Глава 6

Девушка не торопилась с действиями. Она наслаждалась каждым мгновением, каждым вздохом, каждой дрожью, которую вызывала в его теле. Ее пальцы, ловкие и точные, продолжали свою работу, расстегивая одну пуговицу за другой на его белой рубашке. Каждое щелканье застежки звучало в тишине комнаты как отдельный аккорд. Ткань разошлась, обнажив его грудную клетку, живот, кожу, покрытую тонким слоем пота и мурашками - реакция на ее прикосновения и прохладу воздуха. Армии сидел, застыв, его дыхание стало более шумным, грудная клетка вздымалась под ее пристальным взглядом. Затем Энни легким, грациозным движением устроилась у него на коленях. Она села лицом к нему, плотно прижавшись к его обнаженному торсу, обвив его шею свободной рукой. Другой рукой она продолжала держать его за волосы на затылке, удерживая его голову в нужном положении. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. И снова ее губы нашли его. Энни умело вела, она задавала ритм, она брала то, что хотела. Парень ответил интуитивно, его губы отозвались, язык встретился с ее, и он снова забыл о связанных руках, погружаясь в этот пьянящий, лишающий воли водоворот. Именно в этот момент, захваченный волной желания, он вновь дернулся вперед, всем телом стремясь обнять ее, прижать ближе, ощутить ее всем своим существом. Но движение было прервано. Ремень, туго стянувший его запястья за спинкой стула, впился в кожу, остановив его порыв с болезненной, отрезвляющей силой. Он замер, и в его теле возникло странное, мучительное противоречие. Физическая невозможность обнять ее, беспомощность, вызванная ее же действиями, словно подавляла. Но одновременно с этим... возбуждала до головокружения... Энни почувствовала это мгновенно. Она сидела на нем, и сквозь тонкие слои ткани его белья и расстегнутых брюк почувствовала, как его член, и до этого напряженный, стал еще тверже, еще больше, отчаянно пульсируя у нее между ног. Она оторвалась от его губ, ее дыхание стало горячим и быстрым на его влажной щеке. Леонхарт слегка откинулась, чтобы посмотреть ему в лицо, и ее губы снова оказались у его уха. — Похоже, у тебя фетиш на подобное, Арлерт, — прошептала она, и ее голос был хрипловатым и немного протяжным. — На то, чтобы быть связанным. На то, чтобы терять контроль. Отдавать его кому-то другому. Или... — она слегка провела кончиком языка по краю его уха, чувствуя, как он содрогнулся, — ... может конкретно мне, любимый? Он попытался отрицательно мотнуть головой, выдохнуть что-то вроде «нет», «неправда», но слова застряли у него в горле, превратившись в невнятный, сдавленный звук. И девушка снова не дала ему говорить. Ее губы снова нашли его, на этот раз поцелуй был заглушающим, полным ее торжествующей власти. В этот самый момент ее свободная рука скользнула вниз, между их тел. Ее пальцы нащупали ткань белья и справились с ней. И вот уже пальцы Леонхарт, прохладные и уверенные, обхватили его. Сначала сквозь тонкую ткань, ощущая каждую пульсацию, каждую прожилку. А затем — без преград. Ее ладонь обхватила его горячую, твердую, почти болезненно напряженную плоть. Он ахнул, его тело выгнулось в дугу, насколько позволяли связанные руки. Она слегка сдавила головку, проведя большим пальцем по чувствительному краю, и это вызвало у него резкий, сдавленный, почти рыдающий стон, который она поглотила своим поцелуем. Одновременно Энни всем весом своего тела уперлась в его бедра, не давая ему толкнуться навстречу ее ладони, завершить это мучительное, сладостное движение. Он был полностью в ее власти. Армин не мог двигаться, не мог ничего контролировать, кроме своих стонов. И эти стоны, под ее властным поцелуем и уверенными движениями руки, превратились из протестующих в почти скулящие, полные отчаянного, неконтролируемого желания и жгучего, пьянящего стыда. Девушка усмехнулась, почувствовав эту перемену. Она оторвалась от его губ на сантиметр, их дыхание смешалось в холодном воздухе комнаты. — Что?... Смущает такая расстановка сил? — выдохнула она ему прямо в губы, чувствуя, как он дрожит под ней, как его член пульсирует в ее руке. — Тот, кто командует переговорами, оказывается связанным и беспомощным с девушкой на своих коленях? Арлерт с трудом открыл глаза. Его взгляд был мутным, полным желания, замешательства и стыда. — Это… необычно, — выдавил он, его голос был хриплым, потерянным. Парень пытался найти слова, оправдания, объяснения, но мозг отказывался работать, захваченный бурей физических ощущений. — Я не… не ожидал… — Никто и не просил тебя ожидать, — перебила его Энни, — Я просила тебя... Попробовать. И ты согласился...Так что теперь сиди смирно... И с этими словами ее рука снова пришла в движение, ее пальцы сомкнулись вокруг него в твердый, уверенный захват, и она начала медленно, неумолимо двигать ладонью вверх-вниз, наблюдая за каждой реакцией на его лице, за каждым подавленным стоном, вырывающимся из его сжатых губ. Затем, девушка медленно, словно давая ему время осознать каждый следующий шаг, поднялась с его колен. Армин сидел, привязанный, его рубашка болталась на плечах, торс обнажен, а лицо пылало ярким румянцем и он не мог отвести глаз от нее. Не говоря ни слова, Энни принялась расстегивать свою рубашку. Каждая пуговица отходила с тихим, отчетливым щелчком. Армин замер, его дыхание почти остановилось. Он наблюдал, как ткань расходится, обнажая сначала хрупкие ключицы, затем гладкую кожу груди, скрытую под простым черным лифчиком из плотной ткани, без кружев, чисто функциональным. Но сейчас, в этом контексте, он казался ему самым эротичным предметом одежды на свете, который она теперь снимала. Его взгляд словно стал горячим. Парень хотел коснуться, но не мог. Он мог только смотреть. — Энни… что ты делаешь? — вопрос прозвучал глупо, инфантильно даже для него самого, но его мозг, захлестнутый шоком, не мог выдавить ничего более внятного. Леонхарт лишь фыркнула, коротко и пренебрежительно, сбрасывая рубашку с плеч и позволяя ей бесшумно упасть на татами рядом со стулом. — Очевидно же, — сказала она, и в ее голосе не было раздражения, лишь легкая, властная усмешка. — И не задавай глупых вопросов, находясь в таком положении. — Она обвела его связанную фигуру взглядом. — Мы же не в первый раз сексом занимаемся. Ее прямая, почти грубая констатация заставила его смущенно прокашляться. Да, конечно, они были вместе не просто платонически. Но Армин воспринимал это в новинку, ведь никогда его любимая Энни не была настолько… доминирующей в сексе. Он молча, завороженно, смотрел, как ее пальцы потянулись к молнии низа. Шипение застежки прозвучало в тишине громко. Одежда соскользнула с ее бедер и упала к ногам, открывая стройные, сильные ноги, а затем туда же полетело и бельё. Энни демонстративно отшвырнула кружевные трусики в сторону, туда же, куда упала рубашка. Теперь она стояла перед ним полностью обнаженная, освещенная желтым светом лампы. Ее тело было таким, каким он его знал — спортивным, подтянутым, с четкими линиями мышц. И сейчас это зрелище было одновременно знакомым и абсолютно новым, потому что контекст был иным. Когда девушка снова приблизилась, обнаженная, он невольно прикусил губу до боли, пытаясь заглушить новый стон. Его дыхание перехватило. Она снова устроилась у него на коленях, но теперь уже кожей к коже. Тепло ее тела, мягкость ее груди, прижатой к его обнаженной грудной клетке, ударили в него новой, ослепительной волной ощущений. Ее руки легли ему на плечи. И тогда она слегка, почти невидимо, пошевелила бедрами. Чувствительный, уже влажный от возбуждения клитор мягко потерся о его напряженный, горячий член, который все еще был в ее власти. От этого легкого, почти случайного движения по ее телу прошел спазм, и легкий, сдавленный, совершенно искренний стон вырвался у нее самой. Энни приглушила его, прижавшись губами к его уху, и этот звук прозвучал для него самой откровенной провокацией. Армина затрясло. Не столько от ожидания проникновения, сколько от этого тотального сенсорного шквала, обрушившегося на него. Ее горячее тело, прижатое к его торсу. Ее аромат — чистый, с легкой ноткой чего-то невыразимо соблазнительного. Эти тихие, хриплые стоны, которые она не могла сдержать, звучащие прямо у уха. Это было невыносимо и божественно одновременно. — Энни… — его голос сорвался, стал хриплым, почти плачущим от переизбытка чувств. — Пожалуйста… освободи мне руки. Дай… дай мне коснуться тебя... Это была мольба. Мольба не о свободе, а о возможности участвовать, о возможности дать ей что-то взамен. Леонхарт отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Ее лицо было серьезным, щеки раскрасневшимися, губы слегка припухшими от поцелуев. Не хочу, — вот так просто, тихо отозвалась девушка. Она хотела видеть его именно таким. Медленно, не отрывая от него взгляда, контролируя каждый миллиметр, каждое движение своих мышц, она начала опускаться на него. Ее рука скользнула между их тел, нащупала его напряженный член, направила его. И затем, не спеша, позволяя себе и ему ощутить каждый сантиметр, она приняла его внутрь себя. Тепло, теснота, влажность — все это обрушилось на него, как удар. Его глаза закатились, голова откинулась назад, и из его горла вырвался долгий, прерывистый, полный невероятного облегчения и нового, еще более сильного возбуждения стон. Она села полностью, приняв его до конца, и на мгновение замерла, чувствуя, как он пульсирует внутри нее, как дрожат ее собственные бедра. Энни не торопилась. Она садилась на него полностью, плотно обхватывая его внутри себя, и они оба замирали на мгновение, адаптируясь к ощущениям, к почти болезненной тесноте и жгучему удовольствию. Ее грудь прижималась к его обнаженной груди, их сердца, казалось, бились в унисон — бешено, отчаянно. Ее губы находили его шею, целовали, кусали, оставляли влажные следы, а затем перебирались к мочке уха, которую она зажимала между зубами, вызывая новый содрогающий спазм по его всему телу. И снова она стонала — тихо, сдавленно, но каждый звук, каждое хриплое выдыхание вибрировало у него в костях, в самой глубине его существа. Энни начала двигаться. Не спеша. Глубоко. Она поднималась, почти освобождая его, оставляя лишь кончик, а затем медленно опускалась вниз, принимая его снова целиком. Армин сидел, привязанный, и каждый ее подъем и опускание были для него одновременно невыносимым, ослепительным наслаждением и мучительной проверкой на прочность его самоконтроля. Парень закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, на чем-то внешнем, чтобы не сойти с ума. Но это было невозможно. Его мир сузился до размеров этой комнаты, до этого стула, до ее тела, обвившего его. До ее звуков, ее аромата, ее абсолютной власти. Спустя несколько минут, которые показались вечностью, его стоны участились, стали более высокими, прерывистыми, потерявшими всякую связь с разумом. Он прикусил губу до крови, пытаясь сдержаться, оттянуть неизбежное, но это было тщетно. Он только прохрипел ее имя. — Энни… Девушка поняла без слов. Ее взгляд, который до этого был прикован к его лицу, смягчился на долю секунды. Плавно она приподнялась, освободив его из горячей, влажной глубины, и соскользнула с него, опустившись ему на бедра. Его член, освобожденный, напряженный и влажный, болезненно пульсировал на холодном воздухе. Ее рука демонстративно двинулась вниз, к собственному клитору, набухшему и сверхчувствительному. И она продолжила. Теперь она доводила себя до края, используя его тело лишь как опору. Энни мягко потиралась о его пах и бедра, ее движения стали быстрее. Армин смотрел на нее, завороженный и полностью обессиленный. Он видел, как ее голова запрокинулась, обнажив длинную линию шеи. Видел, как ее глаза полуприкрылись, веки задрожали. Видел, как все ее тело — живот, бедра, грудь — напряглось в последних, отчаянных, судорожных движениях. Он видел, как ее лицо исказилось гримасой чистого, ничем не сдерживаемого удовольствия. И в этот момент, когда она наконец замерла, издав тихий, сдавленный, хриплый крик, напряжения и желания, его собственное тело не выдержало. Волна накрыла его с головой. Его тело выгнулось в последней судороге беспомощного, абсолютного наслаждения, и он кончил, чувствуя, как тепло разливается по его животу и ее бедрам. Наступила тишина. Глубокая, густая, нарушаемая лишь их тяжелым, неровным, свистящим дыханием. Воздух в комнате казался спертым, пропитанным запахом секса, пота и чего-то еще. Энни обмякла, ее силы, видимо, покинули тело. Она упала на его торс, ее лицо уткнулось в его плечо, губы прильнули к горячей, влажной коже. Армин лежал, откинувшись на спинку стула, все еще привязанный, полностью обессиленный и ошеломленный произошедшим. Его разум был пуст, тело — тяжелым и удовлетворенным. Прошло несколько минут. Его дыхание начало выравниваться. И тогда, сквозь туман усталости и расслабленности, к нему вернулась мысль о его положении. — Энни… — его голос прозвучал тихо, хрипло, почти испуганно. Он повернул голову, его губы коснулись ее волос. — Только… пожалуйста, не засыпай, ладно? Он боялся остаться так, если она отключится от усталости и выпитого. — Я… ну, развяжи… пожалуйста. Она слабо, едва слышно усмехнулась. Смешок был хриплым, пропитанным усталостью и глубоким удовлетворением. Она пошевелилась, ее губы скользнули по его коже. — Развяжу, Арлерт, — прошептала она, и в ее голосе не было ни насмешки, ни власти. Была простая, усталая нежность. — Куда ты денешься. Дашь пять минут прийти в себя? Он кивнул, чувствуя, как жар стыда снова приливает к щекам. — Да… конечно. Она полежала так еще минуту, потом медленно, с видимым усилием, поднялась. Ее движения были вялыми, она стояла перед ним обнаженная, и он не мог отвести глаз, несмотря на усталость. Энни обошла стул, наклонилась, ее пальцы нашли узел ремня на его запястьях. Он почувствовал, как они возятся, пытаясь развязать тугой узел, затянутый в пылу момента. Потом раздался легкий щелчок, и давление на запястья ослабло. Она сняла ремень, и он почувствовал почти болезненный, игольчатый прилив крови к онемевшим рукам. Арлерт ахнул, медленно, осторожно сведя плечи вперед, высвобождая затекшие мышцы. Он сидел, опустив освобожденные руки на колени, и смотрел на свои покрасневшие запястья, на которые уже проступали светлые следы от ремня...

...

29 декабря

После бурной ночи и напряжения, дом погрузился в сонную, почти ленивую атмосферу. Солнце, яркое и холодное, пробивалось через сёдзи, рисуя на татами золотистые прямоугольники. В доме царила мирная тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием остывающей печи и далекими звуками города. Казалось, само здание вздохнуло с облегчением вместе со своими обитателями. К полудню все понемногу выползли из своих комнат. Никакой спешки, никаких срочных дел. Только предвкушение праздника и отголоски вчерашнего триумфа. Они собирались на кухне медленно, с сонными, но довольными лицами. Завтрак был простым — остатки вчерашней еды, разогретая каша, свежий чай. Но ели его почти молча, обмениваясь краткими, понимающими взглядами. Никто не спрашивал ни о чем. Не спрашивал, как спалось, не спрашивал о деталях вчерашнего вечера после того, как Армин ушел. Атмосфера была теплой, почти семейной. И теперь у них праздник. После завтрака Армин, уже полностью собранный, в простой, но аккуратной одежде, с легкой, непривычно беззаботной улыбкой на лице, взял на себя инициативу. — Завтра уже тридцатое, а первого января мы, скорее всего, будем готовиться к отъезду. Так что нужно успеть прикупить всё важное к празднику. Разделимся на группы, чтобы управиться быстрее и охватить больше. Предложение было принято без споров. Все понимали логику и были рады заняться чем-то простым и приятным. Образовались группы почти естественным образом, по интересам и склонностям. Армин и Энни оказались вместе. Их задачей были подарки. Самый личный, самый тонкий вид закупок. Они вышли из дома последними, когда другие уже скрылись из виду. На улице было солнечно и морозно. Они направились не на шумный центральный рынок, а в сторону тихих, узких улочек ремесленных кварталов, где в крошечных лавках продавались не товары массового потребления, а произведения искусства и ремесла. Они бродили неторопливо, заглядывая в витрины. Армин, с серьезным, сосредоточенным видом, советовался с Энни по поводу выбора подарков для важных персон. В частности, он присматривал изящный чайный сервиз из тонкого фарфора с синей росписью в качестве официального дара от всей делегации королеве Хистории. Он взвешивал достоинства одного набора против другого, и Энни, к его удивлению, вовлекалась в это обсуждение, давая краткие, но меткие замечания о практичности размера чашек или эстетике узора. Это было странно и удивительно нормально — обсуждать дипломатические подарки с ней, как с доверенным советником. Энни, в свою очередь, сосредоточилась на своем личном задании. Она искала подарок отцу. Ее взгляд выхватывал не безделушки, а утилитарные, качественные вещи. И в одной из лавок, где продавалось оружие и инструменты ручной работы, она нашла то, что искала. Прочный, отлично сбалансированный складной нож. Это был тот самый тип вещи, что мог оценить ее отец. И в этом выборе был глубокий, невысказанный символизм: она как бы возвращала ему в подарок ту же самую идею — надежность, практичность, заботу, — что и он вложил ей. Между ними, пока они ходили из лавки в лавку, продолжался тот же безмолвный диалог. Иногда, проходя через узкий проход между прилавками, их руки случайно касались — тыльной стороной ладони, пальцами. И в этот момент они обменивались быстрыми, теплыми взглядами...

...

30 декабря

После стольких дней борьбы и неопределенности возможность просто заниматься мирными, созидательными хлопотами была сама по себе праздником. Их временный дом, который до этого служил лишь убежищем и штабом, наконец начал превращаться в нечто уютное, обжитое и по-настоящему свое. Каждый внес в это свой вклад, и в этом совместном действии была особая, исцеляющая магия. Кухня стала эпицентром активности и ароматов. Под общим, но ненавязчивым руководством Пик, Конни и Жан творили диковинные блюда, призванные удивить и порадовать всех завтра. Воздух наполнился соблазнительными запахами: острый, пряный аромат маринада для мяса, в котором смешались имбирь, чеснок, соевый соус и цитрусовые; свежий, хрустящий дух нарезанных овощей для сложных салатов, которым нужно было дать настояться; сладковатое благоухание выпечки, которую Жан, к всеобщему изумлению, пытался освоить по найденной на рынке книге с картинками. Конни, с важным видом дегустатора, пробовал все подряд, делая громкие замечания, от которых Пик то хмурилась, то не могла сдержать улыбку. Даже Райнер, проходя мимо, не удержался и украл кусочек маринованного перца, чем вызвал протест поваров. В общем зале происходило не менее важное действо. Райнер принес и выгрузил в углу небольшую, но пушистую, живую елочку. Она пахла хвоей и зимним лесом, и один ее вид сразу создавал праздничное настроение. Затем начался процесс украшения. Принесенные вчера коробки с игрушками были торжественно вскрыты. Каждый выбирал то, что ему нравилось, и вешал на ветку. Стеклянные шары, переливающиеся всеми цветами радуги; деревянные птички, раскрашенные вручную; легкие бумажные фонарики с замысловатыми узорами — все это медленно, но верно превращало зеленое деревце в символ их общего праздника. Энни проявила в этом процессе скрупулезность. Она добивалась идеальной симметрии, ровных промежутков, гармоничного сочетания цветов. Она могла десять минут стоять с гирляндой в руках, прикидывая взглядом, и потом поправлять уже повешенное Конни, который махал рукой на «всякую ерунду». Армин в основном занимался организацией: составлял окончательное меню, проверял, все ли куплено, решал, где что поставить завтра. Но и он не удержался от общего дела. Когда основные украшения были на месте, он достал из кармана маленькую, бережно завернутую в ткань вещицу. Это была звездочка. Небольшая, она была хрупкой и невзрачной на вид из-за своего необычного материала. Но когда Армин, осторожно закрепил ее на самую верхушку елки, произошло чудо. Лучи заходящего зимнего солнца, пробивавшиеся в окно, упали на неё. И она заиграла, вспыхнув десятками крошечных, переливающихся огоньков — синих, зеленых, золотых, красных. Она была как диковинный драгоценный камень, венчающий их скромное празднество. Все на мгновение замерли, глядя на эту искрящуюся вершину...