Глава 7. Розали. Королева моторов и карбюраторов

      Лес встретил нас привычной тишиной. Мы мчались рядом, как делали это сотни, нет, тысячи раз, но сегодня всё было по-другому. Я и Эммет всё ещё были партнёрами, но больше не парой, не мужем и женой. Наши тела подстраивались годами друг под друга, становясь синхроннее, хотя я всегда была быстрее, грациознее. Глупая врождённая потребность быть лучшей во всём даже рядом с Эмметом. Может, в этом и была наша проблема?       Я могла пойти на охоту с Эсме или Элис, но, как обычно, предпочла Эммета.       Мы остановились у небольшого озера, спрятанного глубоко в чаще. Вода была тёмной и неподвижной, как зеркало, оправленное в изумрудную хвою. Я села на замшелый камень, Эммет остался стоять, вглядываясь в дальний берег. Я смотрела на его профиль, такой знакомый и любимый, но одновременно чужой теперь.       — Ты толком не был на охоте с тех пор, как всё началось, — сказала я, стараясь не выдать смятения.       — Не было необходимости, — ответил он.       — Как ты контролируешь себя рядом со своей девочкой?       Эммет пожал плечами:       — Не знаю как это работает, но рядом с ней это не особо сложно.       Я кивнула, принимая это. Что ещё мне оставалось? Тишина снова опустилась между нами, потому что каждый думал о чём-то своём.       — На сколько у вас все серьезно? — Я не хотела знать, но должна была услышать всё именно от него.       Мой бывший муж взглянул на своё отражение и бросил камень в воду. По поверхности пошли круги, которые через мгновенье исчезли.       — Я не Эдвард, — сказал он наконец. — Я не стою возле её кровати ночью, не слушаю дыхание и не анализирую каждый её вздох…       — Я спросила не об Эдварде.       Он повернулся ко мне. Его лицо было спокойным, но в глазах плескалась болезненная уязвимость, которую я так отчаянно пыталась не замечать последние недели. Потому что она была обращена не ко мне.       — Ей семнадцать, Роуз, — тихо сказал Эммет. — Она ещё ребёнок. Ты была во всём права. У неё вся жизнь впереди — колледж, работа, путешествия, первая настоящая любовь… А я… — Он запнулся. — Я не хочу искушать её и себя. Правда стараюсь, но помешанность нашего братца на Белле совсем не помогает. Боюсь, что отвернусь, а Эдвард выкинет что-то ещё…       Я молчала долго. Ветер шевелил мои волосы, отражавшиеся в тёмной воде, и я думала о том, как странно слышать эти слова от него. От человека, который всегда брал от жизни всё, не задумываясь о последствиях. Который научил меня, что иногда можно просто хотеть и получать.       — Ты её первая настоящая любовь, и ты никогда не смотрел на неё как на ребёнка, — сказала я наконец.       — Нет, — признал он. — Не смотрел, но это не значит, что я должен забывать, сколько ей лет. И кто я.       — И кто же ты?       Это был давний, усталый вопрос, который я задавала себе каждую ночь, лёжа в пустой постели. Кто я теперь, когда он ушёл? Кто я вообще без него, без нашей общей истории?       Он молчал. Я видела, как слова застревают у него в горле, как Эммет ищет ответ и не находит, как и я.       — Не знаю.       Я поднялась с камня, подошла ближе, положив руку ему на плечо.       — Зато я знаю. Ты хороший человек, Эммет. Получше половины из тех, кто называют себя людьми. Но не обманывай себя, ты не бросишь её. Ты приходишь к ней каждый вечер, остаёшься, когда она просит, держишь её за руку, смотришь в глаза, позволяешь ей касаться тебя. Это медленное, мучительное привыкание для вас обоих. Вы уже не можете друг без друга. С самого первого взгляда, когда Свон посмотрела на тебя в столовой…              Мои слова впивались в него. Хорошо. Пусть чувствует. Пусть знает, что я вижу его насквозь.       — Не брошу, — сказал он. — Мне никогда не хотелось сделать тебе больно. Ты всегда будешь моим ангелом, Роуз.       — И?       — Снова ты права. Я не могу остановиться.       Я смотрела на него долго, очень долго. На этого огромного, сильного, вечного мужчину, который стоял передо мной и признавался в своей слабости. В своей одержимости и любви к другой. Он утащит девчонку в вечность, сомнений не было. Без нее нет его, а Эммет не тот кто просто так сдается.       Я отвернулась к озеру. В моём голосе прозвучало то, чего я не слышала в себе годами — принятие неизбежного.       — Тогда хотя бы не называй это благородством, — сказала я. — Это эгоизм. Чистый, неприкрытый эгоизм. Ты хочешь её, и ты берёшь.       — Да, — сказал он тихо. — Наверное.       — Но ты прав в одном, — добавила я, всё ещё глядя на воду. — По-другому быть просто не могло. Элис видела, что в большинстве вариантов будущего ваши пути с ней пересекались рано или поздно. Нам пришлось бы бежать постоянно. Я была не готова бегать вечно.       Мы снова замолчали. Озеро дышало вечерней прохладой, лес готовился к ночи. Где-то далеко завыл волк. Я слушала этот вой и думала о том, как много лет назад, в человеческой жизни, боялась таких звуков. Теперь я сама была тем, кого стоило бояться. Хищником.       — Спасибо, — сказал он.       Я горько усмехнулась.       — За что?       — За то, что не ненавидишь её.       — Я не сказала, что не ненавижу, — ответила я, удивленно приподнимая бровь. — Я просто сказала, что понимаю.       Горечь охватила меня, и я резко развернулась, убегая обратно к дому, оставив Эммета позади. Ветер хлестал в лицо, и я позволила ему делать то, что всегда запрещала себе — вытравливать наружу боль, терзавшую изнутри. Я бежала быстро, очень быстро, стремительно оставляя позади озеро, лес, его самого и все нити, что нас связывали.       Он думает, что может защитить её от себя, что дело в её семнадцати годах и будущем, в её праве на нормальную жизнь. А я думаю о том, что не смотря на прожитые годы Эммет никогда не пытался защитить меня. Ни от себя, ни от мира, ни от той боли, которую неизбежно приносит любовь. Потому что я не была хрупкой или живой, я была такой же мёртвой, как и он, и это значило, что я всё выдержу.       И я дейсвительно выдержала. Даже это.       Но сейчас я вдруг поймала себя на мысли, что завидую ей. Не её жизни или власти над ним, хотя и этому тоже. А тому, как мой муж смотрит на неё с нежностью, отчаянной пытаясь защитить от всего мира. На меня он никогда так не смотрел, потому что я не нуждалась в защите.       Я была сильной, красивой и совершенной, но этого оказалось недостаточно.       Наше расставание было неизбежно.       Мы никогда не обсуждали это открыто. Это было негласное правило — избегать слова «пара», не думать о том, что наш союз, построенный с такой любовью и доверием, может однажды разрушиться. Притворялись, что сделанный однажды выбор остаётся с нами навсегда, но мы оба знали правду.       Вампиры не умеют лгать самим себе. Мы можем притворяться перед миром, перед другими, но перед собой — никогда. Я понимала, что Эммет не был моей парой в том смысле, который вампиры вкладывали в это слово. Он был моим добровольным, осознанным, отчаянным выбором. Я выбрала его, потому что этот мужчина показался мне сильным и добрым, потому что Эммет не смотрел на меня как на сломанную куклу, которой меня сделала жизнь. Потому что он хотел именно меня, а не только мое тело. Не мою холодную, застывшую красоту, а меня саму. Ту, что спряталась глубоко внутри и боялась выходить наружу.       Но выбор — это не предназначение. Это не та необъяснимая, всепоглощающая сила, которая притягивает двух существ друг к другу вопреки логике, времени и здравому смыслу. Это просто решение, а решения можно пересмотреть.       Я всегда знала, что однажды он встретит свою пару. Годы гнала эту мысль прочь, запирала в самый дальний ящик сознания, но иррациональной частью, что старше и мудрее любой логики, понимала: это случится. Эммет слишком живой внутри своей мёртвой оболочки. Он создан для любви, а я просто была первой девушкой, которая заявила на него свои права и поверила, что этого достаточно.       Я не хотела бежать.       Не потому что гордость не позволяла, и не потому что я надеялась вернуть его. А потому что если Эммет нашёл свою пару, значит, у меня тоже есть шанс. Значит, однажды я тоже встречу кого-то, кто посмотрит на меня и увидит не самую красивую женщину в мире, а просто Розали. Боялась даже мечтать об этом.       Я смотрела на Эммета, слушала его неуклюжие оправдания и чувствовала, как внутри меня медленно, осторожно распускается что-то похожее на надежду.       Эммет уйдёт. Он уже ушёл. Его сердце, внимание, бесконечная, медвежья нежность — всё это теперь принадлежало Белле Свон. И это было правильно. Потому что он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на неё. С этим испуганным, благоговейным трепетом человека, держащего в руках солнце. Я дала ему вечность, Белла даёт ему жизнь.       Я не злилась. Завидовала до скрежета зубов, до желания разбить идеальное отражение в тёмной воде, но не злилась. Потому что если это случилось с ним, значит, может случиться и со мной.       Эта мысль была такой хрупкой, что я боялась дышать рядом с ней. Я, которая не верила в чудеса после всего, что со мной сделали. Я, которая построила вокруг своего сердца стену такой толщины, что даже Эммет никогда не мог её пробить.       Сегодня я отпускала себя. Ту Розали, которая цеплялась за него, как за единственный якорь в бескрайнем, ледяном океане. Ту, которая боялась, что без него она снова станет той девушкой, лежащей на холодном асфальте и истекающей кровью. Слабой и беззащитной. Но я больше никогда ей не буду. Я пережила унижение, предательство, боль, смерть, перерождение, десятилетия одиночества в собственной семье. Я переживу и это.       В дом я влетела через чёрный вход, чтобы никого не видеть. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В доме было тихо. Элис, наверное, видела что-то в своих видениях и решила не подходить. Хорошо.       Закрыв глаза, я позволила себе то, что годами держала под замком, — ощутить боль, утрату, пустоту и надежду.       Я выживу. Я всегда выживаю.

***

      Элис ворвалась в мою комнату без стука. Её глаза были огромными, почти чёрными, и я поняла — сестра что-то увидела.       — Розали, — выдохнула она, и в голосе звучала паника, которую я не слышала никогда прежде. — Всё разваливается.       Медленно отложив книгу, которую не читала, я посмотрела на неё спокойно. Элис всегда была склонна всё преувеличивать.       — Конкретнее?       — Эммет, — Элис сцепила пальцы в замок, сжимая их так сильно, что костяшки побелели. — Я не вижу его с нами в будущем.       Это была не новость. Я и без способностей Элис готова предугадать нечто подобное. Эммету никогда особо не нужны были Каллены, тем более вечная школа. Он оставался только ради меня, а сейчас, когда никто и ничто не удерживается его, последует за своей девочкой. Я слышала, как за стеной Джаспер перелистывает страницу. Как Эсми что-то напевает на кухне. Как Карлайл перебирает бумаги в своём кабинете. Мир не рухнул. Он продолжал существовать с оглушительным, равнодушным безразличием.       — Ты не видишь его, — повторила я. — Совсем?       — Он словно размыт, — Элис зажмурилась, будто пыталась разглядеть что-то за плотной завесой. — Я вижу варианты. Много. Но они все обрываются. Он уходит, Розали. Просто его больше нет в нашей семье.       Я ждала эмоций: боли, гнева, отчаяния… Но внутри была лишь пустота. Столько лет я училась не чувствовать, что теперь, когда чувства мне действительно нужны, они просто не приходили.       — А Белла? — спросила я. — Она остаётся в видениях?       — Не знаю, — прошептала Элис. — Белла как дым, Розали, просачивается сквозь пальцы, и я не могу удержать ни одного варианта. Вначале был шанс, что Белла выберет Эдварда, будущее с ним было более чётким, ясным. Мы бы с ней обязательно подружились, но не теперь все стало зыбко.       Она открыла глаза, и в них стояли слёзы, которые Элис не могла пролить.       — Раньше я всегда знала, что случится. Не всё, но достаточно. Знала, что мы будем вместе. Видела каким будет очередной наш дом. Что Карлайл будет лечить, Эсми создавать уют, а Джаспер искать внутреннее равновесие… Я видела тебя через год, через десять, через сто лет. Ты и Эммет были константой. — Сестра запнулась, схватившись за голову. — Но если Белла и Эммет ускользают от меня, их будущее словно в тумане, то тебя я не вижу совсем. Ни здесь, ни где-то ещё. Ты просто исчезаешь, Розали. И это пугает меня больше всего.       Я смотрела на её маленькое, искажённое страхом лицо. Элис никогда не умела прятать свои чувства, они всегда выплёскивались наружу, яркие, живые, невыносимо человеческие.       — Ты боишься, что я уйду? — спросила я, не совсем понимая что маленькая провидица имеет ввиду.       — Я боюсь, что ты исчезнешь, — поправила она. — Что ты перестанешь быть. Смерть я бы увидела, но ты просто исчезаешь из моих видений. Как будто тебя никогда не было в этом мире.       Элис шагнула ко мне, протянула руку, но не коснулась, остановившись в миллиметре от моего плеча, опасаясь, что я отстраняюсь. Никто не касался меня, кроме Эммета. Даже Элис и Эсме.       — Я не хочу тебя потерять, — прошептала сестра. — Знаю, Роуз, ты думаешь, что я легкомысленная. Что мои видения — это игра, что я не понимаю серьёзности жизни. Но ты… ты всегда была здесь. Ты — часть этого дома. Часть меня. И если ты уйдёшь…       Она не договорила.       Я посмотрела на неё и думала о том, как странно устроена вечность. Мы живём вместе десятилетиями, делив кров, ходим вместе на охоту и в школу, но почти никогда не говорим о главном. Мы принимаем друг друга как данность, как мебель или неизменный пейзаж за окном. И только когда этот пейзаж начинает исчезать, понимаем, что он значил.       — Я не собираюсь исчезать, — сказала я. Мой голос прозвучал ровно, но внутри что-то дрогнуло. Куда я могла исчезнуть? — Это глупости, Элис.       — Твоё место здесь, — быстро сказала Элис.       — Здесь, — повторила я. — Где я — самая красивая и самая бесполезная деталь интерьера.       — Ты не…       — Знаю, что ты хочешь сказать, Элис, — перебила я. — Но дело не в том, как вы ко мне относитесь. Хотя Эдвард, очевидно, бы поспорил с тобой. Дело в том, как я отношусь к себе.       Я отвернулась к окну. Лес был тёмным, почти чёрным, и в этом мраке не горело ни одного огня.       — Всю свою жизнь я определяла себя через кого-то, — сказала я тихо. — Сначала через своих родителей, которые считали, что главное во мне — красота. Потом через этого мудака Ройса, который знатно подпортил мое мнение о себе. Затем через Карлайла и Эсми — через то, что они мне дали. И, наконец, через Эммета — через то, что он во мне увидел. А теперь…       Я замолчала, подбирая правильные слова, которых у меня никогда не было.       — А теперь я не знаю, кто я без всего этого. И возможно, — я сделала паузу, — возможно, мне нужно это узнать.       Элис кивнула, сдерживая невозможные слёзы. Она боялась прикоснуться ко мне, её рука застыла в воздухе, едва касаясь моего плеча. Это был мост, который я должна была преодолеть сама.       Я подняла руку и накрыла её ладонь. Движение было медленным и неловким, словно я разучилась быть хоть немного тактильной. Элис вздрогнула, будто не ожидала, что я решусь. На мгновение её пальцы сжались крепче, чем нужно, будто сестра проверяла, настоящая ли я, не рассыплюсь ли дымом и не исчезну ли в следующее мгновение.       — Видишь? — тихо сказала я. — Я здесь.       Она выдохнула медленно и прерывисто.       — Я просто… — её голос дрогнул. — Иногда вижу то, что не хотела бы…       Я поняла, о чём она. Видения всегда были для неё и благословением, и проклятием, особенно когда дело касалось тех, кого маленькая провидица любила.       Я осторожно притянула её к себе. Объятие вышло странным, угловатым, но родным и тёплым. Её лоб прижался к моему плечу, и я почувствовала, как сестра наконец позволила себе расслабиться.

***

      Дождь в Форксе — это состояние души. Он льёт, когда тебе плохо, моросит, когда ты устала, пусть и не физически, и просто висит в воздухе, когда ты уже не чувствуешь ничего. Сегодня он лил.       Я припарковала «БМВ» у въезда на развал Лонни и несколько секунд просто сидела, слушая, как вода барабанит по крыше. Мотор остывал, стекло запотевало, мир за ним становился размытым и нечётким — таким, каким я хотела его видеть.       Не знаю, зачем приехала сюда. Мне ничего не было нужно: ни запчасти, ни инструменты, ни очередная бессмысленная вещь, которую можно купить и забыть. Но руки просили работы. Пальцы хотели чувствовать холод металла, что угодно, лишь бы не слоняться по дому от бездействия. Голова просила тишины. А здесь, среди мёртвых машин, было почти тихо.       Выйдя под дождь, я натянула капюшон плаща и углубилась в лабиринт ржавых остовов. «Шевроле» семидесятых, «Форд» восьмидесятых, «Додж», который помнил ещё те времена, когда бензин стоил меньше доллара. Я провела пальцем по проржавевшему крылу, и кусочек краски осыпался под моей рукой. Хрупкая. Старая. Никому не нужная.       — Привет, королева моторов и карбюраторов! Что ты тут делаешь в такой дождь?       Я вздрогнула. Голос показался знакомым, чуть резковатым, но без скрытой агрессии или зависти, к которой я привыкла в школе, поэтому обернулась.       Приятель Беллы, кажется, Джейкоб Блэк, стоял в проходе между двумя остовами мокрый до нитки. Его тёмные волосы прилипли к лицу, парка и фланелевая рубашка под ней были насквозь мокрыми, но парень улыбался. Улыбался так, будто встретить на свалке в субботу днём едва знакомую девушку, которая при других обстоятельствах даже не посмотрела бы в его сторону, было самым обычным делом.       — Я ищу запчасти, — отстранённо произнесла я. — Не принимай на свой счёт.       — Конечно-конечно, — парень подошёл ближе, игнорируя мою интонацию. — Тусоваться на развале в дождливую субботу чисто для удовольствия — надо быть совсем отчаянной…       Я промолчала. Отвернулась к двигателю «Ниссана», провела пальцами по впускному коллектору. Маслянистый налёт, следы перегрева, трещина в блоке. Безнадёжно.       — А ты? — спросила я, не поднимая глаз. — Ты зачем пришёл?       — За рычагом подвески, если тебе так интересно, — легко ответил Блэк. — Для пикапа Беллы.       Я фыркнула едва слышно, но он заметил. Его улыбка стала чуть мягче и снисходительнее.       — Старый погнулся, я выправил, но лучше заменить, — добавил он.       Белла. Конечно. У неё есть мальчик, который ищет для неё запчасти под дождём в субботу. У неё есть Эммет, который ждёт её на лесной тропинке каждый вечер после уроков. У неё есть всё, чего нет у меня. Я заставила себя дышать ровно.       — На этой свалке ничего подходящего нет, — сказала я, и мой голос прозвучал почти нормально, не выдавая отчаянья. — Рычаг от «Шевроле» конца семидесятых — редкая позиция. Тебе придётся заказать по каталогу и ждать.       Джейкоб присвистнул.       — А ты реально шаришь. Думал, в прошлый раз ты просто умничала.       — Я никогда не умничаю без причины, — отрезала я.       Я переместилась к следующему остову, делая вид, что осматриваю подвеску. Джейкоб, не спрашивая разрешения, последовал за мной. Дождь усилился. Вода стекала по моему лицу, затекала за воротник, но я не чувствовала холода. Вообще ничего не чувствовала уже долгое время.       — Так зачем ты здесь на самом деле? — спросил он.       Я замерла.       — Не похоже, чтобы ты искала что-то конкретное, — продолжил парень, и в его голосе не было насмешки. Он слишком пристально наблюдал за мной, и от этого становилось не по себе. — Ты просто ходишь, смотришь, трогаешь…       Мои пальцы застыли на проржавевшем карбюраторе. Блэк был прав. Я ничего не искала, просто заполняла пустоты времени.       — Иногда полезно занять руки, — сказала я. — Чтобы голова поменьше думала.       — Знакомая история, — тихо сказал Джейкоб.       Я подняла на него глаза. Он стоял, прислонившись спиной к соседней машине, сложив руки на груди, лицо было серьёзным без привычной улыбки.       — Я тоже сюда приезжаю, когда не могу найти покоя, — сказал мой непрошенный компаньое. — Год назад, когда отец впервые не смог встать с кресла, я здесь пропадал почти каждую субботу. Разглядывал моторы и старые машины, которые даже не собирался покупать. Просто чтобы не думать.       Джейкоб замолчал.       Дождь шумел по ржавым крышам, создавая монотонный, усыпляющий ритм. Я смотрела на этого мальчишку, дедушку которого встретила когда-то давно. Эфраим Блэк был волком, тем, кто подписал с Карлайлом мирный договор между вампирами и оборотнями. Джейкоб похож на него, но пока человек. И я надеялась, что он им останется. По метрическим данным мы были ровесниками, хотя я ему в прабабушки годилась. Я смотрела на него, такого молодого, и чувствовала что-то странное. Было в нем что-то, что откликалось во мне.       — Я не ищу утешения, — сказала я.       — А я не предлагаю тебе его, — ответил он. — Просто говорю, что понимаю.       Я поверила ему, потому что Блэк действительно понимал. Не мою вечную боль, не ту бездну, куда я погружалась каждую ночь, лёжа в пустой кровати и не имея возможности просто уснуть. Но он понимал потребность занять руки, чтобы не думать. Спрятаться в работе от проблем.       — Рычаг от «Шевроле» 1978 года я видела на разборе неподалеку от «Оушен Шорс». Скажи Лонни, он привезёт через два дня.       Джейкоб кивнул. Его лицо снова осветилось той лёгкой, открытой улыбкой.       — Спасибо.       — Не за что.       Я развернулась, чтобы уйти. Дождь всё лил, хотелось снова оказаться в машине, в одиночестве, где этот мальчик не будет смотреть на меня так, будто видет что-то, чего не видел никто другой.       — Эй, Розали!       Я остановилась и обернулась.       — Тачка у тебя красивая, — сказал Блэк. — Но подвеска жестковата для форксовских дорог. Я бы посоветовал поменять амортизаторы.       Дождь стекал по его лицу, волосы выбились из хвоста и прилипли к щекам. Он продолжал улыбаться, иточая раздражающий позитив.       — Я учту, — сказала я и пошла к машине. Но внутри, где-то глубоко, под слоями льда и одиночества что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Как компасная стрелка, которая всегда указывала на север, вдруг почувствовала приближение шторма.       Сев в машину, включила двигатель. Дворники заскрежетали по стеклу, размазывая дождь. Амортизаторы? Надо будет заняться. На губах сама собой возникла улыбка.       Его силуэт возник возле моей машины внезапно, заставив вздрогнуть. Я было подумала, что Блэк ушел.       — Розали, я тут подумал… Ты кофе пьёшь? — спросил он, постучав в окно.       Я опустила стекло и медленно повернула голову. Джейкоб стоял всё там же, под дождём, и смотрел на меня с этим своим дурацким, открытым выражением лица. Будто мы были старыми знакомыми.       — Зачем мне кофе? — не поняла я.       — Ну, люди обычно пьют его, чтобы согреться, — пожал парень плечами.       Джейкоб улыбнулся чуть насмешливо, будто знал, что я не уйду и не прогоню его.       — Там, за углом, есть забегаловка, — он мотнул головой в сторону выезда. — Дерьмовый кофе, но горячий. Я угощаю.       Я смотрела на него и думала: это безумие. Я не пью кофе и не сижу в придорожных кафе с мальчишками, которые могли быть моими внуками.       — Хорошо, — неожиданно даже для себя самой согласилась я.       Слова вылетели раньше, чем я успела их поймать. Джейкоб моргнул, кажется, он удивился не меньше моего. Но быстро взял себя в руки и кивнул на свой допотопный «Фольксваген».       — Я на своём, ты на своей. Встретимся там.       — Я знаю эту забегаловку, — холодно ответила я. — И не нуждаюсь в сопровождении.       — Конечно не нуждаешься, — легко согласился мальчишка.       Несколько мучительно долгих секунд я просто сидела, глядя на дождь. Двигатель работал ровно, тепло обдувало салон, но внутри меня был холод, к которому я привыкла за десятки лет. Я не понимала, зачем согласилась? Может быть, потому что сегодня был слишком длинный день? А может быть, потому что Блэк смотрел на меня так, будто я была не проблемой, а просто девушкой, с которой можно выпить дерьмового кофе в субботу вечером? А почему собственно и нет?       Забегаловка называлась «У Клары» и находилась ровно на полпути между свалкой и резервацией — ничейная территория, где подавали жареную рыбу в картонных коробках и дерьмовый кофе даже на запах. Я заказала чёрный, всё равно пить не собиралась. Джейкоб поднял бровь, но ничего не сказал.       Мы сели у окна, и дождь размазывал свет уличных фонарей по мокрому асфальту. Я сжимала горячий стаканчик в ладонях и чувствовала, как тепло медленно просачивается сквозь мою мёртвую кожу.       — Нравится? — спросил Джейкоб, кивая на кофе.       — Отвратительно.       Парень искренне рассмеялся.       — Зато честно, — сказал он. — Хочешь чего-то еще?       Я покачала головой. Он сделал глоток своего кофе с молоком и тремя ложками сахара и откинулся на спинку стула.       — Так что там с подвеской? — спросила я, продолжая разглядывать его. Блэк был красивым юношей.       И, чёрт возьми, он знал об этом.       Красота никогда не была редкостью. Лица, линии, симметрия, осанка — всё это давно перестало впечатлять, но в нём было что-то другое.       У Блэка была особая, живая красота. Слишком тёплая для нашего мира, она привлекала внимание. Смуглая кожа словно хранила лето, а густые чёрные длинные волосы вечно взъерошены ветром, как будто он имел над ними больше власти, чем расчёска. Резкие черты лица смягчались мягкими линиями, чуть пухлыми для мужчины губами.       И глаза.       Тёмные, глубокие, внимательные. Упрямые. В них была сталь, спрятанная под насмешкой. Он смотрел прямо, без робости и поклонения, и это раздражало сильнее всего. Люди обычно либо восхищались, либо боялись меня, а часто одновременно. Он — нет.       В его движениях чувствовалась врождённая грация. Плечи широкие, ладони крупные — руки человека, который умеет работать ими. А ещё Джейкоб высокий, примерно одного роста с Эмметом или даже выше. И запах — тёплый, пряный, живой. Слишком живой.       Блэк улыбнулся уголком губ, словно понял, что я его изучаю.       — Ты серьёзно про амортизаторы? — добавила я, возвращая голосу сухость.       Потому что если позволить себе ещё секунду смотреть, можно было забыть, что мы обсуждаем всего лишь подвеску.       — «БМВ» E46, — сказал он. — Заводская подвеска рассчитана на автобаны, а не на ямы Форкса. Если поставить регулируемые стойки от Bilstein, клиренс можно поднять на два сантиметра без потери управляемости.       Я смотрела на него и не понимала — парень правда хочет говорить о машинах? Или это такой странный способ подкатить к девушке?       Но Джейкоб, кажется, нашел во мне собеседника по вкусу, его глаза загорелись азартом.       — Bilstein — это дорого, но хорошо. Я на «рэббита» ставил KYB, бюджетный вариант, но мне хватает.       — У тебя «Фольксваген» восьмидесятых, — парировала я. — Там любые амортизаторы лучше заводских.       — Эй, не бей по больному! — он поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Я знаю, что моя тачка — ведро с болтами. Но она моё ведро с болтами.       Неожиданно я рассмеялась, понимая, что не только Джейкоб нашел собеседника по вкусу. Эммет никогда не разделял моих увлечений. Мы говорили о машинах, о двигателях, коробках передач, впускных коллекторах и тормозных суппортах. Джейкоб рассказывал, как они с отцом собирали его «Фольксваген» из трёх разных машин, и в его голосе звучала гордость. Я отвечала сухо, но он не обижался, наоборот, слушал с настоящим, неподдельным интересом.       — Откуда ты всё это знаешь? — спросил Блэк, когда я закончила объяснять разницу между турбонаддувом и компрессорным нагнетателем. — Твои же родители — врач и домохозяйка.       Я пожала плечами. Кофе в моих руках остыл, но я всё ещё сжимала стакан.       — Просто… Машины… они предсказуемы. Понятны. Если что-то сломалось, ты видишь поломку и знаешь, как её исправить. Это успокаивает.       Джейкоб перестал улыбаться. Его лицо было серьёзным и каким-то… взрослым. Совсем не таким, каким я привыкла его видеть.       — Отец говорит, что я слишком много времени провожу с машинами, — сказал он. — Что надо жить настоящим, а не чинить прошлое. Но когда я копаюсь в двигателе, то не думаю о том, что он больше не встанет, что матери больше нет, что сестры сбежали, оставив меня разбираться со всем этим бардаком. Что вряд ли я поеду в колледж, потому что не брошу отца. Я просто чиню.       Я смотрела на него и думала о том, как странно устроен этот мир. Я пришла на свалку, чтобы спрятаться от боли. Он пришёл туда же, чтобы спрятаться от своей. И теперь мы сидели в этой дурацкой забегаловке, пили отвратительный кофе и говорили о подвесках, потому что это единственный язык, на котором мы оба умели разговаривать.       — Ты ей нравишься, — сказал Блэк вдруг.       Я напряглась.       — Белле, — пояснил парень. — Ты ей нравишься. Она говорила.       — Мы не в той степени близости, чтобы обсуждать…       — Она сказала, что ты спасла её, — перебил он. — В день смерти пикапа.       Я молчала, пальцы побелели на кружке.       — Не знаю, что у вас там происходит, — продолжил Джейк, не дав мне вставить ни слова. — Но Белла о тебе хорошо говорит. И мне показалось, тебе стоит это знать.       Его взгляд был прямым, честным, без тени скрытого смысла.       — Спасибо, — сказала я, чувствуя себя впервые за долгое время смущенной.       — Не за что.       Дождь за окном начал стихать. В забегаловке зажгли дополнительный свет, и тени стали мягче, короче. Я допила свой отвратительный кофе, к которому не собиралась притрагиваться, и поставила стакан на стол.       — Мне пора, — сказала я.       Джейкоб кивнул.       — Увидимся, — сказал он и добавил: — На свалке.       Я улыбнулась:       — Увидимся. Джейкоб, если тебе нужна будет помощь, — я запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы как подачка или снисхождение. — С пикапом. Я знаю, где достать оригинальные запчасти. Не контрафакт. И могу… помочь с установкой.       Он молчал. Секунду. Две. Дождь барабанил по крашам машин, по стеклу, и я вдруг остро осознала, как нелепо, наверное, это звучит. Предложение помощи от той, кто ещё неделю назад смотрела на его подругу так, будто само ее существование было личным оскорблением.       — Ты серьёзно? — спросил он.       — Я никогда не говорю о машинах несерьёзно.       Джейкоб улыбнулся не той широкой, озорной улыбкой, которую я видела раньше, а другой — тихой, почти робкой.       — Ладно, — сказал он. — Тогда договорились. Оставишь номер?       И я оставила, а потом вышла под моросящий дождь и села в машину. Двигатель завёлся с полуоборота, дворники заскрежетали по стеклу. В зеркале заднего вида забегаловка становилась всё меньше: сначала чёткая, потом размытая, потом просто пятно света в темноте, оставляя этот странный день и Джейкоба Блэка позади.