Глава 4

25 декабря

Зал переговоров выглядел точно так же: те же холодные мраморные стены, те же синие ковры, те же ряды бесстрастных лиц вдоль стен. Однако, атмосфера в нем была иной. Не теплее, но изменившейся. Откровенная обструкция, казалось, уступила место чему-то более структурированному. На лицах старших делегатов читалась деловая сосредоточенность. Когда вошла делегация Парадиза, их встретили не просто молчаливым созерцанием, а легкими, формальными кивками. Это уже было что-то. Открыл заседание, как и в прошлый раз, старейшина Цзянь. — Уважаемые коллеги, — начал он своим сухим, безжизненным голосом. — Первый раунд наших дискуссий позволил... ознакомиться с позициями. Я полагаю, пришло время перейти от общих деклараций к конкретике. Время прояснить позитивные стороны возможного взаимодействия и максимально конкретизировать потенциальные выгоды от объединения нашими усилиями. Он произнес это с таким видом, будто объявлял о великой милости. В его словах звучал намек на прогресс, на движение вперед. У Армина, занявшего свое место, на мгновение мелькнула слабая искорка надежды Может, их достойное поведение, несмотря на провокации, что-то изменило? Очень скоро эта надежда была растоптана. Оказалось, что «конкретика» и «выгоды» - это были просто новые термины для старого поведения. Как только формальная часть была закончена, представители держав, начиная с самой младшей по рангу, стали один за другим выдвигать свои «предложения». И каждое из этих предложений было отточенным кинжалом, прикрытым дипломатическими формулировками. Первым заговорил делегат от приморской державы, молодой человек с острым взглядом. Он говорил о «необходимости построения доверия». А конкретно - о «режиме максимальной прозрачности». Что выражалось в предложении о допуске международных инспекторов из комиссии Восточного Союза в любую точку Парадиза в любое время, без предварительного уведомления, для проверки «соблюдения режима нераспространения опасных технологий». Армин едва сдержал вздох. Это был откровенный удар по суверенитету. Полный, беспрепятственный доступ ко всему, включая, вероятно, и те немногие военные объекты, что они имели для самообороны. Следующий, представитель горной конфедерации, развил тему. Он заговорил о «гарантиях безопасности для всех народов региона». Под этими гарантиями подразумевалась «добровольная» передача всех технологических наработок, так или иначе связанных с подавлением или контролем над «титанической силой», он тщательно избегал слова «эльдийцы», в распоряжение международного. —...чтобы знания, способные причинить вред, находились под коллективным контролем цивилизованного мира, а не в руках одной... стороны, — плавно закончил он. Третий выдвинул идею о «стабилизации и нейтрализации потенциально конфликтных зон». На практике это означало создание на территории Парадиза, в стратегически важных точках, порты, места добычи ресурсов, «нейтральных зон» под совместным управлением. Но состав «совместного» управления, судя по всему, должен был быть сформирован в основном из представителей держав Восточного Союза. —... нужно исключить саму возможность использования этих объектов в агрессивных целях, — пояснил делегат с кроткой улыбкой. Каждое такое «предложение» было тщательно обернуто в красивую, благообразную фразу о «взаимном доверии», «коллективной безопасности», «процветании». Но суть была ясна как день: полное обезоруживание, потеря суверенитета, превращение Парадиза в подконтрольную, полуколониальную территорию. Армин слушал, делая заметки, его лицо было сосредоточенным, но внутри все холодело. Они не хотели партнерства. Они хотели капитуляции на их условиях. А затем тон дискуссии сменился. Слово взяла госпожа Лань, представительница одной из самых влиятельных, консервативных держав. Она была женщиной лет шестидесяти, с лицом, которое могло бы быть добрым, не будь ее глаза такими холодными и оценивающими. Она говорила медленно, сладковатым, медовым голосом, который контрастировал с ее ледяным содержанием. — Коллеги, коллеги, — завела она, обводя зал взглядом. — Все эти технические детали, эти зоны, инспекции... Это важно, безусловно. Но давайте не забывать о сердцевине проблемы. О корне. Мы говорим о гарантиях. Гарантии, гарантии..., — Она протянула слово, заставляя его звучать почти насмешливо, — Все ваши, господин Арлерт, красивые слова о мире - всего лишь слова. Бумага. Чернила. Но как нам, простым людям, сидящим здесь, гарантировать, по-настоящему гарантировать, что в один момент, скажем, под влиянием стресса, гнева, отчаяния... вы или кто-то из ваших не... преобразуется? Что та самая сила, что дремлет в вашей крови, не проснется вновь? Ее взгляд, томный и тяжелый, медленно проплыл по их рядам. Он задержался на Райнере, на его массивных плечах, словно представляя, во что они могут превратиться. Скользнул по Пик, оценивая ее собранность как потенциальную угрозу. Затем перешел к Энни. И остановился. — Ведь вы, — продолжила госпожа Лань, и ее голос стал чуть тише, интимнее, отчего слова звучали еще ядовитее, — вы сами - ходячие напоминания о той угрозе. Каждый из вас, носящих в себе отголоски прошлого. Бронированный титан. Колоссальный титан. Носитель..., — Она сделала искусную, театральную паузу, давая всем в зале вспомнить соответствующие титулы и ужасы, с ними связанные. Ее глаза, буравящие, уперлись в Энни. — ...Женской особи. Насколько нашей делегации известно, она, в своё время, перебила немало ваших же людей. Солдат. Возможно, даже друзей. Скажите, господин Арлерт, — она повернулась к Армину, и в ее взгляде читалось притворное, сладкое любопытство, — вам не страшно? Сидеть рядом с таким... существом? Не страшно, что в какой-то момент... ваша кровь, её кровь, прежние инстинкты, натура... вцепятся и в вас? Что эта милая, хрупкая внешность окажется обманкой? В зале воцарилась тишина. Но не та, что бывает от неожиданности. Это была густая, липкая, тягостная тишина всеобщего ожидания. Все знали, что это был удар ниже пояса. Не просто дипломатический выпад, а откровенная психологическая пытка. Расчет был ясен: посеять сомнение, страх, расколоть их изнутри, задеть самые старые, незаживающие раны, выставить их внутренние демоны на всеобщее обозрение. Даже если они не могли больше превратиться. Ведь в правду, гарантий не было, что их кровь больше не даст знать о себе... Это была игра на публику, призванная показать их не как единую делегацию, а как сборище опасных, нестабильных существ, которые в любой момент могут обратиться и друг против друга. Армин замер. Его рука, державшая карандаш, остановилась над бумагой. Он чувствовал, как по его спине пробегает ледяная волна ярости и беспомощности. Он видел, как напряглись Жан и Конни, как Райнер, сидевший прямо, будто окаменел. Пик сжала губы. Но больше всего он чувствовал напряжение, исходящее от Энни, сидевшей рядом. Она не двинулась с места. Ее спина была идеально прямой, руки лежали на столе, пальцы не дрожали. Ее лицо, обращенное к госпоже Лань, было абсолютно бесстрастно. Она смотрела прямо перед собой, но ее взгляд был пустым, невидящим, будто она ушла глубоко внутрь себя, в ту крепость, которую строила годами, чтобы пережить именно такие моменты. Она была готова к этому. Она всегда была готова к тому, что ее прошлое используют как оружие против нее. Но слышать это здесь, в этом зале, обращенным к Армину... это было особой, изощренной пыткой. Тишина в зале была не просто отсутствием звука. Все взгляды были прикованы к Армину. Ждали его реакции на этот личный укор. Как он ответит? Будет ли оправдываться? Униженно просить прощения за их существование? Или сорвется, подтвердив все их опасения о неконтролируемой ярости эльдийцев? Госпожа Лань смотрела на него с легкой, едва заметной улыбкой удовлетворения, будто кошка, играющая с мышью. Она добилась своего — вывела его из равновесия, заставила сосредоточиться не на стратегии, а на эмоциях. Армин молчал. Секунды растягивались в вечность. Он не смотрел на Энни, не смотрел на своих товарищей. Его взгляд был прикован к лицу госпожи Лань. И в его синих, обычно таких ясных и аналитических глазах, происходила медленная, неотвратимая перемена. То хрупкое, но невероятно прочное терпение, что держало его все эти дни и недели, что позволяло ему глотать оскорбления, парировать удары, искать обходные пути — оно лопнуло. Оно не выдержало не просто грубости, а того чудовищного, ледяного цинизма, что стоял за словами этой женщины. — Страшно? — Его голос прозвучал на удивление тихо, но в гробовой тишине зала каждое слово было отчетливым, как удар колокола. — Вы знаете, что мне действительно страшно? Страшно, что мы, пройдя через самый настоящий ад, через потерю всего и вся, чтобы положить конец вековому циклу ненависти и насилия, пришли сюда. Не с угрозами. Не с требованиями. Мы пришли с протянутой рукой. С искренним, пусть и наивным, желанием мира. С предложением строить будущее вместе. А вы... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло холодное пламя, — вы пытаетесь вести с нами диалог языком придворных сплетен, дешёвых психологических провокаций и кабальных договоров. Вот что пугает по-настоящему. Не мы. Ваше собственное... мелкое, бесплодное высокомерие. Он встал. Не порывисто, не как человек, потерявший контроль. Армин выпрямился во весь рост, выдержав паузу. — Вы спрашиваете про мою делегацию? — его взгляд медленно, весомо обвел стол, за которым сидели его товарищи. Он задержался на каждом, в нем промелькнула что-то неуловимое - солидарность. — Да. Почти все из них бывшие носители титанов. Здесь сидят солдаты, воины, которые сражались по разные стороны баррикад. Которые убивали. И они же - единственные люди в этом мире, которые смогли положить этому конец. Не ваши договоры, не ваши «нейтральные зоны». Их воля и их выбор. Он говорил громко, отчетливо, с расстановкой. — Я доверяю им. Доверяю им свою жизнь, будущее своего народа, больше, чем кому-либо в этом зале. Их прошлое - не клеймо позора. Доказательство того, через какой ад мы прошли, чтобы сегодня иметь моральное право сидеть здесь и пытаться говорить с вами о будущем. Будущем для всех, я напомню! Он повернулся обратно к столу комиссии, и его взгляд снова стал ледяным, направленным. — И нет, уважаемая госпожа Лань, — произнес он с ледяной вежливостью, которая была страшнее крика, — меня не пугает «женская особь», сидящая слева от меня. Меня пугают куда более примитивные, предсказуемые существа. Те, кто под маской цивилизованной дипломатии, под сенью вековых традиций, пытается разжечь вражду. Он наклонился вперед, упершись ладонями в гладкую поверхность своего стола. — Вы всё время говорите о гарантиях. Требуете их. Так вот ваша гарантия! — он ударил кулаком по столу, и звук эхом отозвался по мраморным стенам. — Гарантия - в том, что мы пришли сюда в таком виде, с мирной делегацией. Не с армадой кораблей, не с ультиматумами, а с предложениями. Гарантия - в нашей доброй воле, которую вы с самого начала, с первой секунды нашего прибытия, методично, с удовольствием, трете об асфальт этого города. Вы издеваетесь над нашим желанием мира, а потом требуете, чтобы мы доказали, что мы мирные! Это цирк! Он выпрямился, откинувшись назад, и его взгляд, полный презрения, скользнул по всем сидящим напротив. — Если вы не готовы — или не хотите — вести нормальный, честный диалог на равных, уважая наше прошлое, а не используя его как дубину... Если вы пригласили нас сюда лишь для того, чтобы поиздеваться, чтобы выставить напоказ и выдвинуть заведомо неприемлемые ультиматумы... — он сделал паузу, и в тишине его следующий вопрос прозвучал как приговор, — тогда зачем мы все здесь? Зачем тратить время? Наше? Ваше? Терпеть унижения мы не намерены. Ни сегодня. Ни когда-либо. Мы пришли за союзниками, а не за хозяевами. Если вы не можете быть первыми, то не стоит притворяться вторыми. Он стоял, дыша тяжело, его грудь вздымалась под костюмом. Зал замер, потрясенный не столько содержанием, сколько самой вспышкой, этой неожиданной, мощной демонстрацией силы духа. Он перешел грань, которую сам же боялся пересечь. Но сделал это как лидер, отстаивающий достоинство своих людей. Эффект от его слов был подобен разорвавшейся бомбе в этом стерильном, выверенном пространстве. Даже самые опытные, видавшие всякое дипломаты замерли, некоторые с неприкрыто шокированными выражениями на обычно бесстрастных лицах. Кто-то выронил карандаш, и его стук о паркет прозвучал невероятно громко. Цзянь, старейшина, побледнел, и его сухие губы плотно сжались, глаза сузились до щелочек, в которых вспыхнул холодный, опасный огонь. Но даже он не нашел, что сказать сразу. Госпожа Лань, только что излучавшая сладкое злорадство, откинулась на резную спинку своего кресла, будто ее оттолкнула невидимая сила. Ее румянец поблек, на щеках проступили нездоровые красные пятна, а глаза, широко раскрытые, выражали не гнев, а скорее ошеломленное непонимание. Она явно не ожидала такого. Она ждала оправданий, смущения, может, даже слез. Но не этого выступления от молодого лидера делегации. В зале воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Нарушало ее лишь тяжелое дыхание Армина, стоявшего у своего стола, все еще полного адреналина. Армин выпрямился. Он не стал ждать реакции, реплики председательствующего, ничего. Он взял инициативу в свои руки и положил ее на стол, как свой ультиматум. — На сегодня, я полагаю, всё, — произнес он, и его голос, еще недавно гремевший, теперь звучал ровно, холодно, с ледяной вежливостью. Он смотрел не на Цзяня, а в пространство. — Мы продолжим, когда вы будете готовы к диалогу. К равному диалогу. И, не дожидаясь ответа, разрешения или протеста, он развернулся. Его спина была обращена к столу комиссии. Он направился к выходу из зала. Его шаги гулко отдавались в мертвой тишине, каждый удар по паркету отбивал такт их ухода. Его команда, сидевшая все это время в оцепенении, сначала не двинулась. Они были шокированы не меньше восточных делегатов. Они видели, как Армин ломается под давлением, видели его сомнения и страхи. Но то, что произошло... Райнер первым пришел в себя. Он поднялся со стула, в глазах читалось глубочайшее, почти невероятное уважение и облегчение. Он кивнул Пик. Та, все еще бледная, быстро собрала бумаги. Жан и Конни встали почти синхронно, стараясь изо всех сил сохранить на лицах подобие спокойствия и достоинства, хотя у Конни губы дрожали, а у Жана в глазах горел словно блеск. Энни поднялась последней. Ее движения были точными, как всегда. Она не смотрела на зал, не искала взглядов. Она просто пошла за ним, внутри все было перевернуто с ног на голову. Ребята вышли из зала, оставив за спиной все еще безмолвствующее, ошеломленное собрание. Дверь закрылась, и только тогда из-за нее донесся нарастающий, приглушенный гул голосов — шок начал превращаться в возмущение, в обсуждение, в хаос. В просторном, пустом холле с высокими потолками Армин не замедлил шаг. Он не обернулся, не стал собирать группу. Он шел быстро, почти стремительно, его плечи были напряжены, спина по-прежнему прямой линией. Он прошел, даже не глядя, и коротко, отрывисто бросил через плечо. — Давайте встретимся дома, через час. Голос его был хриплым, сдавленным. И он свернул в боковой коридор, ведущий, судя по знаку, в сторону уборных и служебных помещений. Энни, шедшая сзади, успела заметить одну деталь, которую никто другой, возможно, не увидел: его руки, сжатые в белые от напряжения кулаки по бокам. И эти кулаки мелко, предательски дрожали. Дрожали не от страха, а от адреналиновой тряски, от того чудовищного нервного напряжения, которое только что выплеснулось наружу и теперь требовало выхода. Он ушел не потому что больше не мог держать лицо. Ему нужна была минута. Минута наедине с собой, чтобы прийти в себя. Энни остановилась. Остальные тоже замерли в нерешительности, смотря на пустой коридор, куда он скрылся. Они обменялись взглядами — растерянными, тревожными, полными вопросов. Райнер подошел к Энни ближе. Его массивная фигура заслонила ее от любопытных взглядов возможных служителей, которые могли появиться в холле. Он посмотрел на нее. — Энни, сходи-ка к нему, — тихо сказал Райнер, кивнув в сторону коридора. — Мы подождём вас снаружи у входа. Энни лишь коротко кивнула Райнеру, она повернулась, направившись в ту же сторону, куда ушел Армин. Ее шаги были такими же бесшумными, как всегда. Она не знала, что скажет. Не знала, нужно ли что-то говорить. Но она знала, что не может оставить его одного в такой момент. Не после того, что он только что сделал для них. Для нее. Девушка прошла по пустому, слабо освещенному коридору, прислушиваясь. Из-за одной из дверей в конце доносился приглушенный звук текущей воды. И еще что-то... тихое, прерывистое дыхание. Она подошла к двери, помедлила на секунду, а затем без стука, так же, как входила к нему в комнату, надавила на ручку и вошла внутрь. Помещение было небольшим, прохладным, выложенным тем же серым мрамором. Оно пахло хлоркой и сыростью. И в нем, спиной к входу, стоял Армин. Он не был у раковины. Он стоял, опершись лбом о холодную, гладкую поверхность стены, его руки были прижаты к камню по бокам головы, пальцы впились в швы между плитами. Его плечи, еще недавно такие прямые и уверенные, теперь судорожно вздрагивали в такт прерывистому, почти рыдающему дыханию, которое он отчаянно пытался заглушить. Он слышал, как дверь открылась, но не обернулся. По шагам понял точно кто это. По тому как быстро прикрылась дверь и донёсся звук закрытого замка. — Я всё испортил, — выдавил он, и его голос, пробиваясь сквозь сдавленное горло, был полон настоящей, животной паники. Он говорил в стену, слова были неразборчивы, но Энни поняла каждое. — Это было... это было слишком!.. Слишком резко. Слишком громко. Я... я потерял контроль. Они теперь точно решат, что мы агрессивные, неконтролируемые дикари. Что я сорвался, что все их страхи оправдались. Они вынесут вердикт, и всё... всё, ради чего мы старались... мы можем всё потерять из-за моей... моей глупой... гордости? Злости? Я не знаю... Его голос оборвался, превратившись в подавленный стон. Он почти бился головой о камень, но не сильно, скорее от отчаяния. Энни не стала ждать, пока он договорит. Она не стала подходить медленно, наоборот быстрее шагнула вперед. От части её разрывало недовольство, оно было направлено на его само угнетающую сторону. — Армин, замолчи, — сказала она резко, подошла вплотную, схватила его за плечи и с силой, которой он не ожидал, развернула его к себе. Он сопротивлялся слабо, его лицо было бледным, искаженным гримасой отчаяния и стыда, глаза влажными. Она не дала ему вырваться. Вместо этого она обхватила его руками - крепко, почти болезненно, - и прижала к себе. Одной рукой она держала его за затылок, прижимая его голову к своему плечу, к точке между ключицей и шеей, где пульс отбивал ровный, сильный ритм. Другой рукой она гладила его по спине нежно, ритмично, как будто пытаясь внушить ему эту стабильность. Это было попыткой физически остановить его внутреннюю тряску. — Ты ничего не испортил, — сказала она ему прямо в ухо, ее голос был низким, твердым, без колебаний. — Ты сказал правду. Ту самую правду, которую они все время боялись услышать, потому что она ставит их в неудобное положение. Потому что она показывает, что они — не благородные судьи, а мелочные манипуляторы. Ты просто поставил их на место. Он попытался что-то сказать, протестовать. — Но... — начал он, его голос приглушенно прозвучал у нее в плече. — Нет не «но», Армин, — отрезала она, отстраняя его от себя. Но не отпуская далеко. Она взяла его лицо в свои ладони - ее пальцы были прохладными, сильными, неумолимыми. Она заставила его поднять взгляд и посмотреть себе в глаза. Ее собственный взгляд, обычно такой ледяной и отстраненный, сейчас горел без тени сомнения. Энни смотрела прямо в его растерянные синие глаза. — Если они не готовы принять нас такими, какие мы есть... то нам не нужны такие союзники, Армин. Понимаешь? Нам. Не. Нужны... Им нужны марионетки. Послушные, виноватые, униженные марионетки, которых они могут дергать за ниточки. Ты показал им, что мы не такие. Что у нас есть гордость. Она сделала паузу, давая словам проникнуть в его сознание, сквозь пелену паники. И затем, в ее голосе, всегда таком ровном и контролируемом, вдруг прорвалось что-то почти восхищенное, гордое. То, что она тщательно скрывала. — И знаешь что? — она произнесла это чуть тише. — Ты там, в зале... был крут. Я... я такого не видела.... Это был какой-то новый уровень твоих... Лидерских качеств... Поставил на место целый зал высокомерных самодовольных придурков... Ее слова, ее крепкие, знакомые руки, держащие его лицо, медленно, но верно начали пробивать толстую стену его паники и самоосуждения. Напряжение в его плечах, в его спине, начало спадать. Дрожь в руках стала утихать. Он смотрел в ее глаза и видел в них поддержку. Его дыхание выровнялось, стало глубже. Армин обнял, тяжело, с облегчением вздохнул, уткнувшись в ее шею. — Ты всегда знаешь, что сказать, — прошептал он, и в его голосе была вымотанная благодарность. — И... Как правильно дать пинок для успокоения... Энни усмехнулась, снова провела рукой по его спине. Они стояли так, в тишине пустой уборной, и время потеряло свой смысл. Может, прошла минута, а может, целых пять. Для Армина это были моменты медленного возвращения к себе. Он чувствовал под щекой тепло ее кожи, устойчивый ритм ее дыхания, твердые ладони на его спине. Постепенно, как отступающая волна, судорожные вздрагивания плеч утихли. Его собственное дыхание, сперва прерывистое, выровнялось, стало глубже, спокойнее. Мысли, метавшиеся в голове начали укладываться, успокаиваться. Может быть, она была права. Может быть, это не был провал. Может быть, это был единственно возможный ход в партии, где все остальные были отравлены. Он медленно, неохотно поднял голову с ее плеча. Его глаза были влажными от нахлынувших эмоций, ресницы слиплись, но сам взгляд уже был ясным. Он смотрел на нее. На ее лицо, которое сейчас было так близко. — Спасибо, — прошептал он, и его голос был тихим, хрипловатым. — Что ты есть. Что ты здесь... Со мной Энни не ответила словами, лишь слегка, почти незаметно кивнула, подтверждая, что понимает. И тогда, под влиянием этой тихой, глубокой благодарности, под действием того тепла, что разлилось у него в груди, вытесняя ледяной ком страха, он наклонился. Медленно. Давая ей все время в мире отстраниться, отпрянуть, отвернуться, как она делала всегда, когда что-то становилось слишком личным. Его движения всегда были вопросом и ненавязчивым предложением. И она не отстранилась. Их губы встретились. Сначала неуверенно, почти робко, как будто оба боялись разрушить хрупкое равновесие только что обретенного спокойствия. Это был нежный, долгий поцелуй. Затем слегка углубился, стал увереннее. Его руки поднялись, чтобы коснуться ее лица, ее пальцы переместились на его плечи. Они стояли в этом холодном каменном помещении, и мир с его переговорами, страхами и предрассудками отступил куда-то очень далеко. Когда они наконец отстранились друг от друга, щеки Армина горели ярким румянцем, дыхание снова стало чуть учащенным, но теперь уже по другой причине. Слабая, но настоящая улыбка тронула губы обоих...

...

26 декабря

После вчерашнего... события на переговорах никто не знал, что будет дальше. Никаких официальных сообщений от комиссии не поступало. Дом был наполнен напряженным ожиданием. Слишком сидеть и ждать было невыносимо, и снова, без слов, было принято решение выйти. На этот раз — без какой-либо цели. Просто идти. Дышать морозным воздухом, наблюдать за жизнью, которая, казалось, совершенно не заботилась о их дипломатических баталиях. Это был способ сохранить рассудок. Они снова оказались на ярмарке. Настроение было уже другим — более сплоченным, несмотря на тревогу. Вчерашний поступок Армина, его неожиданная вспышка силы и достоинства, как ни странно, сблизил их. Они шли более кучно, разговаривали тихо, перебрасываясь шутками, которые были немного нервными, но искренними. Именно тогда они наткнулись на лавку, которая не могла не привлечь внимания. Это был прилавок заваленный грудами нелепо огромных, пестро связанных носков. Они были длиной почти по колено, из толстой, колючей шерсти всех цветов радуги, с полосками, узорами в виде оленей или снежинок. Продавал их веселый, красноносый старик в стеганой куртке, который, увидев группу чужеземцев, тут же завел свою песню. На ломаном, но понятном языке он объяснил, что это не простые носки, а «особенные, для Санта Клауса!». Их нужно вешать у камина или просто у двери в канун Нового года, и если верить всем сердцем, то утром первого января в них обязательно окажутся подарки. Абсурдность идеи, контраст между вчерашней ледяной серьезностью зала переговоров и этой простой, детской верой в чудеса, подействовала на них, как бальзам. Конни первый расхохотался и потянулся за носком с вышитым снеговиком. — Мне! Мне такой! У меня как раз... повешу на дверную ручку! Жан, поколебавшись, выбрал самый сдержанный, темно-синий носок с серебристой полосой. Пик, к всеобщему удивлению, выбрала ярко-красный носок с золотым шитьем и вручила его Райнеру с деловым видом. Райнер стеснительно принял его и на обычно мрачном лице появилась редкая, растерянная улыбка. Армин и Энни не стали покупать, но наблюдали за этим с тихим, теплым чувством. Это было... нормально. Просто глупые покупки на праздник. И это было невероятно важно. Нагруженные нелепыми сувенирами, с немного полегчавшими сердцами, они продолжили путь. Они смеялись над Конни. Солнце светило ярко, отражаясь в льду на крышах, и на мгновение можно было забыться. Именно в этот момент, проходя мимо узкого, темного переулка между двумя торговыми рядами, Армин заметил движение. Не обычную суету. Что-то резкое, агрессивное. Он замедлил шаг, заглянул в проулок. В глубине, у грязной кирпичной стены, стояли трое взрослых мужчин в грубой, рабочей одежде. Они явно были навеселе — их движения были размашистыми, голоса громкими и хриплыми. Они образовали полукруг, и их ноги в тяжелых ботинках с размаху пинали что-то маленькое, прижавшееся к стене. И сквозь их похабный смех и ругань пробивался другой звук — тонкий, пронзительный, полный животного ужаса. Детский плач. — Эй! Что это вы делаете? Отпустите его! Его голос, привыкший к выступлениям в зале, прозвучал резко, эхом отозвавшись в узком пространстве. Мужики обернулись, замерев на мгновение. Их лица, распухшие от выпивки и злобы, выражали сначала недоумение, затем раздражение. Увидев перед собой молодого человека в дорогом, явно не местном одеяние, с чистым, интеллигентным лицом, они фыркнули. Один из них, коренастый, с мощной шеей и кулаками, окинул Армина презрительным взглядом с ног до головы. — А ты кто такой, мажорчик чужой? — прохрипел он, и из его рта пахнуло перегаром. — Иди своей дорогой, наслаждайся праздничком. Это не твоё дело. Его взгляд скользнул по чертам лица Армина — по светлым волосам, по глазам необычной формы, и что-то, видимо, щелкнуло в его пьяном мозгу. На лице появилась гадливая, злорадная усмешка. — О... погоди-ка. Или ты один из тех... эльдийских переговорщиков, что по городу шляются? Так тебе о «правильном» и говорить-то не стоит, ублюдок. Ишь, вырядился... — Я сказал, отпустите ребёнка, — перебил его Армин. Его голос упал, стал ниже обычно. Коренастый зарычал от злости и замахнулся. Удар был мощным, рассчитанным на то, чтобы снести с ног, но медленным и неуклюжим. Армин не отпрыгнул назад. Он отклонился вбок, как его учили на бесчисленных тренировках, отрабатывая уклонения от ударов, которые были в разы быстрее и смертоноснее. Тяжелый кулак со свистом пролетел мимо его головы и со страшным стуком врезался в кирпичную стену. Раздался хруст, но не стены, а, судя по воплю, костей в руке нападавшего. Пока тот зажимал руку и орал от боли и ярости, Армин действовал быстро и эффективно. Он коротко всадил ему коленом в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из легких мужчины, он согнулся пополам. И тут же, не давая опомниться, Армин ударил снова, на этот раз попав по лицу. Раздался отвратительный, сочный хруст. Кровь из носа хлынула фонтаном. Мужик беззвучно рухнул на грязный асфальт. — Почему вы бьёте ребёнка? — Армин уже поворачивался ко второму, который держал ребенка. Но он забыл на секунду про третьего. И эта секунда стоила ему дорого. Мужик, видя, что его товарищ повержен, не стал лезть в лобовую. Он воспользовался моментом, когда Армин отвернулся, и занес ногу, чтобы ударить его тяжелым рабочим ботинком в бок, под ребра. Удар не достиг цели. Из тени у входа в переулок, словно призрак, возникла Энни. Она поймала летящую ногу, зажав ее рукой. Мужик ахнул от неожиданности, пытаясь вырваться, но она была неумолима. И тогда девушка совершила одно резкое, четкое движение: опустила локоть сверху вниз, всей силой своего тренированного тела, прямо на коленный сустав захваченной ноги. Раздался тот самый отвратительный, влажный хруст ломающейся кости и рвущихся связок. Вопль, который издал мужчина, был нечеловеческим. Он рухнул на землю рядом с первым, корчась и хватая руками за неестественно вывернутую ногу. Второй, видя это мгновенное, безжалостное поражение своих товарищей, ахнул и разжал пальцы. Мальчишка, маленький, грязный, в порванной куртке, выскользнул, как угорь, и юркнул вглубь переулка, скрывшись за поворотом. Энни вытерла руки о свой темный плащ, стирая с них грязь. Она подошла к Армину, окинув взглядом корчащегося от боли первого мужика. — Неплохой удар, — сухо заметила она, и в ее голосе звучала легкая, почти профессиональная оценка, как на разборе тренировки. — Ты стал... драться лучше. — Она сделала небольшую паузу, и в ее глазах мелькнула та самая, редкая искорка. — Хотя невнимательный. В этой фразе не было упрека. Была констатация факта и... та самая, тщательно скрываемая гордость. Гордость за то, что он не стал жалеть. И действовал правильно. Даже если немного невнимательно.

...

Вечер после драки в переулке и дипломатического скандала прошел не так, как можно было ожидать. Не с разбором полетов, а в шуме. Конни, Райнер и Жан, чувствуя необходимость как-то отметить и выплеснуть накопившееся напряжение, настояли на походе в бар. Тот самый, который они уже успели окрестить «лучшим заведением Востока» после первого визита. На этот раз пошли все. Бар был маленьким, душным, заставленным бочками и увешанным медными кружками. Воздух был густ от запаха жареных закусок, табачного дыма и крепкого, пряного вина. Местные, увидев знакомых чужаков, поначалу замолчали, но затем, видя, что те ведут себя мирно и щедро платят, вернулись к своим разговорам. Алкоголь лился рекой. Конни и Жан устроили соревнование, кто быстрее опустошит кружку местного темного пива. Райнер, сидя в углу, медленно потягивал что-то крепкое и молча кивал на тосты. Энни пила мало, но постепенно ее щеки порозовели, а обычно прямой взгляд стал немного томным. Армин сидел рядом с ней, лишь пригублив свой бокал легкого вина. Он оставался начеку, чувствуя ответственность за всех, но позволял себе расслабиться в этой теплой атмосфере. Армин слушал громкие шутки Конни, саркастические замечания Жана, наблюдал, как Райнер неохотно, но все же улыбается какой-то истории Пик. И чувствовал, как тяжелый камень напряжения последних дней понемногу, крошечными кусочками, откалывается и тает.

...

Домой они вернулись поздно, когда луна уже высоко стояла в небе. Ребята, шумные, перебрасывающиеся обрывками песен и смеха, потопали на второй этаж, обсуждая, куда же лучше прицепить свои дурацкие вязаные носки для Санты. Их голоса, спорящие и смеющиеся, постепенно затихли за дверьми спален. Внизу, в неожиданно наступившей тишине, остались только Армин и Энни. Тишина была густой, сладкой, нарушаемой лишь потрескиванием углей в жаровне. Армин пошел на кухню заварить чай. Энни последовала за ним, слегка-слегка сбиваясь своему точному шагу. Она прислонилась к краю стола, наблюдая за его движениями. Спиртное сделало ее мягче, растопило острые углы. Ее взгляд, обычно такой острый и оценивающий, стал томным. На ее губах играла легкая, непринужденная улыбка — редкое для нее выражение. Арлерт наливал воду в чайник, его движения были точными, знакомыми. Она следила за тем, как двигаются мышцы его спины под тонкой тканью рубашки. И когда он потянулся за чайником на дальней полке, она мягко провела пальцем по его плечу, по линии от шеи к руке. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по его коже пробежали мурашки. — Неплохо поработал за последние дни, — сказала она, и ее голос звучал немного хрипло, с непривычной теплотой. — И там, и в переулке... и раньше... Он обернулся, поймав ее взгляд. Их глаза встретились в полумраке кухни, освещенной только одинокой лампой. — Спасибо... — тихо ответил он. —...тебе, за поддержку. В его глазах заиграл теплый, немного смущенный огонек. Он вспомнил, как она сломала тому парню ногу одним движением, и как она стояла обнимая его после переговоров. Она была его щитом в самом прямом смысле. Мягкий флирт в уюте кухни начал разгораться невесомо. Он был легким. Случайные прикосновения: ее рука, поправляющая складку на его рукаве. Его палец, смахивающий крошку с ее губы. Взгляды, которые задерживались дольше, чем нужно, полные невысказанного, теплого понимания. Воздух между ними казался густым, заряженным. И в какой-то момент, когда Энни потянулась через него, чтобы взять пустую чашку с полки, Армин мягко, но неожиданно перехватил ее движение. Он не схватил ее грубо. Он просто развернул ее к себе и мягко, но неумолимо прижал к стене возле старого деревянного буфета. Он сделал скорее... игриво-настойчиво. Одной рукой он обнял ее за талию, притягивая ближе, другой мягко, почти невесомо придержал ее запястья, подняв их над ее головой и прижав к дереву. Он не давил. Он просто держал. Его лицо было в сантиметрах от ее. Энни приподняла бровь. Ее дыхание, и без того слегка учащенное от алкоголя, стало еще глубже. В ее голубых глазах, обычно таких холодных, промелькнула смесь удивления, оценки и... одобрения. — Нравится такое, Арлерт? — спросила она тихо, и в ее голосе звучала знакомая насмешка, окрашенная любопытством. Армин покраснел, кажется, до самых корней светлых волос, почувствовав, как жар разливается по лицу. Но он не отпустил. Его собственное сердце колотилось. — В... в какой-то мере, да, — пробормотал он, и его губы были так близко к ее, что он чувствовал ее теплое, сладковатое от вина дыхание. — Ты же... не против? Он все еще давал ей выбор. Всегда давал. Энни могла бы вырваться одним движением. Даже в состоянии легкого опьянения, даже в такой позе. Та Армин даже не пытался по-настоящему удерживать, в общем-то. Энни позволила этому моменту растянуться, наслаждаясь его близостью, его внезапной смелостью, исходящим от него теплом. Их взгляды были прикованы друг к другу, и расстояние между их губами сокращалось с мучительной медлительностью. Он наклонился, она приподняла подбородок... И тут сверху, с лестницы, послышались шаги. Голоса — Жана и Конни, которые, видимо, снова спустились за чем-то. Их спор доносился все явственнее. — ...просто говорю, что это немного странно и необычно! — доносился настырный голос Конни. — Это традиция, дерево ты необразованное! — огрызался Жан слегка пьяным растянутым тоном. Мгновение - и они разлетелись в разные стороны, как школьники, застигнутые за чем-то запретным. Армин резко отпрянул и бросился к чайнику, делая вид, что с невероятной сосредоточенностью изучает плавающие в нем чаинки. Энни лихорадочно открыла дверцу буфета и начала доставать оттуда какие-то пакеты с печеньем, сухарями, чем попало, лишь бы занять руки. Жан и Конни, спустившись, застали идиллическую, мирную картину: Армин с сосредоточенным видом разливает по чашкам ароматный чай, а Энни аккуратно, с каменным лицом раскладывает на тарелке печенье. Оба были подозрительно спокойны и поглощены своим делом. Только легкий румянец на щеках Армина и слишком яркий блеск в глазах Энни могли бы выдать их, если бы кто-то присмотрелся. — Чай будешь? — спросил Армин своим самым невинным, дипломатически-ровным тоном, протягивая кружку Жану. Энни, не поднимая глаз, молча пододвинула тарелку с угощением в сторону Конни. И только один, быстрый, украдкой брошенный взгляд, который она метнула в сторону Армина, выдавал все...