Глава 1

      — Какаши…       Что? Какаши спал. Глубоко и беспробудно. Ему тяжело проснуться, он будто тонул в черной смоле. И когда Какаши снова погрузился в сон, снова прозвучал зов где-то на самой грани подсознания. Голос доносился будто из далека, и кто-то тихо шептал его имя, снова и снова, словно повторял молитву.       Какаши… Какаши… Какаши…       Он отметил, что это был женский голос. Очень знакомый голос. Настолько, что в груди защемило даже сквозь сон. В нем было столько боли. Она плакала, или это ему лишь казалось?       Какаши попытался вырваться из дремы, приоткрыть веки, но тело не слушалось. Усталость была настолько сильной, невыносимая тяжесть приковывала его ко сну.       Я очень, очень сильно устал.       Какаши почувствовал прикосновение, оно было теплым, легким и невесомым. Пальцы нужно коснулись его волос, осторожно провели по серебристым прядям. Эти ощущения были такими знакомыми, словно он много раз чувствовал подобное, и для него это даже было привычным. Эти движения казались такими безоговорочно безопасными, что все напряжение в нем начало таять. Мышцы спины и плеч расслабились, дыхание стало глубже. Он оставил тщетные попытки проснуться. В сознании, уже тонущей в пучине, мелькнуть здравая мысль:       «Кто это?»       Но ответ не приходил, да и как будто не был нужен. Он просто растворялся в этом чувстве покоя, в этом тихом шепоте, в нежном прикосновении, которого так не хватало в реальности.       — КАКАШИ! ТВОЮ МАТЬ!       Крик пробился сквозь туманную стену безсознательного и остатки того забытого сна, словно разящий клинок куная. Прежде чем разлепить веки, Какаши глухо простонал и поморщился. В дверном проеме, залитая утренним светом из окна коридора, стояла Цунаде. Ее фигура казалась огромной, почти монументальной. За ее спиной мелькнуло испуганное лицо Шизуне. Голос Цунаде, обычно грубоватый и громким, сейчас был как никогда наполнен неумолимым бешенством.       Он прорезал пульсирующую боль в висках, заставив Какаши Хатаке пошевелиться. Движение вызвало волну тошноты, и мир накренился. Он явно лежал не на своей постели. Жесткий, прохладный пол. Под щекой – не мягкость подушки, а шершавость дерева и стопка каких-то бумаг, раздавленных его собственным весом.       Остаток того сонного ощущения тепла и уюта растворилось, сменившись ледяной дрожью похмелья и стыда. Голова раскалывалась на части, каждая из которых билась в отдельном, мучительном ритме. Сухость во рту напоминала песок Сунагакуре. Горло саднило, словно его драили наждачной бумагой. Он чувствовал, как кислый привкус подкатывает к горлу, и судорожно сглотнул.       — Ты в своем уме?! — Второй удар голосом был тяжелее первого.       «А, — медленно, с запозданием пронеслась мысль, вязкая, как патока. — Я в каком-то кабинете резиденции.»       — Все утро тебя ищет половина АНБУ! — Цунаде подошла ближе, ее тень накрыла его. — Сегодня! Сегодня твоя инаугурация! Ты – будущий символ деревни! А ты валяешься здесь, как последний пьяница из дешевого идзакая! Что на тебя нашло?       Что на него нашло?       Какаши, прикрыв глаза ладонью, сделал усилие, чтобы не содрогнуться от нового приступа тошноты. Память о вчерашнем вечере была похожа на порванный, промокший свиток: обрывки, вспышки, ничего цельного. Вечер. Его новая, еще не обжитая квартира. Тишина. Давящая, оглушительная тишина. Он смотрел на портрет команды… и что-то внутри, тихое и леденящее, сжалось. Он вышел. Купил самое крепкое саке. Пил, чтобы затопить это чувство. Чувство чудовищной ошибки. Шестой Хокаге. Почему это звание ощущалось как тяжелейшее наказание?       — Я… извиняюсь, Цунаде-сама, — его голос звучал хрипло, чужим и разбитым. — Неловко вышло.       — Неловко?! — она фыркнула, но гнев в ее глазах уже сменился на усталое понимание. — У тебя два часа. Приведи себя в божеский вид. И выпей это.       Она швырнула ему в руки небольшую пачку горьких пилюль от похмелья. Цокнув, она резко развернулась на каблуках, направляясь к выходу. Дойдя до двери, она обернулась на него, в ее глазах плескалось беспокойство.       — Я понимаю тебя. Я испытывала примерно те же ощущения, просто мне казалось, из нас двоих, это я должна была напиться в стельку перед своей инаугурацией. Ну, не буду отнимать у тебя время.       Два часа промелькнули в агонии. Ледяной душ обжигал кожу, но не прояснял сознание. Он надевал мундир, и пальцы плохо слушались, путаясь в застежках. Пилюли Цунаде прогнали самую острую тошноту и часть головной боли, но не могли рассеять густой, ватный туман, окутавший его мысли. Мир воспринимался будто через толстое, грязное стекло – цвета были стертыми, звуки – приглушенными и отдаленными. Он двигался на автомате, и единственной ясной, пронзительной мыслью, которая пробивалась сквозь этот туман снова и снова, была:       «Вот бы сейчас получить квалифицированную помощь Сакуры…»       Нет, он не отрицал компетенцию Цунаде, просто... Эм... Какаши не мог сначала внятно объяснить себе почему, но был уверен, что ему почти физически стало бы легче, если бы Сакура была рядом.       Она, наверное, поругалась бы, назвала его идиотом, но потом бы вздохнула и приготовила свое особое, жутко горькое, но невероятно эффективное секретное средство от похмелья, которое она когда-то разработала, наблюдая за вечно пьяной Цунаде. Она бы сидела рядом, пока он бы пил эту гадость, и, может, даже улыбнулась бы его гримасе. От одной этой мысли, этого мимолетного «что если» на душе становилось тихо и тепло, как от того забытого сна. Это был крошечный островок спокойствия в море физического недомогания и гнетущей тревоги.       Церемония посвящения Шестого Хокаге проходила на главной площади, перед лицом всей деревни. Солнце сияло безжалостно ярко, отражаясь в витринах и бросая блики в затуманенные глаза Какаши. Казалось, все жители, несмотря на холод, Конохи вышли посмотреть на своего нового лидера. Гул толпы доносился как отдаленный прибой.       Процедура была выверенной, как ритуал. Сначала Какаши стоял в центре зала Совета, где под высокими, темными потолками царила давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг. За длинным столом из черного дерева сидели старейшины – Митокадо Хомура, Утатане Кохару и другие феодалы. Их лица были вырезаны из старого, высохшего дерева – непроницаемые, с холодными, оценивающими глазами.       Они передавали ему по очереди тяжелые, разлинованные свитки – договоры, обеты, кодексы Хокаге. Каждый ждал, пока он поставит свою подпись, и лишь затем протягивал следующий, не спеша, с высокомерной медлительностью. Их пальцы, покрытые тонкой сетью морщин и пятнами возраста, лежали на пергаменте с таким видом, будто передавали не документ, а символ абсолютной власти, которой они сами когда-то обладали и теперь неохотно уступали крохи.       — Подпишите здесь, Хатаке-сама, — голос Кохары был сухим, как осенний лист. — Это обет защиты тайн деревни. Даже от себя самого, если потребуется.       Ее взгляд, острый и проницательный, будто пытался заглянуть ему в душу, найти там слабину, будущий провал. Хомура, передавая следующий свиток о распределении ресурсов, пробормотал что-то под нос о «рациональности расходов» и «недопустимости сентиментов в управлении». Каждый их жест, каждое слово дышали алчностью к контролю и высокомерной уверенностью в том, что они, мудрые и древние, по-прежнему держат все нити. Какаши подписывал, кивал, чувствуя, как шапка Хокаге, которую ему только предстояло надеть, уже давит на сознание.       Потом была площадь. Цунаде, величественная и торжественная, снимала с себя плащ и шапку с иероглифом «Каге». Ее речь была полна силы и веры, но Какаши ловил лишь обрывки, сквозь гул в ушах и туман в голове. Он видел сияющее лицо Наруто в первом ряду, серьезного Шикамару, ухмылку Генмы, большой палец вверх от Гая.       Он механически улыбался в ответ, поднимал руку, когда нужно. А внутри мысль снова возвращалась, как навязчивая мелодия:       «Где Сакура? Она должна быть здесь. Она бы точно пришла. Может, задерживается в больнице?»       И снова – этот странный, успокаивающий вздох облегчения при мысли о ней, будто само её существование где-то там, в этом мире, было гарантией того, что не всё ещё потеряно.       Когда тяжелая шапка легла на его голову, а толпа взорвалась ликованием, он почувствовал не торжество, а лишь окончательную, всепоглощающую тяжесть. Он стал Шестым Хокаге.       Вечеринка, которую закатил Наруто, была шумной, яркой и душной. Зал ресторана гудел от голосов, звенели бокалы, пахло едой и выпивкой. Какаши стоял в стороне, держа в руке бокал с водой (вид и запах алкоголя вызывали новый приступ тошноты), и наблюдал. Он ловил себя на том, что его взгляд постоянно скользит по входной двери, выискивая в потоке гостей знакомый розовый цвет волос. С каждой минутой ожидание становилось всё более томительным и тревожным.       «Ну где же она? Опоздала? Застряла? Но не могла же она не прийти…»       Он видел, как Тен-Тен что-то оживлённо рассказывает Ино, как Киба что-то протестующе доказывает молчаливому Шино, как Гай и Генма играют на спор, кто с воздуха съест больше виноградин, то и дело взрываясь громким смехом.       Но её не было.       Тревога, острая и холодная, начала подкрадываться к сердцу, отгоняя остатки алкогольного тумана.       Именно тогда он поймал взгляд Наруто, который с тарелкой, полной рамена, пробирался сквозь толпу, сияя, как маленькое солнце.       — Наруто, — окликнул его Какаши, и его собственный голос прозвучал непривычно строго, резко выделяясь на фоне веселья.       — Да, Какаши-сенсей… то есть, Хокаге-сама! — Наруто подскочил к нему, немного расплескав бульон.       — Где Сакура? — спросил Какаши прямо, без предисловий. Вопрос, который он держал в себе весь вечер, наконец вырвался наружу. — Харуно никак со своей больницы выползти не может?       На лице Наруто на мгновение застыло самое искреннее и полное недоумение. Абсолютная, неподдельная пустота понимания.       — Сакура? — он повторил, как незнакомое слово. — А она должна была быть? Минуточку, я проверю список!       Узумаки суетливо начал шарить по карманам, вытащил помятый свиток, пробежал его глазами.       — Хм… Ино Яманака есть… Хината Хьюга есть… Тен-Тен есть… Ваши друзья Генма и Гай-сенсей есть… Сакуры… Харуно… нет, — он пробормотал, всё больше смущаясь.       Затем поднял голову и оглядел зал, будто пытаясь визуально найти кого-то, кого, как ему казалось, он мог просто пропустить. На его лице появилось выражение легкой паники и растерянности. Он снова посмотрел на Какаши, и в его голубых глазах, обычно таких ясных, мелькнула тень настоящего смятения.       Что произошло дальше – Какаши помнил уже с леденящей ясностью, пробившейся сквозь весь туман и недомогание. Лихорадочные поиски помятого списка гостей, бормотание имен, отрицательное качание головы. Наруто даже задумчиво смотрел на голое вишневое дерево, которое виднелось сквозь раздвижные панели фусума. И затем тихий, растерянный, по-детски беспомощный вопрос, прозвучавший как приговор:       — Простите, Какаши-сенсей… А кто такая Сакура Харуно?       Мир не рухнул. Он просто замер, вывернулся наизнанку. Звуки вечеринки отступили, превратившись в глухой, бессмысленный гул где-то далеко-далеко. Какаши почувствовал, как холод, тот самый, что привел его к бутылке вчера, выполз из глубины его существа и сковал всё внутри. Он смотрел в искренне недоумевающие глаза Наруто, своего самого преданного ученика, и видел в них только пустоту. Ту самую пустоту, которую он пытался затопить вчера.       И теперь он понимал.       Он напился не от страха перед будущим. Он напился, пытаясь убежать от кошмарной догадки, которая шептала ему из тишины его нового дома. От ужасающего осознания того, что что-то в этом мире сломалось. Что-то стерлось. И память о девушке с розовыми волосами, его ученице, одной из последних живых нитей, связывающих его с тем, что было настоящим, была, похоже, лишь первым клочком бумаги, вырванным из книги его жизни безжалостной, неведомой рукой.       А шапка Хокаге на его голове внезапно стала тяжелее всей планеты.