Часть 7

      Леви скупает почти все сорта травяного чая в лавке, но ожидаемого эффекта это не приносит. Сон по-прежнему не приходит, а если удаётся заснуть, ему снова снятся мёртвые люди. Иногда титаны. Иногда мёртвых людей жрут титаны.       Может, всё дело было изначально не в чае?       Леви загружает себя работой по самое горло, решается взять даже заказ на изготовление изделия с нуля, чтобы отвлечь голову и руки.       Одна марлийка заказывает изящные чёрные лакированные туфли с красной подошвой. Клятвенно обещает заплатить и не жаловаться, оставляет конский залог и готова умолять на коленях, лишь бы сделали, ведь «все отказались, вы моя последняя надежда» и «я должна блистать именно в этих туфлях и восхитительных штанах».       Что за мода на материке, что женщины повсеместно отказываются от юбок?       Каблук должен быть очень высоким и тонким, как она собирается на нем балансировать — вопрос большой, но ему платят не за трёп.       Харпер бы в жизни такие не надела. Со спины её можно было бы спутать с мужчиной, особенно, если волосы собраны в хвост. Зато она никогда не жаловалась на боли в ногах. На то, что в больнице работают безрукие дебилы — было. На то, что врач не помыл руки после вскрытия — целая тирада об идиотах и убийцах.       Кажется, она ещё упоминала что-то про нож для колки льда и «маленькую простую операцию в фургончике», упоминая безруких дебилов, но Леви в подробности не вдавался.       Он вырезает из дерева колодку с особенно острым носком, куда не поместится даже два пальца, заготовку для каблука сто двадцать миллиметров и думает, что женщины совсем свихнулись.       С выкройкой дело идёт хорошо, даже слишком. Подкладку он выбирает из телячьей кожи, мягкую и податливую, чтобы нежные женские ноги не натерли мозолей в ту же секунду, как обладательница их наденет. Край на вырезе выходит толщиной с бумагу.       Бумагу. У Харпер даже нет книжного шкафа, чтобы хранить всю ту макулатуру, которую она накупила. Книги, наверное, так и останутся валяться на полу, иногда в открытом виде.       Он отбивает молотком швы, чтобы выбить из своей головы всю эту дурь. Да, это единственное правильное решение. Никто не знает, как скоро марлийцев сорвёт по новой, никто не знает, что произойдёт, если всё это зайдёт ещё дальше.       Всё и так зашло слишком далеко.       Это должна была быть просто подработка.       Стельку он тоже делает кожаной. Подгоняет высоту каблука под колодку, закрепляет штифтом. Балансировать на таком будет крайне сложно. Ноги можно переломать, бурчит он про себя.       Кожу для подошвы шлифует в несколько заходов. Покрасить, отшлифовать, повторить. Финальный результат готов только через две недели, но марлийка, завидев готовое изделие, визжит так, будто её режут. Кружится по маленькой комнате мастерской, держа в руках пару вычурных туфель. Платит даже больше оговорённого, ведь «они такие идеальные», но не упоминает слово «чаевые».       Чай на них покупать бесполезно. Даже тот, что с медовым цветком, не приносит сна. Кофе, который у него только один раз пила Габи, он выбрасывает на помойку. Маску-рубашку — тоже в мусор. Нельзя же вечно думать о какой-то там женщине?       В один из вечеров снова заходит Габи. Без Фалько, что удивительно, ведь Леви кажется, что они друг к дружке невидимым клеем приклеены.       — А чего цвет лица такой нездоровый? — начинает она вместо приветствия.       — Повтори.       — Забей. Чаю нальешь?       Чай он заваривает самый обычный, чёрный. Чаинки танцуют на дне кружки, Габи, как обычно, засыпает туда сначала пять ложек сахара, громко сёрбает и только потом принимается делиться свежими новостями. —       С недели на неделю стартует тестовая группа! — она снова отхлёбывает. — Немного волнительно! Профессор Шмидт говорит, что перед испытанием нужно будет заразить меня какой-то, как он там говорил, бактерией? Чтобы потом проверить действие нового препарата.       Леви не нравится эта идея. Она звучит всё так же отвратительно, как микродозы крысиного яда в чай ежедневно.       — Еще не поздно отказаться.       — Вот Фалько и отказался, — вздыхает она. — А мне одной как-то… страшненько.       — Откажись.       — Не могу! И дело ведь не в деньгах, братишка… Я ведь хочу, хочу…       В комнате виснет молчание. Он прекрасно понимает, чего ждет этот потерянный в политических спорах ребенок. Признание, одобрение, рукопожатие где-то там после окончания эксперимента. В принципе, можно обойтись рукопожатием.       — Может, ты всё-таки примешь участие в эксперименте вместе со мной?       — Тц… — цокает он, — исключено. И тебе бы запретил.       — Но ведь тогда на Марли нас признают почётными членами общества?       — А если это самое лекарство не сработает, то признают посмертно?       В голову слова лезет вездесущая Харпер. Она что-то говорила про ребёнка, который умер от простого пореза. Упоминала слово «бактерии», и про то, что лекарства от этого нет. Экспериментальное лечение может не сработать, а руку мертвецу никто жать не станет.       — Ничего ты не понимаешь, — бурчит Габи и пялится на танцующие чаинки. — Всё сработает.       — Пусть так.       Леви не нравится, что на каждую его мысль в голове сидит эта проклятая женщина. Почему на каждую фразу, каждое его действие в голове всплывает её голос, её слова, её мысли?       Что, если за эти тестирования сейчас платят деньги, а когда народ начнет отказываться, как Фалько, то заражение смертельной заразой станет не выбором за хорошие деньги, а обязательством?       Они не гнушаются использовать даже детей.

***

      Он мастерит небольшую книжную полку из фанеры, обрезков дерева, хотя в доме нет ни одной книги. Шлифует, покрывает краской, тёмно-коричневой, чтобы подходила в цвет к той новой обивке дивана. Чтобы она могла поставить эту полку рядом и читать книги прямо там, не ища их на полу.       Чёрт.       Нужно просто отдать ей полку. Сказать, что не может видеть, как чьё-то культурное наследие валяется на полу с загнутыми корешками и по ним, возможно, ночами ползают тараканы.       Просто увидеть её, убедиться, что с ней всё хорошо.       А потом сказать, что защитит её ото всех придурков, которые посмеют её обидеть. Поцеловать её тонкие губы, и пусть она снова зароется пальцами в его волосы, пусть…       Нужно просто как-нибудь отдать ей полку. Возможно, извиниться.       Он репетирует перед зеркалом, чтобы это звучало не слишком угрожающе.       «Привет, я идиот», «Здравствуй. Давай поговорим?», «Я принёс тебе кофе».       Нет. Всё ещё звучит угрожающе. Но с этим, видимо, ничего не поделать. Поэтому Леви просто отправляется в её любимую лавку, покупает полкилограмма цельных кофейных зёрен с каким-то «ореховым привкусом» и «маслом мандарина» и ещё чем-то, что, возможно, сделает этот кофе чуть вкуснее чернозёма.       Если она его выгонит — так тому и быть. Если кинет в него чем-то — тоже. Он просто попытается один раз. Просто убедится, что жизнь течёт своим чередом, что солнце восходит, всё такое.       Путь до её дома кажется нескончаемым. Во-первых, колёса топнут во влажной весенней земле, а во-вторых, хочется развернуться и всё бросить. Целый месяц они хранили молчание и дистанцию.       Ладно. Он просто принесет ей кофе. Просто предложит полку. Ничего больше. Если она пустит его на порог, может, скажет что-нибудь из отрепетированных фраз.       Свет у неё в окнах не горит. Странно, в это время она ещё либо не уходила на ночную смену, либо уже возвращалась домой. Может, опять отключилась?       Вороны кружат вокруг её окон. Один из них, самый большой и жирный, тот, которого она называла Невермуар, каркает без остановки. Может, действительно заснула, а своим крысам с крыльями просто жрать не дала?       Сначала он стучит, но никто не отвечает. Спит, значит. Ладно. Просто оставит кофе. Она прекрасно поймёт, от кого это. Леви отодвигает коврик, достает из-под вздыбленной половицы ключ, но замок, оказывается, открыт. Она совсем что-ли дурная? Район не самый благополучный, спит она мертвецким сном, любой может зайти и ограбить.       Он вкатывается в квартиру, колёса привычно липнут к полу, половицы скрипят, повсюду сладковатый запах гниения. Тараканы перестают быть фигурой речи и становятся обозримым будущим. Леви зажигает свечу на кухне и видит, как из курицы, что стоит на столе, выползают маленькие белые червячки.       Опарыши.       Она вообще их не замечает? Не ночует дома? Может, съехала?       Да нет, не похоже. Её жестяная кофейная банка, на которой написано «чай», стоит на столе, приоткрытая. Посуда разбросана по полу, ящики вывернуты. Всё-таки уже ограбили?       — Харпер! — кричит он.       В ответ тишина. Он продвигается в квартиру глубже, и в спальне его застает та же картина. Комод разворочен, ящики вывернуты, постельное бельё помято. Её обувь — на дощечке в коридоре, причем вся, уж запас её обувки Леви помнит, каждую пару. Пальто висит на крючке, сумка там же.       В комоде почти идеальная чистота — ни фантиков, ни шкатулок, никаких её личных приблуд. Только немного одежды, тот самый плед и…       Проклятье.       — Проклятье!..       Ударяет левым кулаком по комоду, просто, чтобы боль позволила немного отрезветь. Харпер не ушла бы на улицу на босу ногу. Не вышла бы в такой ветер без пальто. Не забыла бы свою чёртову сумку.       Жирный ворон Невермуар бьётся в окно её спальни, будто пытается что-то сказать.