Глава 7

31 декабря

Утром ворвалось полное ощущение долгожданного, особенного дня. С самого раннего момента в доме воцарилась счастливая суета. Некий священный ритуал подготовки к празднику. Каждое действие было наполнено радостью. У огромной печи на кухне на медленном огне в глубоком чугунном казане томилось праздничное жаркое, которое Райнер дежурил как часовой. Аромат, исходивший оттуда, сводил с ума: сладковато-пряный, густой, с нотками меда, имбиря и соевого соуса, в котором медленно, томно готовилось нежное мясо. Райнер время от времени осторожно помешивал соус, пробовал его на кончике ложки. Пик и Конни работали у большого деревянного стола. Они нарезали теплые салаты из незнакомых, но удивительно вкусных корнеплодов и свежей, хрустящей зелени, которую удалось найти на рынке. Жан, тем временем, извлекал из разогретой духовки противень с подрумяненными булочками. Они были странной, вытянутой формы, с закрученными кончиками и блестящей, золотистой корочкой. Начинка внутри была мясной, с луком и травами. Жан, следуя сбивчивым указаниям в книге и собственному чутью, отчаянно пытался добиться, чтобы булочки не только вкусно пахли, но и выглядели идеально. Он аккуратно перекладывал их на тарелку. В общем зале, где уже сияла огнями и игрушками нарядная елка, Армин и Энни делали последние приготовления. Армин расставлял на праздничном столе, застеленном новой, темно-синей скатертью, яркие акценты — символы солнца и удачи, которые он узнал из местных обычаев. На больших, плоских тарелках горели оранжевыми фонариками мандарины, лежала спелая, почти медовая, хурма, а гранаты, разрезанные пополам, сверкали, как россыпи рубинов. Энни же занималась расстановкой столовых приборов и салфеток. Ножи, вилки и ложки лежали на идеальном расстоянии друг от друга, салфетки, сложенные особым, сложным образом, стояли как маленькие белые паруса. Иногда их взгляды встречались через стол. Они слегка смущались, не говоря при этом ни слова. Под елкой, дополняя ее сияние множеством огоньков и переливающейся звездой, уже лежала небольшая груда подарков. Каждый был аккуратно, с разной степенью мастерства, упакован в узорчатую бумагу с традиционными восточными мотивами. Эти свертки, таящие в себе сюрпризы, создавали атмосферу таинственного, радостного ожидания.

...

Время текло незаметно, поглощенное последними приготовлениями, и вот, наконец, наступил тот самый момент. За окном окончательно стемнело, зимняя ночь окутала город густым, бархатным покрывалом. Но темнота за стеклом лишь подчеркивала уют и свет внутри. В окнах соседних домов одна за другой замигали гирлянды, создавая на улице иллюзию звездного неба, спустившегося на землю. Их собственный дом тоже светился изнутри теплым, желтым светом фонарей и мерцающим сиянием множества свечей, расставленных по всему залу. Все было готово. Стол, казалось, ломился под тяжестью яств. Здесь соседствовали блюда, знакомые с Парадиза — жаркое, приготовленное по упрощенному, но узнаваемому рецепту, картофельное пюре, — и те самые экзотические восточные деликатесы, над которыми они всего неделю назад ломали голову, не зная, как их готовить, есть и что делать. Теперь же они красовались на тарелках: пельмени причудливой формы, острые маринованные закуски, салаты с незнакомыми травами, жареная рыба в сладком соусе, те самые булочки от Жана. Все это создавало картину изобилия и гармонии. Воздух был пропитан соблазнительными ароматами готовой еды, свежей хвои от елки и теплым, медовым запахом горящего воска от десятков свечей. Они расселись вокруг стола — все шестеро. Лица были слегка уставшими от хлопот, но в каждой паре глаз светилась радость. Взгляды, полные тепла и безмолвного понимания, встречались вокруг стола, создавая невидимую, но прочную сеть связи между ними. И тогда Армин встал. Легкий стук его бокала о край тарелки не был громким, но разговоры мгновенно стихли. Все взгляды устремились к нему. Он стоял во главе их стола, его фигура, освещенная трепещущим пламенем свечей. Свет играл на светлых волосах, делал тени глубже под глазами, но само лицо было спокойным, светлым, очищенным от тяжести последних недель. Он помолчал несколько секунд, обводя взглядом каждого. — Я знаю, — начал Арлерт, четко, ясно, но вполне серьезно, — Я знаю, что мы не дома. Не в тех стенах, где выросли. Не за тем столом, где сидели с родителями, близкими. Но мы здесь. И мы вместе. Прошли всё, выжили, вновь завершили год, и какие бы неудачи не были... Мы пришли к результату. Он сделал паузу, давая этим словам отозваться в сердце каждого. — Мы пришли сюда с миссией, которая со стороны казалась не просто сложной, а невозможной. Мы с вами... Справились и заставили этот мир увидеть в нас людей... И мы привезём домой очередную надежду на то, что всё будет хорошо... Порадуем близких. Отпразднуем это с ними... И это — только начало. Я уверен, в будущем нас ждут болен крупные победы. Он поднял свой бокал, наполненный искристым местным вином. — Я хочу поднять первый тост за... за каждого из вас. За вашу стойкость, когда опускались руки. За ваше терпение, когда хотелось всё бросить. За вашу веру... в меня, в себя, в то, что мы делаем!... Спасибо. От всего сердца. И... — Армин улыбнулся, дружески, мягко, именно так, когда он отпускал рабочие моменты, опускал формальности. — с наступающим Новым годом, друзья мои. Пусть он будет... пусть он будет с мирным, чистым небом над головой. Для всех нас. Тишина, повисшая после его слов, взорвалась теплым, согласным гулким одобрением. — С Новым годом! — прозвучало со всех сторон, голоса смешались в единый, радостный хор. Бокалы — хрустальные, глиняные, простые стаканы — встретились в центре стола в звонком, чистом аккорде.

...

Праздник набирал обороты, постепенно сбрасывая последние остатки формальности и превращаясь в искреннее, шумное веселье. Стол, еще недавно ломившийся от блюд, заметно пустел, а смех становился громче, свободнее, беззаботнее. Конни, подогретый выпивкой и общим настроением что-то яро объяснял Райнеру. Получалось нелепо, забавно и очень смешно. А ведь Райнер, кажется, даже что-то мельком слушал. Жан и Пик, отодвинув тарелки, затеяли долгий, запутанный спор, хотя без всяких слов по очереди подливали друг другу алкоголя, чокаясь бокалами и желая тосты. Из принесенного когда-то Конни патефона лилась негромкая джазовая мелодия, заполняя паузы и создавая фоновую, уютную атмосферу. Армин наблюдал за этой картиной, чувствуя счастье и спокойствие. Но его взгляд постоянно возвращался к Энни. Она сидела немного в стороне, наблюдая за другими, на ее губах играла легкая, почти неприметная улыбка. И в какой-то момент, когда ребята уже особо не обращали на вещи вокруг, Армин осторожно подошел к ней. Не говоря ни слова, он взял ее за руку. Его прикосновение было теплым и уверенным. Она не сопротивлялась, лишь вопросительно подняла на него глаза. Он не стал объясняться. Просто мягко, но настойчиво потянул ее за собой, провел через зал, мимо смеющихся друзей, и завел в свою комнату, мягко притворив дверь. Шум вечеринки мгновенно стал приглушенным, далеким фоном. В комнате царил мягкий полумрак. Единственным источником света была настольная лампа, отбрасывающая теплый круг на чистую теперь поверхность стола, и разноцветные отсветы от гирлянд, висящих в зале, которые пробивались сквозь щель под дверью и рисовали на потолке и стенах причудливые движущиеся узоры. Воздух здесь был другим. Интимным, пропитанным запахом дерева, бумаги и едва уловимым ароматом ее духов, смешавшимся с его собственным. Армин подвел ее к своему рабочему столу, тому самому, за которым он провел столько бессонных ночей. Теперь на нем не было ни одной бумаги. Армин повернулся к ней, и в свете лампы было видно, как он немного красен — не от выпитого вина, а от смущения и глубочайшего, трепетного волнения. — Энни, я… я просто хочу сказать ещё раз, — начал он, и его голос звучал тише, чем за праздничным столом, более личным, почти шепотом. Он смотрел прямо в ее глаза, не отводя взгляда. — Только тебе. Без тебя… там, на переговорах, в тот день, когда я чуть не сорвался… да и всегда, все эти дни и ночи… у меня бы ничего не получилось. Ты знаешь это. Ты не просто была рядом. Ты была… ты моя опора... Ты единственная, на кого я могу положиться полностью... Он запнулся, собираясь с мыслями, с трудом подбирая слова, которые могли бы выразить хоть каплю того, что он чувствовал. И затем, словно найдя выход в действии, он потянулся к верхнему ящику стола. — И в знак благодарности, — продолжил он, уже открывая ящик, — и просто потому, что очень захотелось… Армин достал оттуда небольшую, аккуратно завёрнутую коробочку. Бумага была тёмно-синей, как ночное небо, с серебряным, едва заметным узором, напоминавшим морозные кристаллы. Он держал ее в руках, готовясь протянуть. Но прежде чем он успел это сделать, Энни, едва заметно улыбнувшись уголками губ, завела руку за спину. И из складок своей простой темной блузки, из кармана брюк, извлекла свою собственную коробочку. Она была чуть большего размера, упакована в простую, но элегантную бордовую бумагу, перевязанную тонкой золотой ленточкой. Они замерли, стоя друг напротив друга в мягком свете лампы, каждый с подарком в протянутой руке. На их лицах отразилось одинаковое смешанное выражение — полное удивления, легкого смущения от этого совпадения и такой глубокой, тихой нежности, что воздух между ними казался плотным, почти осязаемым от этого чувства. Никто не сказал ни слова. Молча, будто по невидимой команде, они синхронно обменялись коробками. Их пальцы коснулись, и это мимолетное прикосновение было таким же значимым, как и сами подарки. Армин, слегка дрожащими пальцами, развернул бумагу первым. Под ней оказался мягкий бархатный футляр темно-синего цвета. Он открыл его. И ахнул. В углублении, устланном черным бархатом, лежали часы. Те самые. С темно-синим, почти черным циферблатом, на котором серебристыми цифрами были нанесены тонкие метки. С тонкими стрелками цвета полированной стали. И с маленьким, изящным окошком секундомера в положении «шесть часов». Те самые часы, на которые она смотрела у лавки часовщика, когда Жан сделал свое язвительное замечание. Те, что он потом сам заметил и запомнил. Он поднял на нее широко раскрытые глаза, полные изумления. — Энни… Это же те… — его голос сорвался. — Откуда? Они ведь… должно быть стоить… — Я откладывала, — тихо прервала она его, смущенно опуская взгляд на свою еще нераспечатанную коробку, которую держала в руках. Энни говорила быстро, будто боялась, что ее остановят или начнут расспрашивать, а это вызывало смущение. — Деньги от отца. И те, что ты давал на «личные нужды» всем. Я… просто не тратила. Хотела, чтобы у тебя было что-то отсюда... И при этом... полезное. Последнее слово она произнесла с легким вызовом, как бы защищая свой практичный выбор от возможных "упрёков" в сентиментальности. Армин не смог сказать «спасибо». В этот момент это слово казалось слишком мелким, слишком обыденным. Оно не могло вместить в себя тот взрыв чувств, что переполнял его. Вместо этого он сделал шаг вперед, отложив футляр с часами на стол, и обнял ее. Крепко. Чувственно. Так, как обнимал только ее. Его губы прикоснулись к ее лбу, и он задержался, чувствуя под губами теплую кожу, вдыхая знакомый запах ее волос. — Теперь открой свою, — прошептал он, и его голос слегка дрогнул от переполнявших его эмоций. Энни, медленно, почти нерешительно, развернула бордовую бумагу. Под ней оказалась продолговатая коробочка из темного дерева, устланная внутри шелком цвета слоновой кости. И в ней, на этом шелковом ложе, лежала расческа. Но не простая пластмассовая или металлическая. Она была вырезана из темного, почти черного, отполированного до зеркального блеска дерева. Верхняя, дугообразная часть была инкрустирована мелкими, тщательно подобранными пластинками перламутра. Они складывались в сложный, абстрактный узор, напоминавший то ли иней на стекле, то ли застывшие морозные цветы. Она была прочной, тяжеловатой в руке, изящной и безумно красивой. Произведением искусства. — Почему… расчёска? — выдохнула она, не поднимая глаз от подарка. Ее пальцы, обычно такие сильные и уверенные, теперь осторожно, почти благоговейно провели по гладким, идеально ровным зубьям. — Потому что ты потеряла свою. Потому что постоянно одалживала у Пик, — застенчиво начал Армин, опуская голову, чтобы видеть ее лицо. — И потому что… я видел, как ты смотришь на такие...в лавках у мастеров по дереву. Ты не задерживала взгляд на долго, но я видел. Мне показалось… что тебе нужно что-то такое. Твоё. И… красивое. Не только практичное. Армин говорил, затаив дыхание, наблюдая за каждой чертой ее лица, боясь, что ошибся, что его подарок покажется ей неправильным. Энни не ответила сразу. Она лишь тихо, почти неслышно выдохнула, и ее обычно жесткие, собранные плечи расслабились, опустились. Она подняла на него взгляд. И в ее синих, всегда таких ясных и холодных глазах стояла такая глубокая благодарность и нежность, что у него снова перехватило дыхание. — Спасибо, Армин, — сказала она "просто", и ее голос был для него самым чистым и теплым. — Она идеальная... Армин шагнул ближе, его рука снова мягко, но уверенно обвила ее талию. Она не сопротивлялась, не отстранилась. Она позволила ему притянуть себя, их тела снова соприкоснулись. Их взгляды встретились, и в них отражался не только мягкий свет лампы, но и разноцветное сияние гирлянд из-за двери, пляшущее в зрачках. Он наклонился медленно, давая ей время отступить. Но она не отступила. Их губы встретились. Поцелуй стал... Столь нежным, чувственным, касание было таким, казалось, эфемерным, что мысли плыли, а сердце билось чаще. Когда губы наконец разомкнулись, пара осталась лбом к лбу, дыша одним воздухом, Армин прошептал. Его слова, трепетные, горячие, стали частью их общего дыхания. — С Новым годом, Энни...