Глава 6. Эммет. Хищники на пороге

      Белла почти врезалась в меня, смотря себе под ноги и не смотря вперед. Её запах ударил в нос раньше, чем она сама попала в поле моего зрения. Я ждал, прислонясь к дереву, слившись с тенью, и наблюдал, как её сердце делает сальто: замирает, а затем начинает колотиться с такой силой, что эхо разносится по тихому лесу.       — Белла, — сказал я, и в голосе прорвалось раздражение, что клокотало во мне с того момента, как я услышал её дурацкое заявление в коридоре.       Она вздрогнула и сжала ремень рюкзака. Спросила, не преследую ли я её.       — Гуляю, — солгал я, делая шаг вперёд. Пространство наполнилось её тёплым дыханием и моим холодным. — Я наблюдал сегодня отличное шоу.       Белла сделала вид, что не понимает, что я имел в виду. Но когда она подняла глаза, меня в очередной раз затянула их глубина. Ну что ты делаешь со мной такое, девочка? В её взгляде была усталость и обида.       — Ты не можешь просто игнорировать меня, пропадать… — прошептала Белла дрожащим от обиды голосом.       Всё, что я планировал сказать ей, когда поджидал на этой тропинке, всё рассыпалось, остался только этот щемящий ком в каменной груди и невыносимая жажда близости.       Я сократил расстояние между нами, и руки против воли коснулись ее лица. Холод моей кожи и тепло её щёк — неизбежное противостояние. Я видел, как Белла замирает, как её веки дрожат. Тогда я поцеловал её.       В этом поцелуе больше не было ярости, как в прошлый раз. Я словно пытался найти ответы на все свои вопросы в её губах. Они были мягкими, живыми, и их вкус — чистый, невинный — опьянял сильнее любой крови. Мир сузился до этого мгновения, до тишины, разрываемой только бешеным стуком её сердца. Моё сердце, мёртвый кусок плоти, словно сжалось в груди, пытаясь имитировать стук.       Когда я нехотя отстранился, её глаза были всё ещё закрыты. Белла дышала рвано, её губы слегка приоткрылись. И в этот момент я понял, что проиграл. Проиграл вчистую. Этой хрупкой, упрямой девчонке, которая смотрела на меня с обожанием и мучительной растерянностью.       — Вот, — прошептал я, касаясь её лба своим. — А теперь попробуй сказать, что я тебя игнорирую.       Мне пришлось заставить себя отпустить её, иначе я бы не ушёл никогда.       — Ты действительно пойдёшь на танцы с Майклом Ньютоном? — задал вопрос я, и в голосе прозвучала «колючая нотка», которую она так точно уловила. Глупая, первобытная и неконтролируемая ревность.       Белла пожала плечами, сказала что-то про друга и стыд, про возможность заболеть. Её наивные объяснения заставили меня рассмеяться неожиданно громко даже для самого себя. Смех снял часть напряжения.       Но когда она заговорила об Эдварде, вся моя веселость испарилась. Я посмотрел на эту хрупкую девочку еще раз и понял, с какой бездной она флиртует, даже не подозревая об этом.       — Держись от него подальше, — холодно предупредил я, становясь абсолютно серьезным. — Если Эдвард будет докучать тебе, скажи мне.       Я видел, что Белла восприняла мои слова как обычную ревность, но не поняла главного. Это была не просто ревность. Я серьезно опасался за ее жизнь.       Видел, как Эдвард замирает, когда она проходит мимо. Её кровь пела для него. Не просто манила, как сладкий десерт для любого из нас. Нет. Она звучала для него особой, сводящей с ума симфонией, против которой его железная выдержка и вековой самоконтроль вели ежесекундную войну.       Для меня её запах был… сложным. Сладковатым, но перебитым чем-то таким, что скорее сбивало охотничий инстинкт, чем разжигало его.       Но для Эдварда… Для Эдварда Белла была искушением в самом чистом, самом опасном виде. Он, читающий мысли всех вокруг, не мог заглушить этот навязчивый, физический зов её крови, подкрепленный тишиной мыслей. К чести Эдварда, он боролся, но его тянуло к ней с невероятной силой. Карлайл говорил, что Эдвард обладает невероятной силой воли, но я видел и другое — агонию.       И теперь этот идиотский спектакль в коридоре, её вызов ему… Это была игра с регулятором на кипящем котле. В состоянии срыва, под давлением невыносимой для него «музыки» даже мой принципиальный брат мог оступиться. Всего на миллисекунду. Но нам, вампирам, миллисекунды хватает.       Мысль о том, что его пальцы могут коснуться её, заставляла меня свирепеть! Поэтому моё предупреждение было не только о ревности, хотя я весь кипел от нее. Эта девочка моя!       Её хрупкий мир уже трещал по швам из-за меня. Я не позволю, чтобы в эти трещины пролез кто-то ещё. Даже мой собственный брат.       Я протянул ей руку. Белла приняла её без колебаний, и ее маленькая, тёплая ладонь доверчиво легла в мою.       — Идём. Я провожу тебя.       Мы пошли по тропинке. Рука Беллы постепенно согревала мою мёртвую кожу, и ощущение тепла, перетекающего в меня, было самым странным и пугающим чудом за всю мою долгую, лишённую чудес жизнь. Я шагал рядом, слушая стук её сердца, и знал, что перешёл черту, от которой нет возврата. И что мне плевать.

      Мы подошли к её дому, стоящему среди вековых сосен. Белла остановилась на ступеньках и обернулась в мою сторону:       — Зайдёшь? Выпьем чаю? А потом… потом ты объяснишь всё с самого начала, Эммет.       В её звучала железная решимость. Та самая, что заставила Беллу крикнуть на весь коридор согласие Ньютону. Она устала от намёков, полуправд и от этой игры, правила которой знали все, кроме неё.       «Чай», — подумал я, и мне захотелось рассмеяться снова. Я готов был пить ведра этого безвкусного кипятка, который люди называют чаем. Готов был сидеть на кривом стуле до конца времён, лишь бы продолжать чувствовать её тепло рядом, видеть, как она хмурит брови, разглядывая меня. Я выпью хоть яд, если эта девочка подаст его в дурацкой синей кружке.       — Ладно, — просто сказал я вслух.       Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Как объяснить ей все? Это было невозможно. Как объяснить то, что ты монстр? Как рассказать о вечности, которая вдруг стала невыносимо длинной и пустой без одного-единственного человека?       Мы вошли на кухню, как в тот вечер, когда я решил изменить свою жизнь. Я сел на тот же стул. Белла поставила передо мной синюю кружку и села напротив, сложив руки на столе.       — Ну? — произнесла она, выжидающе смотря на меня.       Я обхватил кружку ладонями, чувствуя, как жар проникает в мёртвую кожу, имитируя жизнь. С чего начать? С Карлайла? Со своей второй смерти в лесу? С того, как выглядит мир на скорости в двести миль в час? Нет, всё это пока рано. Она еще не готова.       — Почему ты сбежал? Не пришёл в школу и игнорировал меня? — Белла вопросительно подняла бровь.       Я сделал глоток чая. Вода была обжигающе горячей и абсолютно пустой на вкус.       — Я никогда не игнорировал тебя, Белла. Никогда, — голос мой звучал глухо, и я сам удивился этой хриплой, человеческой интонации. Я уставился на тёмную поверхность чая, словно в чаинках на дне можно было найти ответы. — А ты хотела, чтобы твой отец застал меня утром на вашем диване? Думаешь, ему бы понравилась картина: огромный незнакомец в его гостиной, а его дочь… — Я не договорил, но мы оба поняли, о чём я. — Я не хотел получить дробь в спину!       Белла вспыхнула, по её щекам поползли пунцовые пятна. Я поймал её врасплох.       — Розали? — тихо выдохнула она, словно боясь произнести это имя.       — Мы расстались. Это было неизбежно. — Слова прозвучали ровно, но внутри что-то холодное и тяжёлое перевернулось. — Я не пришёл в школу, потому что переезжал в другую часть дома, чтобы мы с ней могли существовать как-то. Всё ещё слишком свежо и слишком больно. Трудно игнорировать друг друга, когда живешь в одном доме.       Я видел, как Белла переваривает это. Её взгляд упал на мои руки, сжатые вокруг кружки.       — А Эдвард? — спросила она ещё тише. — При чём тут он? Что с твоим братом не так? Он… он пугает меня иногда.       Вот оно. Грань, за которую я не мог переступить, но от которой уже нельзя было отгородиться ложью. Я поставил кружку на стол с глухим, решительным стуком.       — Эдвард нестабилен, — сказал я, подбирая слова, которые были бы и правдой, и ложью одновременно. — У него сложный период. Переходный возраст, если хочешь. И его внимание к тебе — часть этого. Оно иррационально и навязчиво. Мой брат, сам того не желая, может причинить тебе боль, — добавил я, видя, как её глаза расширяются от шока. — Он может быть безжалостным, если хочет.       Я притянул ее стул с резким скрежетом ближе к себе. Белла сидела, запрокинув голову, и следила за мной.       — Поэтому, пожалуйста, просто послушайся меня в этом, — произнёс я, и моя просьба прозвучала почти как мольба. Я не мог рисковать ею.       Легким, почти невесомым движением я обхватил девушку за талию и стащил со стула, усадив к себе на колени. Белла вскрикнула от неожиданности, её руки инстинктивно ухватились за мои плечи. Она была такой лёгкой и хрупкой.       — Пожалуйста, Белла, — повторил я шёпотом, прижимая девичье тело к себе. Её тепло просачивалось сквозь одежду, обжигая кожу, которая ничего не чувствовала уже много лет. — Держись от него подальше. Ради меня.       Белла не пыталась вырваться. Её дыхание, сбившееся от неожиданности, постепенно успокаивалось.       — Хорошо, — наконец прошептала она, уткнувшись лицом мне в шею. — Хорошо, я постараюсь.       Потом она отодвинулась, чтобы посмотреть мне в лицо. Её пальцы осторожно коснулись моей руки, лежавшей у неё на талии.       — У тебя холодные руки… — заметила Белла.       Уголки моих губ дрогнули в чём-то отдалённо напоминающем улыбку.       — Врождённые проблемы с кровообращением. Тебя это смущает?       Белла покачала головой:       — Нет, совсем нет.       Эта девочка принимала мою ложь и весь этот хаос, что я принёс в её жизнь.       — И что теперь? — спросила Белла, её взгляд блуждал по моему лицу, как будто она пыталась запомнить каждую черту.       Я притянул её ближе, пока наши лбы не соприкоснулись. Закрыл глаза, вдыхая запах — жизни, тепла, будущего.       — Теперь будет вот это, — прошептал я.       И снова поцеловал её. Ее кожа была не просто тёплая, а горячая. Она буквально горела под моими ладонями. Мои губы прикоснулись к ее, и это было как вдохнуть первый глоток воздуха после долгого удушья.       Никогда прежде, будучи вампиром, я не целовал человеческих женщин. Поэтому наши поцелуи были для меня тоже впервые. Потом я позволил себе чуть больше, совсем немного приоткрыв губы. Горячее дыхание обожгло меня. На губах Беллы остался вкус чая, и он больше не был бесвкусным. Мой язык осторожно коснулся ее губы, и я снова подумал о хрупкости и о том, как легко мог причинить боль, даже не желая этого. Этот страх заставил меня двигаться медленнее, нежнее.       В этот момент Белла ответила.       Ее язык встретился с моим, и вся моя выверенная осторожность, весь контроль исчезли. Она была нежной и живой, отвечая на поцелуй с такой доверчивой прямотой, что у меня перехватило несуществующее дыхание.       В голове было пусто, я тонул в ощущениях.       Ключ щёлкнул в замке с такой оглушительной громкостью, что даже я вздрогнул от неожиданности. Мы оторвались друг от друга с такой скоростью, что воздух свистнул между нами. Белла сползла с моих колен, зацепившись ногой за ножку стула, но мои руки не дали ей упасть. Она встала так прямо, словно её только что вызвали к доске.       Чарли Свон вошёл в кухню, сбрасывая промокшую служебную куртку. Его усталый и рассеянный взгляд после смены скользнул по нам, задержался на мне, потом на дочери, чьи щёки пылали ярким румянцем.       В воздухе повисло молчание. Я замер, мысленно прокручивая пути отступления, но понимая, что это только усугубит ситуацию. Надо было держать удар.       — Пап, — голос Беллы прозвучал на октаву выше обычного, она сделала шаг вперёд, словно пытаясь закрыть меня собой. Это смешно. — Это Эммет. Эммет Каллен. Он проводил меня, чтобы я не одна шла через лес.       Чарли медленно кивнул, сканируя меня с головы до ног, оценивая мой рост, ширину плеч, мою, вероятно, слишком серьёзную для старшеклассника внешность. Он молча протянул руку.       — Чарли Свон, — сказал шериф просто. Его рукопожатие было крепким, твёрдым, как у человека, привыкшего к работе и не терпящего ерунды.       — Эммет Каллен, сэр, — ответил я, пожимая его руку, постарался сделать лицо максимально открытым и безобидным. Сложная задача при моих габаритах.       — Каллены… — пробурчал Чарли, как будто прогоняя в памяти список местных жителей. — Сын доктора Каллена?       — Да, сэр, — кивнул я.       Он ещё раз кивнул, на этот раз более коротко. Затем его взгляд перешёл на Беллу.       — Белла, можно тебя на минуту? — сказал он тоном, не допускающим возражений приказом.       — Конечно, пап, — она бросила на меня быстрый, полный паники взгляд и последовала за отцом в гостиную, смежную с кухней.       Я остался стоять посреди кухни, чувствуя себя идиотом. Мой слух, конечно, уловил их приглушённый разговор за стеной, хоть я и старался не вслушиваться. Но не услышать было невозможно.       — Он, кажется, немного… взрослый для тебя, Беллс? — в голосе Чарли звучала отцовская тревога.       — Пап, Эммет всего на класс старше! — парировала Белла. Её голос дрожал от напряжения. — Мы… ходим вместе на испанский. И он увидел, что я иду одна по лесу, и предложил проводить. Это было мило с его стороны.       Наступила неловкая пауза.       — Просто проводить, — медленно повторил он, усмехнувшись.       — Я ему предложила зайти на чай.       Я понял намёк. Через секунду Белла вышла обратно на кухню, делая вид, что идёт к раковине. Она не смотрела на меня, но всё её тело кричало о смущении.       — Мне, наверное, пора, — сказал я, глядя в окно. — Уже темнеет. Ещё нужно вернуться за машиной к школе. Белла повернулась ко мне, на её лице читалось разочарование от того, что нас прервали, и смущение после появления отца.       — Спасибо за чай, Белла. Мистер Свон, было приятно познакомиться.       Чарли вышел из гостиной и снова кивнул мне с того же порога.       — Води осторожно, — сказал он. В этой фразе звучало всё: разрешение на моё присутствие в его доме, совет, и намёк на серьёзный разговор позже.       — Обязательно, сэр. Увидимся в школе, Белла.       Она улыбнулась и кивнула.       Я вышел на крыльцо и стоял в наступающих сумерках, слушая, как внутри начинается серьёзный разговор. Воздух был холодным, но мои губы всё ещё горели от её тепла. Шериф Свон узнал о нас и ни капли не поверил в ложь про чай. Я уже точно не мог просто поцеловать его дочь и исчезнуть, не рискуя получить пулевую дробь в спину.

***

      Мне не хотелось возвращаться домой, но и блуждать ночью по лесу тоже, поэтому я вернулся. Из комнаты Элис и Джаспера лилась музыка, Карлайл был, судя по всему, в библиотеке, а Эсме смотрела что-то по телевизору. Розали слышно не было.       Эдвард стоял у большого окна в гостиной, глядя в чёрную чащу леса. Брат не обернулся, когда я подошёл, но его поза говорила, что он меня ждал.       — Нашёл, что искал? — его голос был обманчиво ровным.       Я не стал ходить вокруг да около. Адреналин от встречи с Чарли, ярость от собственной беспомощности и примитивный инстинкт защиты территории слились во мне в одно чёткое требование.       — Держись от неё подальше, Эдвард! — сказал я, и мои слова прозвучали в тишине комнаты с резкостью выстрела. — Не приближайся и не говори с ней. Даже не смотри в её сторону.       Эдвард медленно обернулся. Его золотые глаза в полумраке светились холодным светом.       — Интересно, — произнёс он с лёгкой, язвительной задумчивостью. — Это приказ? Или просьба? И на каком основании?       — На основании того, что она не игрушка. Белла не понимает, с чем играет, а ты понимаешь, чёрт тебя дери!       — Да, я прекрасно понимаю, что делаю, — парировал он, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — В отличие от тебя, который, кажется, совсем забыл, кто ты такой! Розали в вашей бывшей комнате, в то время как ты весь пропах Беллой Свон!       Его слова вонзились в меня, но сейчас было не время для чувства вины.       — Мои отношения с Розали — моё дело, — прорычал я, делая шаг вперёд. Пол подо мной слегка дрогнул. — А ты уйди от Беллы!       Эдвард поднял одну идеальную бровь. Его лицо исказила холодная, невесёлая усмешка:       — Ты волнуешься не за нее, Эммет, а за себя. Чтобы Белла не узнала, что ты из себя представляешь…       В его словах была своя извращённая логика. Я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь донести то, чего не мог сказать вслух.       Эдвард выдержал мой взгляд. Его лицо снова стало неподвижной маской, но в глазах бушевала буря обид, принципов и непоколебимой убеждённости в собственной правоте. Он хотел ее для себя и не собирался уступать.       — Ты не можешь диктовать мне, как жить, Эммет, — сказал он тихо, но с непреклонной твёрдостью. — Так же, как и я не могу диктовать тебе. Ты сделал свой выбор. Теперь позволь мне сделать мой.       И в этот момент я понял со всей ясностью, что Эдвард не послушается моих слов. И от этого осознания похолодело внутри. Эдвард стоял на своем, не поддаваясь ни просьбам, ни угрозам, ни доводам рассудка. Для него это был вопрос принципа, вызов и, возможно, даже своего рода искупление. Он видел в Белле испытание для своей воли, свой крест. И он был готов нести его, даже если это погубит её.       Мы стояли друг против друга — два монстра, разделённые пропастью взаимного непонимания и одной хрупкой человеческой жизнью.       Он был прав в одном, я не могу его контролировать, но могу стоять у него на пути. И готовиться к тому, что его «выбор» однажды обернётся катастрофой, которую мне придётся расхлёбывать. Я развернулся и пошёл прочь, оставив брата у окна, спиной чувствуя его ледяной взгляд.

***

      Тень в дверном проёме моей новой комнаты казалась безупречной и неподвижной. Розали не стала входить, замерев на пороге. Она стояла там, прислонившись к косяку, её золотые волосы казались тусклыми в полумраке коридора, а лицо было будто вырезано из белого мрамора, но моя жена, как всегда, была прекрасна и юна.       — Ты был у неё, — произнесла Розали, заходя в комнату и закрывая дверь, словно та могла помешать другим обитателям дома подслушать наш разговор. — Девчонка не выдержит вашей драки за ее сердце, Эммет.       Я поднял на неё глаза. Она явно слышала наш разговор с братцем Эдвардом.       — Белла уже втянута, — сказал я, и это прозвучало как признание собственной вины. — Я не могу просто вычеркнуть её из своей жизни.       — Не «не можешь» или «не хочешь»? — Роуз присела на кушетку, которая заменяла мне кровать. — Ты думаешь, я не понимаю? Очарование новизны, юности и человечности. Ощущение, что ты можешь стать… кем-то другим. Это девочка смотрит на тебя с восхищением, это подкупает. Ты позволишь ей обмануться, зная, что всё обернётся болью?       Розали подсела ближе. От неё пахло цветами и печалью, которую нельзя было смыть.       — Ты рискуешь не только ею, но и всеми нами, — безжалостно продолжила она. — Что, если твоя девочка узнает, кто ты? Ты даёшь ей привязаться к существу, для которого её жизнь лишь миг. Что будет, когда Белла увидит тебя настоящего? Хищника. Что будет, когда ей станет страшно? Ты напугаешь её до смерти, Эммет. Буквально.       — Я могу защитить ее, — пробормотал я, но даже по мне это прозвучало неуверенно.       — От кого? — Розали склонила голову. Её взгляд стал пронзительным. — От Эдварда, которого её кровь сводит с ума? Или от себя самого? От того дня, когда её запах, её тепло, её живость перестанут быть милой особенностью и станут невыносимым искушением? Ты силён, Эммет, но даже ты не сильнее своей природы. Никто из нас не сильнее.       Сегодня Роуз говорила не как ревнивая супруга, а как мудрая старшая сестра, предвидящая неизбежную беду. Это было в тысячу раз хуже, чем если бы Розали просто ревновала.       — Что же мне делать? — спросил я, и в голосе прозвучала та самая растерянность, которую я так тщательно скрывал ото всех.       Розали смотрела на меня мучительно долго.       — Уйти, — сказала она просто. — Сделать это сейчас, пока ты для неё всего лишь загадочный парень, с которым она ходит на испанский. Оставь ей шанс на нормальную жизнь. На любовь к тому, кто будет стареть рядом с ней, с кем она построит семью, родит детей. Подари ей этот шанс, даже если это убьёт тебя. Потому что если ты останешься… ты убьёшь её. Медленно или быстро, но убьёшь. .       Она отвернулась и взглянула в тёмное окно. В стекле отразились наши искажённые фигуры. Мы два вечных существа, обсуждающие спасение одной человеческой души.       — Я не прошу тебя вернуться ко мне, — тихо добавила Розали. — Даже не знаю, смогу ли принять, если бы ты попытался. Я прошу тебя… будь тем мужчиной, которым я когда-то так гордилась. Не губи её, Эммет. Уйди. Утащишь ее в свою вечность, и однажды она возненавидит тебя. И тогда твоя вечность превратится не в наказание, а в ад, который ты построил себе сам.       Она вышла из комнаты также тихо, как вошла. Я ещё долго смотрел на дверь, за которой исчезла Розали. Она была права. Я видел её доводы так же отчётливо, как если бы это были мои собственные мысли. Белла — человек. Я — нет.       Я опустил голову, упёрся локтями в колени. Если бы во мне ещё билось сердце, оно бы сейчас разрывалось от горя.       Уйти.       Просто исчезнуть. Перестать сидеть рядом с ней на испанском. Не ловить её неловкую улыбку. Не слушать, как она спорит со мной. Не видеть, как Белла доверчиво смотрит мне в глаза. Больше не ощущать жар ее поцелуя на своих губах.       Я знал, что должен уйти. Знал это с той же уверенностью, с какой знал собственную силу. Я мог раздавить валун, остановить грузовик, выдержать удар медведя. Но мысль о том, чтобы самому разорвать эту ещё не до конца оформившуюся связь… Это было сильнее меня.       Потому что Розали ошибалась в одном. Я, возможно, спасу Беллу, но убью ту единственную часть себя, которая ещё чувствует себя живой. И вот в этом была моя слабость.       Если я уйду, возможно, Белла быстро оправится. Возможно, встретит кого-то другого и будет счастлива. А я? Я останусь в своей вечности с пониманием, что единственный раз, когда мне было по-настоящему светло, я сам погасил этот свет. Для неё это будет боль на месяцы. Для меня на века.       Я встал и подошёл к окну. Розали права. Я опасен. Но впервые за долгие годы мне страшно не за человека рядом. Мне страшно за себя. Потому что если я сейчас уйду, выберу гребанное благородство, правильность и жертву, то стану тем, кем был до встречи с Беллой: бессмертным и абсолютно пустым. Мне нравилась моя вечность, у меня было всё, но не было главного — любви.       А если останусь, то рискую превратить её жизнь в пепел. Если вечность — это моё проклятие, то Белла стала единственным, что делает её выносимой.       Уйти — значит спасти её.       Уйти — значит уничтожить себя.       Я стоял в темноте, впервые за многие десятилетия ощущая бессилие. Потому что с медведем можно сразиться. С врагом победить. А как победить самого себя?

***

      В школе мы с Беллой словно друг друга не замечали, дабы не привлекать лишнего внимания. Я научился не смотреть в её сторону в коридорах, не поворачивать голову, когда она проходила мимо, не искать её глазами в столовой. Это было пыткой, но необходимой. Слишком много вопросов, которые Джессика уже начала задавать про наше общение.       Но каждый день, после того как звенел последний звонок, я ждал её у лесной тропинки.       Белла всегда появлялась, запыхавшись, словно только что пробежала спринтерский забег от входа в школу. Её щёки розовели от быстрого шага, в глазах загорался тот самый огонёк, ради которого я готов был ждать хоть вечность.       — Я мог бы просто подвозить тебя, — сказал я как-то, когда мы уже углубились в лес. — Это было бы быстрее, и тебе не пришлось бы мокнуть в лесу каждый день.       Я посмотрел на неё. Она упрямо смотрела под ноги, перешагивая через корни.       — И тебе не пришлось бы бежать, рискуя сломать шею, — парировал я. — Джессика бы перестала сверлить мне затылок взглядом каждое утро. От твоей мелкой подружки ничего не скроешь. Уверен, что она в курсе про наши прогулки.       Моя спутница фыркнула, но не улыбнулась. Что-то было не так.       — Белла?       Она остановилась, подняла на меня глаза, в которых плескалась смесь упрямства и уязвимости.              — Мне нравится гулять с тобой, — сказала она тихо, но твёрдо.       Белла сделала паузу, словно подбирая слова, которые не звучали бы слишком откровенно.       — Здесь, в лесу, у нас есть время, которого нет в машине, — она обвела рукой лес.       — Время на что? — спросил я, хотя уже знал ответ.       Девушка посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то, от чего моё мёртвое сердце пропустило удар.       — Время быть вместе, — просто сказала она. — Не прячась, словно мы совершаем что-то противозаконное.       Лес шумел над нами, укрывая от всего мира. Я смотрел в её тёмные глаза и понимал, что она права. Эти двадцать минут каждый вечер — единственное время только для нас двоих.       — Хорошо, — сказал я. — Тогда гуляем дальше.       — Джессика никому ничего не расскажет. Я попросила ее.       Белла улыбнулась. Это была не привычная вежливая улыбка, которую она дарила Джессике или Майку, например. Нет, это была настоящая, искренняя улыбка, медленно озарявшая всё её лицо. И я понял, что готов провожать её до дома хоть до конца наших дней, даже если каждый шаг будет отдаваться во мне болью от того, что я не могу дать ей большего. Но Белла не просила большего. И я поклялся себе, что дам ей столько этого времени, сколько смогу украсть у вечности.       Мы шли медленнее обычного. Сегодня она не торопилась домой, и я не спрашивал почему. Просто подстраивал свой шаг под её.       — Даже если Джессика кому-то скажет, мы не можем вечно прятаться, Белла, — сказал я, глядя прямо перед собой. Слова дались тяжело, будто я выдавливал их из себя.       Белла молчала так долго, что я уже начал жалеть о сказанном, а потом она пожала плечами. Так буднично, словно речь шла о погоде или домашнем задании.       Я остановился. Она сделала ещё два шага по инерции, потом тоже замерла и обернулась. В сгущающихся сумерках её лицо казалось бледным и очень серьёзным.       — Ты не понимаешь, — начал я, но Белла перебила меня.       — Понимаю. — Её голос был ровным, но в нем была недетская взрослость, которая всегда заставала меня врасплох. — Я не хочу делать больно Розали, Эммет.       Она отвела взгляд, сцепила пальцы в замок перед собой.       — Твоя бывшая девушка спасла мне жизнь, — Белла глубоко вздохнула, и я увидел, как дрогнули её ресницы. — И я… Я не могу отплатить ей предательством. Хотя уже сделала это… Чувствую себя ужасно.       — Ты не предаёшь её, — сказал я хрипло. — Это я… Это только моя вина.       — Знаю, — она подняла на меня глаза, и в них не было ни осуждения. — Ты сделал выбор, Розали знает об этом. Но если мы перестанем прятаться, ей придётся видеть всё это каждый день: в школьных коридорах, в столовой, за завтраком…       Она помолчала, потом добавила совсем тихо:       — Я могу подождать, пока не перестанет так сильно болеть. Не знаю, сколько это займёт, но я умею ждать.       Никогда до этого я не встречал никого, кто был бы так жесток к себе и так милосерден к другим. Я думал, что защищаю её, скрывая нашу близость. А оказалось, это она защищала мою бывшую жену. Мою слабость, которая позволяла мне устроить этот беспорядок. Белла была готова ждать вечность, чтобы не причинять боль той, кто однажды помог ей. А я не был готов ждать и дня, чтобы получить её. И в этом, чёрт возьми, вся разница между нами! И мне было стыдно перед ними обоими.

***

      Утро в школе было обычным: серым, влажным и наполненным гулом голосов и шарканьем ног. Я стоял у своего шкафчика, разыскивая пропавший учебник по тригонометрии. Розали стояла рядом, мы говорили о том, чтобы выйти на совместную охоту, и делали вид, что этот разговор не требует от нас титанических усилий. Некоторые привычки не искоренить даже после расставания.       А потом я почувствовал запах яблочного шампуня и тревоги, которая всегда сопровождала Беллу в последнее время.       Белла подошла быстро, почти бегом, и остановилась в шаге от нас. Её миловидное лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени. Кажется, она не выспалась.       Розали многовенно напряглась, уже собираясь уйти, оставив нас наедине, но Белла подняла руку.       — Подожди, Розали, — выдохнула она. — Не уходи. Это не секрет.       Розали замерла. Её настороженный взгляд скользнул по лицу Беллы, считывая информацию быстрее, чем любой компьютер.       — Что случилось? — спросил я первым, хотя уже знал, чувствовал кожей, что случилось что-то плохое.       Белла посмотрела на меня, потом на Розали. Её пальцы привычно теребили лямку рюкзака, выдавая напряжение. Она всегда делала так, когда нервничала.       — Эммет был прав, — сказала она тихо, почти шёпотом, оглядываясь по сторонам. — Когда говорил, что мне стоит опасаться Эдварда.       Розали дёрнулась, как от пощёчины. Её идеальное лицо на мгновение потеряло всю свою безупречную отстранённость.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало не презрение, а тревога.       Девушка глубоко вдохнула, собираясь с духом.       — Прошлой ночью… мне показалось, что кто-то был в моей комнате. Я проснулась от странного чувства, будто за мной наблюдают. — Её голос дрогнул. — Я не видела лица, только тень. Но я… я уверена, что это был Эдвард.       Тишина, повисшая между нами, была оглушительной. Коридор шумел, ученики проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то спорил, но мы втроём стояли в вакууме, где не существовало ничего, кроме этого признания.       — Ты уверена? — спросил я, и мой голос был низким, почти рычащим.       — Нет, — честно ответила Белла. — Не на сто процентов. Я же сказала, что не видела лица. Но запах его одеколона… — она запнулась, словно боялась, что её слова прозвучат безумно. — В комнате ночью был похожий запах. Мы же сидим вместе на биологии.       Розали смотрела на неё так, будто видела впервые. Как на жертву, которая только что назвала имя своего преследователя.       — Ты сказала отцу? — спросила она.       — Нет, — Белла покачала головой. — Я не могу. Он поднимет панику, начнёт задавать вопросы… А что я ему скажу? Что мне показалось? Что я не спала и видела тени?       — Но ты сказала нам, — тихо произнесла Розали.       Белла посмотрела на неё прямо:       — Потому что Эммет предупреждал меня, и потому что… — она помедлила. — Потому что я не знаю, кто ещё может это остановить… Для чего залез в мое окно? Вам я доверяю.       В золотых глазах Розали бушевала буря. Она понимала, как никто, страхи Беллы.       — Я разберусь с этим. Эммет, не лезь, иначе полетят головы. Я тебя знаю, — сказала она наконец. Её голос снова стал ровным, но теперь в нём звучала сталь. — Ты правильно сделала, что сказала.       Роуз развернулась и ушла, даже не взглянув на меня. Её походка была безупречной, спина прямой, но я знал её достаточно долго, чтобы увидеть, что она в ярости. И ее ярость будет не менее страшной, чем моя.       Мы остались с Беллой вдвоем, внутри меня закипала холодная, смертоносная злость. Эдвард. Мой брат. Вампир, который всю свою жизнь боролся с собственной природой, пересёк черту, о существовании которой даже не подозревал. Он проник в дом человеческой девушки ночью, пока та спала.       — Ты не останешься одна сегодня, — сказал я, и это не было предложением.       Белла подняла на меня глаза. В них была усталость и какая-то горькая благодарность.       — Спасибо, — просто ответила она.

***

      После уроков я быстро отвёз Беллу домой на машине, решив сегодня обойтись без пеших прогулок, и поехал к Калленам. Дверь в дом я просто снёс с петель. Грохот ударил по стенам, и в гостиной мгновенно воцарилась мёртвая тишина.       Эдвард сидел в кресле у камина с книгой в руках, делая вид, что читает. Его поза была расслабленной и ленивой.       — Эммет, — произнёс он, не поднимая глаз.       Я пересёк комнату за долю секунды. Моя рука схватила его за воротник рубашки и прижала к мраморной полке камина с такой силой, что камень треснул. Книга выпала из его пальцев и с глухим стуком упала на пол.       — Ты был у неё в спальне! — прорычал я. — Ночью. Пока она спала.       Эдвард не пытался вырваться. Его золотые глаза смотрели на меня с пугающим спокойствием.       — Я не причинил ей вреда, — сказал он тихо, словно оправдываясь.       — Ты не имел права туда входить! — Мой голос сорвался на крик. — Ты напугал её до чёртиков! Белла не спала всю ночь, думая, что сходит с ума!       — Я ничего ей не сделал, просто…       — Просто смотрел? — Я зарычал ему прямо в лицо. — Это лучше? Я уже говорил, что она не твоя живая игрушка, Эдвард! Она человек, а ты…       — А ты что сделал? — Оборвал он меня, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Ты ушёл от Розали, проводишь с ней каждый вечер. Ты даёшь Белле надежду, которую у тебя нет права давать. Чем ты лучше меня?       Я замахнулся. Мой кулак встретился с его челюстью с такой силой, что ударная волна разнесла стеклянную витрину с коллекцией фарфоровых статуэток Эсми. Эдвард отлетел к противоположной стене, проломив ее, но тут же поднялся, стряхивая пыль с идеально белой рубашки.       — Только попробуй ещё раз, — прошипел он, и в его глазах наконец вспыхнул ответный гнев.       Я бросился снова.       Мы схлестнулись в центре комнаты, и гостиная превратилась в поле боя. Журнальный столик разлетелся в щепки под моим локтем. Любимый бежевый диван Эсми принял на себя удар тела Эдварда, когда я отбросил его во второй раз. Он был быстрее, но я был сильнее, и ярость придавала мне такую мощь, которой он не мог противостоять в лоб.       — Прекратите! — Голос Джаспера ворвался в хаос, словно ледяной душ. Я почувствовал, как мои эмоции — гнев, боль, отчаяние — начали принудительно сглаживаться, превращаясь в тупую, вязкую апатию. Но я сопротивлялся его влиянию, потому что не хотел успокаиваться. Я хотел разорвать братца на куски.       Джаспер вклинился между нами, его руки упёрлись мне в грудь. Он был не сильнее меня, но его дар давил на мою волю, заставляя отступить на шаг.       — Остынь, Эммет! Ты убьёшь его! — Крикнул он.       — А он заслужил! — прорычал я, пытаясь оттолкнуть его.       — Эммет! — Резкий, холодный голос Розали обрубил мою ярость, словно гильотина.       Я замер и повернул голову.       Она стояла в арке гостиной, сверля гневным взглядом Эдварда.       — Ты был у неё? — спросила Роуз притворно спокойным голосом. — Это правда?       Эдвард поднялся с пола, снова поправляя рубашку. Его лицо было бесстрастным, но я видел, как дрогнули пальцы.       — Розали, я могу объяснить…       — Ты проник в дом девушки, — перебила она. Её голос звенел, как натянутая струна. — В её спальню. Что ты там делал? Стоял у её кровати, как маньяк из бульварного романа?       — Я не причинил ей вреда, — повторил Эдвард, но теперь в его голосе не было уверенности.       — Ты причинил, — отрезала Розали. — Ты украл у неё чувство безопасности, превратил её дом из убежища в место, где она боится закрыть глаза. Ты сделал это, Эдвард. Ты! Не Эммет, не я, а ты! И я не оторву тебе голову только потому, что Эммет уже хорошенько тебя отделал.       В комнате повисла тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Эдвард смотрел на неё так, будто она ударила его больнее, чем я.       — Сынок, — голос Карлайла прозвучал привычно мягко. Он стоял в дверях кабинета, его лицо было очень серьёзным. — Что ты сделал?       Эдвард открыл рот, но не произнёс ни слова.       Эсми подошла к нему, протянула руку, но не коснулась. Её глаза, полные боли и материнского ужаса, смотрели на него так, будто она видела перед собой незнакомца.       — Эдвард, — прошептала она. — Скажи мне, что это была просто ошибка? Что ты не позволишь этому повториться.       — Я не позволю, — механически ответил он, но в голосе не было уверенности.       Карлайл перевёл взгляд на меня, потом на Розали, потом снова на Эдварда.       — Мы обсудим это, — сказал он тихо. — Хватит разрушений, уберите за собой… — Он обвёл рукой разгромленную гостиную.       — Нет, — возразил я, отступая от Джаспера. — Не «обсудим». Я не останусь в одном доме с ним, пока он не пообещает держаться от неё на расстоянии.       — Эммет… — начал Карлайл.       — Я серьёзно, — перебил я. — Если я узнаю, что он снова приблизился к Белле, я не остановлюсь на выбитой двери. Я выбью из него всю эту проклятую одержимость, даже если тебе придётся собирать своего любимчика по кусочкам после этого.       Эдвард поднял на меня взгляд, в его глазах не было прежнего вызова, только усталость и что-то очень похожее на сожаление. Мне плевать на его раскаянье!       — Ты не понимаешь, — тихо сказал он.       — Понимаю. Белла тебе нравится, — наконец выдавил я. — Это же очевидно. Ты смотришь на неё так, как никогда не смотрел ни на одну девушку.       Эдвард долго молчал. Его взгляд скользнул куда-то в сторону, за окно, где сгущалась ночь.       — Да, — сказал он наконец. — Нравится. Очень.       Мои кулаки сжались сами собой.       — Но вот в чём разница между нами, брат, — продолжил я. — Я не стою у её дома каждый вечер, как гребаный сталкер. И это Белла выбрала меня, а не только я ее…       Он посмотрел мне прямо в глаза. Воздух между нами зазвенел от напряжения. Карлайл сделал шаг вперёд, но Эсми остановила его жестом.       — За что ты борешься, Эммет? — спросил Эдвард, и в его голосе не осталось ни сарказма, ни вызова. — За право быть рядом с ней? Оно у тебя уже есть. За её любовь? Она смотрит на тебя так, будто ты единственное чудо в её жизни. Ты уже получил всё, чего я никогда не посмею даже пожелать. Чего тебе ещё не хватает?       Я молчал. Потому что у меня не было ответа.       — Но знаешь что? — Его голос стал почти неслышным. — Только Белла будет решать, кто достоин быть рядом с ней. Ты боишься, что однажды она не выберет тебя, и ты должен будешь принять это. Как я принимаю то, что сейчас она выбирает не меня.              Он развернулся и пошёл к лестнице.       — Эдвард, — окликнул я.       Эдвард остановился, не оборачиваясь.       — Если ты снова придёшь к ней ночью… Клянусь, я оторву тебе голову на самом деле! — начал я.       — Я не приду, — перебил он. — Не потому, что боюсь тебя, а чтобы больше не пугать ее.       Он поднялся наверх и исчез в темноте коридора.       Я остался стоять посреди разгромленной гостиной, глядя на обломки того, что когда-то было нашим домом. Карлайл и Эсми тихо переговаривались в углу. Джаспер собирал осколки стекла. Розали устало смотрела на меня.       Развернувшись, я пошёл к выходу, перешагивая через обломки того, что ещё час назад было гостиной, полной семейного тепла.       — Эммет, — окликнула меня Розали.       Я остановился и посмотрел на нее.       — Я не на твоей стороне, — сказала она тихо, — но я на стороне правды. И сегодня правда была у тебя.       Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел в ночь. Дверь за мной не закрылась, нечему было закрываться.

***

      Я постучал в её дверь, когда на улице уже давно стемнело. Приехал к ней потому, что обещал приехать. Свет в гостиной горел, и я знал, что Белла не спит.       Девушка открыла почти сразу, будто ждала у двери. В глазах мелькнуло облегчение, смешанное с тревогой, когда Белла увидела меня.       — Я так волновалась и ждала тебя… — она кинулась мне в объятья, утаскивая в дом.       — Всё в порядке, — сказал я, прежде чем она успела спросить. — Эдвард больше не побеспокоит тебя. Я… мы поговорили.       Она плотно закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Её пальцы всё ещё сжимали мою руку, словно я мог исчезнуть. Белла скептически осмотрела меня с ног до головы, а потом невесело усмехнулась:       — На тебе нет ни синяков, ни ссадин, значит, «головы не полетели»?       — Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Всё-таки стоило оторвать братцу голову для профилактики. — Но на всякий случай… запирай окно на ночь.       Белла кивнула, и я видел, как напряжение медленно отпускает её. Она поверила мне, как всегда. Я замялся на пороге, целуя ее макушку и тоже не желая отпускать. Эдвард точно не посмеет ее сегодня побеспокоить.       — Ты домой? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая откровенная, детская надежда, что у меня защемило внутри.       — Да, уже поздно, твой отец…       — Он на ночном дежурстве, — перебила Белла. — Вернётся только утром.       Я смотрел на неё, она смотрела на меня. В её глазах плескалась уязвимость, которую я не мог игнорировать.       — Останься, — прошептала девушка. — Пожалуйста.       Я должен был отказаться. Должен был найти тысячу причин уйти, но вместо этого просто кивнул.       — Диван в гостиной меня устроит, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Белла не стала спорить, как в прошлый раз принесла одеяло и подушку. Я устроился на слишком коротком для меня диване, а она пожелала спокойной ночи и поднялась наверх.       Я остался один в темноте.       И тогда началась пытка.       Я слышал всё. Каждый её шаг по скрипучей лестнице. Шорох одежды. Щелчок выключателя в ванной, а потом звук воды. Белла была в душе. Я слышал, как вода струится по её коже, как капли падают на кафель, как её дыхание становится глубже под тёплыми струями.       Я закрыл глаза и приказал себе не слушать и не дышать. Но мои чувства не подчинялись приказам. Я слышал, как она выключает воду и заворачивается в полотенце. Каждый звук отдавался во мне, как удар тока. Мне хотелось подняться к ней и сделать всё то, о чём я даже запрещал себе думать. Ей семнадцать, чёрт бы меня побрал!       «Это будет тяжёлая ночь», — подумал я, глядя в потолок.       Уже начав привыкать к этой мысли, я услышал шаги на лестнице. Белла старалась ступать бесшумно, но для меня каждый шаг звучал как колокол.       Она появилась в проёме гостиной в длинной фланелевой пижаме, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам, и подушкой в руках.       — Не спится? — спросила она.       — Не особо, — признался я.       Она не спросила разрешения. Просто подошла, положила подушку рядом с моей и забралась под моё одеяло. Диван был слишком узким для нас двоих, особенно для меня, но она каким-то чудом уместилась на краю, прижавшись спиной к моему плечу.       — Белла…       — Тихо, — сказала она. — Просто лежи.       Я лежал. Моё тело было напряжено, как струна, но я старался дышать ровно, не делать резких движений. Она придвинулась ближе, положила голову мне на плечо, и её влажные волосы коснулись моей шеи. От неё пахло яблоком и чем-то тёплым, домашним.       — Ты знаешь, что ты делаешь? — спросил я, перебирая влажные пряди пальцами. — Ты мой демон-искуситель.       — Расскажи что-нибудь, — перевела тему Белла, улыбаясь. Она совершенно точно знала, что делает, и не собиралась останавливаться. Я подтянул ее стройное тело ближе, что та не съезжала с края дивана, и теперь девчонка лежала буквально на мне. Господи, если ты есть, хотя я в него и не особо верил, помоги мне сегодня!       — О чём?       — Всё равно. О чём хочешь.       Тогда я начал рассказывать. О медведе, с которым «познакомился» в лесу. Без подробностей о том, что тот фактически медведь отправил меня на тот свет. О первом годе в семье Калленов, когда я всё время ломал мебель, потому что не умел рассчитывать силу и не справлялся с эмоциями. И о том, что только Розали могла воззвать к голосу моего разума. О том, как Элис однажды заставила меня мерить костюм на школьный бал и я застрял в пиджаке. О глупых, смешных, человеческих моментах моей бесконечной жизни.       Белла тихо смеялась, уткнувшись носом мне в плечо. И этот смех был лучшей музыкой, которую я слышал за всю свою вечность.       Потом она рассказывала мне о Финиксе, где никогда не шёл дождь. О матери, которая танцевала на кухне под старые пластинки Элвиса Пресли и Фрэнка Синатры. О том, как боялась переезжать в Форкс, а теперь не представляет себя в другом месте.       Её голос становился всё тише, слова звучали медленнее. В какой-то момент она замолчала на полуслове, и я услышал, как её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным. Моя девочка уснула.       Я не двигался. Боялся пошевелиться и разбудить её, боялся разрушить этот хрупкий, невозможный момент. Я лежал и слушал её сердце. Не заметил, как за окном начал разгораться рассвет. Серые, бледные лучи просочились сквозь шторы, окрашивая комнату в акварельные тона. Чарли должен был вернуться с минуты на минуту.       Я осторожно, с бесконечной нежностью, поднял её на руки. Она даже не проснулась — только вздохнула во сне и прижалась щекой к моей груди. Я поднялся наверх, в её комнату. Окно было отрыто. Я закрыл его, задвинул шпингалет. На всякий случай. Аккуратно уложил её в кровать, накрыл одеялом, заправил выбившуюся прядь волос за ухо.       Белла что-то пробормотала во сне, кажется, моё имя. Я замер, но она не проснулась.       На её столе лежала стопка чистой бумаги и ручка. Я написал несколько слов, сложил записку пополам и оставил на подушке рядом с ней.

      «Ушёл. Чарли скоро вернётся. Увидимся в школе.

      P.S. Ты очень смешно храпишь. Не притворяйся, что не храпишь, я слышал».

       Спустившись вниз, аккуратно сложил одеяло и подушку. Выходя, бесшумно я прикрыл за собой дверь, спрятав ключ под коврик.       На улице моросил привычный дождь. Я стоял на крыльце, вдыхал влажный воздух и чувствовал, как на моих губах застывает улыбка. Она не сотрётся до начала занятий, а может и дольше. Уйти? Бросить ее? Это точно мне не под силу.