не подошел, не окликнул их. Он просто смотрел, именно на нее. На ее лицо, в котором, возможно, на мгновение промелькнуло что-то кроме привычной сдержанности — отблеск того самого детского, забытого любопытства, которое она сама в себе подавляла. В его глазах мелькнуло быстрое, острое понимание. И следом — что-то удивительно теплое, мягкое, почти нежное. Энни словно обожгло. Она тут же, резко, нахмурилась, и ее лицо снова застыло в привычной ледяной маске. Она отвернулась от прилавка, как будто ее поймали на чем-то постыдном. — Пойдем, — коротко бросила она Пик, уже делая шаг прочь, — тут нечего смотреть Ее голос прозвучал резче, чем нужно. Она чувствовала, как жар разливается по ее щекам, и ненавидела себя за эту реакцию. За то, что он это увидел. И в этот самый момент, когда напряжение от этого молчаливого обмена взглядами еще висело в воздухе, с соседнего переулка, заставленного лотками, донесся крик. Не обычный детский визг, а пронзительный, полный настоящего, леденящего душу ужаса: «Титаны!» Реакция была мгновенной и абсолютно инстинктивной. Вся их группа, даже рассредоточенная, вздрогнула как один организм. Сердца, только что спокойно бившиеся в такт праздничной суете, заколотились с бешеной силой, подпрыгнув к самому горлу. Взгляды метнулись, мгновенно находя друг друга в толпе. Адреналин, горький и знакомый, хлынул в кровь. Прошлое налетело на них внезапной, удушающей волной.

Как? Какого черта? Где?

Но прошло буклаьно пару секунд и они увидели. Из-за угла, визжа и смеясь, выбежали трое мальчишек лет 8-10. Один из них, самый рослый, размахивал над головой раскрашенной картонной книжкой с яркими, гротескными рисунками. Он кричал, изображая монстра: — Вот они, смотри, на картинке! Большие и страшные! Р-р-р-р! Я титан, бегите! Двое других с визгом удирали от него, оглядываясь с восторгом и страхом, присущим детским играм. Они носились между лотками, их крики тонули в общем гуле ярмарки, ни для кого, кроме них, не неся никакого смысла. Группа с Парадиза смотрела на эту сцену. Постепенно, мучительно медленно, напряжение начало спадать. Кулаки разжимались. Дыхание выравнивалось. Но в глазах у каждого осталось что-то потустороннее — смесь стыда, боли и горькой иронии. Их величайший кошмар, реальность, пережитая в крови и поте, ставшая причиной их страданий и миссии, здесь, в этом далеком мире, была всего лишь... картинкой в книжке. Сюжетом для детской игры в догонялки. Мальчишка с книжкой, изображая титана, с ревом набрасывался на своих друзей, те с визгом разбегались, потом снова сбивались в кучку, чтобы снова разбежаться. Их крики были полны азарта, того чистого, неомраченного страха, который бывает только в игре, когда знаешь, что опасность ненастоящая.