Глава 6

      Месяц испытательного срока Хокаге истек без фанфар. Лишь сухой кивок старейшины Хомуры на совете, означавший, что угроза немедленной опалы миновала. Он немного выдохнул, хотя по факту оставался в той же клетке. Пока до старейшин не дошел слух, что Хокаге выбрал местом жительства свой заваленный бумагами кабинет вместо просторной служебной квартиры.       Его вызвали снова, только не на официальное слушание, а на короткий, унизительный разговор в полутемном кабинете Хомуры.       — Ты - лицо деревни, пусть и… скомпрометированное, — сказал старейшина, не глядя на него, перебирая бумаги. — Ночевать в кабинете, как потасканный генин после провальной миссии? Это позор. Ты заставляешь людей жалеть тебя. А жалеть Хокаге - значит, не уважать его. Прекрати это.       Какаши молчал. Сопротивляться было бессмысленно.       После коротких, холодных дебатов с административным отделом ему выделили небольшую комнату прямо в резиденции Хокаге. Комнату для иностранных шиноби или гостей. Простую, практичную, без излишеств. Одна кровать, письменный стол, шкаф, душ. Ничего лишнего. Он перевез сюда свои немногочисленные вещи и блокнот, куда записывал все свои сны. Здесь, под присмотром, но хотя бы не на виду, он мог существовать.       Его жизнь свелась к метроному: работа, бесконечные отчеты, короткий сон, снова задания. Раньше был Ичираку, редкие встречи с Генмой и Гаем, была отдушина в виде бессмысленного чтения. Теперь ничего не осталось: ни чтения (только попробуй читать сомнительные книги перед публикой), ни друзей. Даже рамен он ел механически, не ощущая вкуса. Весь мир был выкрашен в оттенки серого, и только во сне его накрывало цунами цвета и чувств.       Блокнот, спрятанный в секретном отсеке стола его квартиры, распухал. Записи были хаотичны: обрывки диалогов, детали (шрам на ее руке, который она получила, защищая его от… сон обрывался), ощущения (тепло ее руки в его, запах лекарственных трав и вишни в ее волосах). Он выстраивал схемы, пытаясь найти хронологию, но она ускользала.       Сакура в этих снах была всегда разной: то уставшей, но счастливой после долгой смены в госпитале, то ожесточенной и сильной на поле боя, то беззащитной и плачущей у него на плече. И во всех этих ипостасях она смотрела на него. Смотрела так, как не смотрел никто.       Сны о Сакуре стали единственной реальной жизнью. Он ловился на этом, ловил себя на том, что днем, прокладывая маршрут или анализируя карту, его мысли непроизвольно ускользали к ней. К той, взрослой и уверенной, с глазами, в которых читалась целая вселенная нежности. Он начал бояться засыпать и боялся просыпаться.       Это был порочный круг.       Именно в этой комнате ему приснился тот сон.       Они были точно не в Конохе. И, судя по климату, даже не в Стране Огня. Тёплый, ласковый ветерок гулял по чужому, ухоженному и богатому саду, неся аромат цветущей вишни и далёкого моря. Они вдвоем, быстро петляли по тропинкам сада, словно они были нашкодившими детьми и прятались от взрослых.       Розовые волосы были убраны в сложную прическу и заколоты изящными кандзаси; шарики из нефрита на тонких цепочках танцевали и позванивали в такт их бегу. Лиловое кимоно с цветами ириса облегало ее стан, подчеркивая каждое движение. И он, к своему удивлению, был одет не в сёдзоку, а в темно-синее кимоно классического кроя, непривычно легкое и свободное.       Они спрятались за широким стволом древней сакуры, их дыхание сбилось от бега и смеха. Он обрывочно помнил их диалог, что-то о надменном торговце, о его нескрываемых взглядах… И тогда Сакура, вся раскрасневшаяся, со сверкающими глазами, шепнула:       — Какаши, ты ревнуешь!       Он замер.       В ответ она лишь прикоснулась пальцами к его скуле. Её взгляд, тёплый и безошибочно точный, вопросительно скользнул вниз, и в следующее мгновение её пальцы нежным, но уверенным движением стянули ткань маски вниз. И он позволил. Ткань сползла, и тёплый весенний воздух впервые коснулся его кожи.       Её внимание привлекла маленькая родинка у уголка его губ. Большой палец Сакуры приподнялся и аккуратно, с бесконечным трепетом, провёл по этому крошечному тёмному пятнышку. Это ласковое, почти невесомое прикосновение было таким интимным признанием, что на мгновение Какаши забыл, как дышать.       Их дыхание теперь стало единственным звуком в тишине сада. Его - глубокое, с лёгкой хрипотцой, будто он только что закончил бой. Её - частое, поверхностное, взволнованное, как трепет птицы. Эти два разных ритма встретились в пространстве между их лицами, нагревая его.       И только тогда, когда её палец замер на его коже, Сакура набрала в грудь воздуха, словно решалась на безумный и отважный шаг, она закрыла глаза и прикоснулась к его губам своими.       Первый поцелуй был подобен падению лепестка на поверхность воды - легкий, почти невесомый, едва нарушающий тишину. Какаши, хоть и понимал, к чему все идет, все равно на секунду замер в изумлении, а затем ответил таким же робким, исследующим прикосновением. Он бережно и осторожно обнял её, словно она была самым ценным и хрупким созданием на земле. Сладость поцелуя была как первый глоток воздуха после долгого погружения в воду - прохладная, живительная, отзывающаяся звоном во всем теле.       Но потом что-то щелкнуло. Терпение лопнуло. Поцелуй стал глубже, отчаяннее, наполненным давно сдерживаемой страстью. Его рука, прежде аккуратно лежавшая на её талии, скользнула ниже, ощущая под тонким шелком изгиб её бедра. Он прижал её к шершавой коре дерева всем своим весом, и она не сопротивлялась, а лишь тихо, страстно простонала ему в губы, обвивая его шею руками.       И тут он проснулся.       Резко, с ощущением падения. Комната была погружена в предрассветный мрак. Его тело горело. Сердце бешено колотилось, и он с ужасом осознал болезненную, непроизвольную эрекцию. Волна стыда, острая и тошнотворная, накатила с такой силой, что свела желудок в тугой узел.       Какаши вскочил и почти бегом бросился в туалет. Его вырвало - сухо, болезненно. Он стоял на коленях на холодном кафеле, пытаясь отдышаться, и чувствовал себя грязным.       Предателем.       Он только что, во сне, страстно целовал свою бывшую ученицу, и… и ему это безумно понравилось.       Сакура была его ученицей.       Он напоминал это себе каждый раз, когда его мысли уходили в другое русло. Но все-таки стоило себе признаться:       Во сне Какаши бесповоротно и глубоко был влюблён в Сакуру. (И она в него?). Он точно был влюблён в неё. Ту, взрослую, сияющую, страстную женщину из своих снов.       И его голову терзал один-единственный вопрос. Был ли он в неё влюблен раньше?       Когда это случилось? В те потерянные восемь месяцев? Или, о Ками, семя этого чувства проросло ещё раньше, в те дни, когда он был её товарищем и другом, и он просто не смел себе в этом признаться? Почему он не помнит этих чувств?       Хатаке вернулся в комнату, сел за стол и открыл блокнот. Рука дрожала. Он записал сон до мельчайших подробностей: звон нефритовых шариков, тепло её пальца на родинке, страстный поцелуй, стыдное возбуждение при пробуждении. Это было доказательство реальности его собственного падения в бездну.

***

      Затяжное и очень скучное совещание, наконец, подошло к концу. Какаши вышел из зала одним из последних, ощущая во всём теле тяжесть, будто он не сидел, а таскал мешки с цементом. Рядом с ним, зажав под мышкой внушительную папку, шагал такой же измученный Шикамару. Он тяжело вздохнул, едва дверь закрылась, отсекая их от спёртого воздуха переговоров.       — Знаю, нас уже тошнит от обсуждения этого экзамена на чуунина, — глухо проговорил он, потирая переносицу. Его голос был хриплым от многочасовых прений. — Но прежде чем разбежаться по углам, нужно ещё обсудить пару деталей по логистике. Иначе завтра старейшины… А… Сам знаешь.       Он не договорил, просто безнадёжно махнул рукой. Они шли рядом по длинному, пустынному коридору резиденции. Гулкие шаги эхом отдавались от каменных стен. Шикамару, уткнувшись в какой-то свиток, который он тут же выудил из папки, шёл чуть позади и сбоку, полностью погружённый в чтение.       — …и если старые вороны снова начнут клевать формат второго этапа, это отнимет минимум два дня, а то и три, если эти жирные феодалы начнут поддакивать… — ворчал он себе под нос.       Какаши молча шел рядом, снова мысленно возвращаясь к своему утреннему сну.       В этот момент из бокового перехода, ведущего в учебный класс, высыпалась небольшая группа шиноби в свежих униформах - молодые джоунины, проходящие повышение квалификации. Они оживлённо что-то обсуждали, и Какаши, соблюдая формальную вежливость, сделал едва заметную паузу, чтобы пропустить их. Шикамару, не видя ничего, кроме столбцов иероглифов перед собой, почти врезался в него плечом. Он резко поднял голову, на мгновение растерянно моргнув.       Их обогнала волна молодого задора, отряд джоунинов, чья энергия била через край. Этот вихрь беззаботной силы резко контрастировал с почти осязаемой тяжестью, исходившей от двух мужчин, шагавших медленно, будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Жизнь и долг разминулись в этом коридоре, не заметив друг друга.       — Этот совет каге - сплошная головная боль, — тут же выдохнул Шикамару, игнорируя прошедшую энергичную толпу. — Они каждый пункт повестки будут тянуть, как резину. Самый простой вопрос на три часа минимум.       Он снова хмуро взглянул на свиток, будто эти письмена во всем были виноваты.       — Итоговый протокол превратится в томное литературное произведение со всеми «учтя» и «принимая во внимание». А потом мы будем неделю расшифровывать, что же они в итоге решили.       Какаши лишь слегка хмыкнул в знак согласия, и они снова зашагали рядом. Жалоба Шикамару висела в воздухе между ними, как точное и безрадостное резюме всего предстоящего.       Они шли, обсуждая сухие формальности: квоты наблюдателей, бюджет на логистику, дипломатические тонкости. Воздух между ними был заполнен деловым гулом, за которым можно было спрятать всё остальное. И в этот момент, словно тень из прошлого, из бокового перехода, ведущего в архивный отдел, почти бесшумно появилась Ино.       Она шла быстро, почти бежала, прижимая к груди толстую папку с документами. Её взгляд был прикован к трещинке на каменном полу, будто в ней был зашифрован ответ на все вопросы. Увидев их, она резко замерла, будто наткнулась на невидимую стену.       Её тело напряглось, пальцы побелели, сжимая папку. Глаза, широко распахнутые, метнулись от Шикамару к Какаши и обратно, и в них мелькнула целая буря: испуг, растерянность, а затем холодное, стремительное оледенение.       На лице Шикамару за долю секунды промелькнуло что-то искренне паническое, почти вина, которую он тут же, с усилием, затушевал привычной маской утомлённой апатии.       Но было поздно.       Ино уже смотрела на Какаши. Это был не взгляд ненависти. Это было нечто худшее — полное, тотальное игнорирование. Она смотрела сквозь него, будто он был пустым, безвоздушным пространством, досадной помехой на пути.       А потом её взгляд скользнул на Шикамару. И вот там, в глубине голубых глаз, было всё: глухая обида, немой укор и самое горькое усталое, выгоревшее разочарование, как у того, кто больше не ждёт ничего хорошего.       — Хокаге-сама. Шикамару, — бросила она одним выдохом. Голос был плоским, без единой эмоциональной вибрации. Она кивнула коротко и формально. И, не дожидаясь ответа, она стремительно обошла их и зашагала прочь, словно они были прокаженными.       Её каблуки застучали по камню частым, отрывистым, почти бегущим ритмом, который быстро растворился в тишине коридора.       Оба мужчины непроизвольно развернулись, провожая её взглядом. Шикамару смотрел ей вслед, и его лицо стало похоже на гладь ночного озера - тёмное, непроницаемое, без единой вспышки мысли. Но в уголке его левого глаза нервно подрагивала маленькая мышца, выдавая внутреннюю бурю.       — Напряжённо, — констатировал Какаши.       — Угу, — буркнул Шикамару, уставившись в ту самую трещинку на полу, которую только что изучала Ино. Он засунул руки в карманы, плечи его слегка ссутулились. — Кстати, о напряжении. Она до сих пор не разговаривает с тобой? После всех этих… сеансов? — Он сделал небольшую паузу перед последним словом, будто подбирал менее болезненный синоним и не нашёл.       — Сеансы завершены, — ровно, почти механически ответил Какаши. — Она выудила всё, что считала нужным. Ложные воспоминания извлечены, отчёт передан Ибики. Необходимости в дальнейшем контакте больше нет.       Каждое слово падало, как капля воды в бездонный колодец тишины, которая снова сгустилась между ними.       Какаши внимательно, почти по-учительски, всмотрелся в своего подопечного. Он увидел непривычную скованность в его широких плечах, неестественную прямоту спины, будто Шикамару готовился к удару.       — А у вас что случилось? — спросил Какаши, отбросив все полутона и намёки. Его голос прозвучал непривычно прямо в этом гулком пространстве. — Раньше вы были не разлей вода. Вы по сути с младенчества вместе росли. А теперь вы друг с другом как натянутая тетива. Это Темари против вашего общения? — Он нарочно озвучил самое простое, бытовое объяснение, чтобы спровоцировать настоящий ответ.       Шикамару нервно, с привычным жестом человека, зажатого в угол собственных мыслей, потер ладонью шею.       — При чём тут Темари… — пробурчал он, его взгляд упорно скользил по стенам, избегая встречи с глазами сенсея. — Мы… просто выросли. У всех свои дела, своя ответственность. Ты же знаешь. Слишком много всего произошло за эти годы. Война, потери, эта… вся взрослая жизнь. И вообще-то нас… раньше всегда было трое, — уже тихо закончил Нара, он не стал говорить до конца, слова застряли у него в горле комом.       Шикамару сделал неопределённый жест рукой, будто отмахиваясь от роя невидимых назойливых мошек.       — Иногда связи… не рвутся. Они… просто ослабевают. Теряют прежнюю силу.       Он резко махнул рукой, словно отсекая не только тему, но и сам этот неприятный разговор.       — У меня там ещё горы бумаг по этому совету ждут. Извини, мне пора.       И он ушёл быстрым решительным шагом, не оборачиваясь. Его силуэт растворился в темноте коридора так же стремительно, как перед этим исчезла Ино.       Какаши остался стоять один. Он мысленно выругался.       «Наверное, я задел слишком свежую рану. Я не мастер откровенных разговоров. Снова всё испортил.»       Тишина, которую раньше заполнял гул его собственных мыслей, теперь обрушилась на него полной, оглушительной тяжестью. И до него, медленно, как ледяная вода, поднимающаяся от ног к сердцу, дошла простая и страшная мысль.       Он был настолько поглощён собственной пустотой, своим горем, этими «ложными» воспоминаниями, что перестал видеть что-либо вокруг. Он носился по замкнутому кругу своей личной трагедии, как мышь в колесе, искренне веря, что его страдание уникально и изолированно, как его казённая комната в резиденции. Но оно было лишь частью общего фона. Целая вселенная тихих катастроф разворачивалась вокруг него: рушились связи, которые казались нерушимыми, люди тащили свои, не менее тяжёлые, грузы вины, отчуждения и невысказанных слов. А он, слепой и глухой от собственной боли, даже не заметил.       Какаши медленно, будто через силу, пошёл по направлению к своему кабинету. Но ощущение было странным, новым, будто плёнка спала с его глаз. Он впервые за долгое время действительно смотрел по сторонам. Сумерки, лившиеся из высоких окон, ложились на каменные плиты холодными синими полосами. Стены резиденции, которые он всегда воспринимал просто как утилитарное укрытие, теперь казались выстроенными из чего-то большего. Из молчаливых недосказанных сожалений, из приглушённых споров за закрытыми дверями.

***

      Прошел еще месяц его монотонной и однообразной жизни. Какаши чувствовал себя в тупике.       Линия с исчезновением Сакуры Харуно, если это вообще было исчезновение, застыла в абсолютном, неподвижном тумане. Все попытки Какаши нащупать хоть какую-то нить заканчивались ничем.       Лично отправиться в Страну Волн под пристальным, всевидящим оком старейшин и бесстрастным надзором Ибики он не мог. Такой шаг был бы немедленно истолкован. Бегство слабого? Или, что страшнее - прямое подтверждение его «нестабильности», окончательный распад репутации Шестого Хокаге. Он был заперт в клетке своего положения, и ключ, казалось, был выброшен.       Записка, отправленная с крошечной, почти невесомой надеждой, так и осталась без ответа. Тишина в ответ была красноречивее любых слов. Саске либо не получил её в своих бесконечных скитаниях по всем Странам, либо получил, прочёл и счёл бредом помешавшегося на призраках старика. Какаши больше склонялся ко второму варианту.       Сны стали редкими, ненадёжными гостями. Раньше они приходили почти каждую ночь, настойчивые и яркие, как вспышки в темноте. Теперь они являлись раз в неделю, а то и реже, блёклые и обрывочные, словно сигнал из-за границы миров становился всё слабее.       И с каждым их отсутствием в Какаши нарастала новая, леденящая паника, куда более страшная, чем любой кошмар. Он боялся не просто того, что сны прекратятся. Он боялся, что забудет. Забудет низкий, грудной оттенок её смеха в залитом лунным светом саду. Забудет точное, живое ощущение её пальцев на своей коже. Забудет тот сложный, ни на что не похожий смесь запаха горьковатых лекарственных трав, сладкой, почти пьянящей вишни и чего-то неуловимого, исключительно её, что жило в его памяти как последняя, самая драгоценная улика.       Блокнот перестал быть просто дневником. Он стал заклинанием, оберегом, магическим барьером против беспамятства. Какаши заполнял его с маниакальной тщательностью, выписывая каждую деталь, даже если во сне была всего одна обронённая фраза или смутный, неоформленный образ цвета её платья.       В Конохе была ранняя весна.       Воздух больше не резал лёгкие зимней стужей, но ещё звенел предутренним, колючим холодком. Он был чистым, промытым, и в нём уже витало робкое, нежное обещание тепла, как первый вздох после долгого сна. Снег сошёл, обнажив чёрную, дышащую землю, а на голых ветвях деревьев у резиденции набухали липкие, изумрудные почки. Но для Какаши эта весна не была символом пробуждения и ожидания чего-то светлого. Её пробуждение лишь оттеняло внутреннюю зиму, что поселилась в нём.       Именно в такой вечер, когда длинные тени сливались в одну сплошную синеву, а воздух пах талой водой и сырой землёй, он, прогуливаясь на обеде по тихим, почти пустынным улицам, увидел художника. Тот, завернувшись в поношенный, в засохших пятнах краски плащ, старательно выводил на скромном мольберте вид на спящий, величественный Хокаге Рок. Работа была посредственной, но в упрямых мазках чувствовалось странное, трогательное упорство. Идея ударила в сознание Какаши с ясностью и скоростью боевой тактики, выработанной за долгие годы.       На следующий день в его кабинете, заваленном бумагами, как обычно, сидел «Хатаке Какаши» - безупречный, слегка уставший, погружённый в документы. А сам он, перевоплотившись в давно не использованную, пыльную личину странствующего фотографа Сукеа, человека с неброской, легко забывающейся внешностью и вечно озабоченным, немного потерянным выражением лица, вышел в город. Он разыскал того же художника на той же площади и заказал портрет.       — Девушка, — сказал он, и его голос под маской обыденности дрогнул лишь на микроскопическую долю. — Розовые волосы. До плеч, может, чуть ниже. Глаза… изумрудные. Очень яркие, живые. И… отметина здесь, на лбу.       Он ткнул пальцем себе в переносицу, чуть выше. Художник, человек лет пятидесяти с усталыми, выцветшими глазами, поднял на него взгляд.       — Шрам? — уточнил он без особого интереса.       — Нет. Просто… Точка. Ромбовидная. Зеленый камушек. И одета в красное ципао и тренировочные бриджи.       Художник молча кивнул, пожимая плечами, и взялся за уголь. Клиенты, особенно в его ремесле, всегда странные, поэтому он не задавал лишних вопросов . Через два дня Какаши получил свёрток, туго перетянутый бечёвкой. В своей почти монашеской комнате в резиденции, отодвинув простую кровать, он прикрепил к голой стене небольшую пробковую доску, которую раздобыл где-то в одной из кладовок. Теперь он аккуратно, булавкой с тёмной шляпкой, приколол к ней портрет.       Бумага была немного шершавой, краски неидеальными, местами грязноватыми, но это была она. Такая, какой он помнил её в своей нынешней, «правильной», принятой всеми реальности. Каре, бьякуго на лбу, знакомый костюм. Никакой лиловой шелковистости, никакого нефрита в волосах. Он подолгу стоял перед этим изображением, пытаясь силой воли, магией воспоминаний связать два образа в один цельный сплав: юную, целеустремлённую ученицу из памяти Конохи и ту страстную, нежную, любящую женщину из своих снов.       Не получалось.       Они существовали в параллельных, никогда не пересекающихся плоскостях, как два разных человека. Но теперь хотя бы одна из них, пусть и нарисованная, обрела физическую форму и смотрела на него со стены каждый день и каждую ночь - немой укор и немая надежда.       Жизнь, тем временем, текла своим неумолимым, бюрократическим руслом. Наступило время официального сбора Пяти Кагэ для утверждения деталей предстоящих экзаменов на чуунина. Местом встречи в этот раз, в духе сложной дипломатической игры, была избрана Страна Молнии.       Прибытие в Деревню Скрытого Облака было погружением в иную стихию. Если ранняя весна Конохи была прозрачной и звонкой, то здесь властвовала вечная, обволакивающая сырость. Воздух был настолько плотным и влажным, что его почти можно было жевать. Он пропитывал одежду, заставлял кожу липнуть, а лёгкие - работать с усилием. Повсюду, в каждом закоулке древней каменной крепости, витал тяжёлый, устойчивый запах старой плесени, влажного камня и гниющей древесины. Даже в роскошных покоях, отведённых для высоких гостей, от дорогих гобеленов и деревянных панелей веяло холодным, затхлым дыханием веков.       Саммит проходил в привычном, отточенном годами ключе. Под высокими сводами зала, где туман снаружи цеплялся за узкие окна, звучали напыщенные, полные скрытых угроз и многослойных обещаний речи. Взвешивались риски на невидимых весах, шла тихая, изнурительная торговля за каждую запятую в будущем соглашении.       Какаши сидел в своём кресле, сохраняя идеальную маску вежливой, слегка отстранённой внимательности. Его разум, однако, был разделён: часть следила за игрой, другая - вязла в привычном тумане собственных поисков.       Пока речь не зашла о месте проведения самих экзаменов.       Советник Райкагэ Страны Облаков, Мабуи, с невозмутимым видом разложила на столе карты.       — Традиционно, — начала она размеренно, — мы рассматриваем нейтральные территории или земли одной из великих держав. Однако, учитывая последние события и необходимость укрепления союзов на периферии, напрашивается нестандартное решение. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Страна Железа предлагает свою суровую дисциплину, но это может быть… чрезмерно для первого послевоенного испытания такого масштаба. Страна Песка готова принять, однако логистика водоснабжения превратит экзамен в борьбу за выживание, что, возможно, исказит его цели.       Гаара, сидевший неподвижно, лишь слегка склонил голову, не возражая, но и не поддерживая.       — Я полагаю, — продолжила советник, и её палец лег на определённую точку карты, — что наиболее логичным и символичным местом представляется Страна Волн. Это демонстрация нашей поддержки молодым, восстанавливающимся после долгой изоляции странам. Это отличный полигон для испытаний в смешанной среде: морские просторы, леса, остатки цивилизации и дикая природа. И это, — она посмотрела вокруг стола, — жест доверия, который укрепит связи на десятилетия вперёд.       Внутри у Какаши всё оборвалось. Сердце на долю секунды замерло, а затем взорвалось тихим, ослепительным, почти болезненным ликованием. Кровь ударила в виски, застучав в ушах громче любых речей. Он физически ощутил, как всё его тело рванулось вперёд, и лишь железной волей, отработанной за тысячи миссий, сумел подавить этот импульс.       Он не вскочил, но его пальцы, лежавшие на дубовых подлокотниках кресла, впились в дерево с такой силой, что суставы побелели. Мускулы на предплечьях напряглись, как тросы, удерживая тело в мнимом спокойствии. Веки дрогнули, сделав одно быстрое, непроизвольное движение.       Этого мгновенного, микроскопического сбоя хватило. Из его периферийного зрения он уловил лёгкое, почти призрачное движение. Шикамару, сидевший сбоку в качестве советника, едва заметно, одними уголками губ, ухмыльнулся. Не насмешливо, а с глубоким, почти отеческим пониманием, как если бы гроссмейстер заметил давно ожидаемый, ключевой ход противника на сложнейшей доске. Их взгляды встретились на долю секунды — быстрый, острый, как укол. В тёмных, умных глазах Шикамару читалось яснее слов: «Так вот оно что. Попался, Какаши».       Какаши тут же, с усилием, расслабил хватку, откинулся на спинку кресла, поднял руку к подбородку, изобразив задумчивое размышление над предложением. Его лицо вновь стало непроницаемым, гладким и бесстрастным.       Но под этой маской его разум уже мчался вперёд с бешеной скоростью, строя планы, анализируя карты маршрутов, продумывая предлоги для личных вылазок, варианты отрыва от официальной делегации.       Страна Волн.       Не просто случайное название, а цель, маяк, географическая точка, где, он чувствовал, сходились все нити его кошмаров и надежд.       Обсуждение продолжилось. Цучикаге, предводитель Деревни Скрытого Камня, высказал скепсис по поводу инфраструктуры. Мизукаге усомнилась о безопасности в такой не совсем развитой стране. Но предложение, раз брошенное, уже начало жить своей жизнью.       Оно было слишком символичным, слишком дипломатически безупречным, чтобы его легко отвергнуть. Гаара молча поддержал. Мизукагэ в конце концов выразила осторожное согласие. Маховик бюрократии, однажды запущенный, было не остановить.       Решение было предрешено. Экзамен на чуунина пройдёт в Стране Волн.       Возвращаясь после заседания в свои сырые, но роскошные покои, Какаши чувствовал незнакомую, почти головокружительную лёгкость в шагах. Тупик, давивший на него месяцами, был вдруг пройден. Не им - слепая, безликая машина политики сама протянула ему нить прямо к самому сердцу его лабиринта. Он не просто получил возможность туда отправиться. Он получил на это официальный, безупречный, освящённый волей Пяти Кагэ мандат. Приказ. Обязанность.       Стоя у высокого узкого окна в гостевой комнате Кумогакуре, он глядел на проплывающие внизу, цепкие клочья тумана, скрывавшие бездну. Влажный воздух обволакивал его лицо. И в этот момент, в полном одиночестве, он позволил себе редкую, почти неуловимую улыбку. Она не дотронулась до глаз, осталась лишь лёгкой искривлённой чертой в уголках рта, но её хватило. Панический страх забыть её отступил, сменившись жгучим, острым, целевым нетерпением охотника, наконец-то взявшего след.       Какаши уже собирался развернуться и отправиться на беспокойный, короткий сон, когда краем глаза заметил на тумбочке у кровати небольшой, смятый клочок бумаги. Он нахмурился. Развернув записку, его охватила дрожь.       Ночной рынок у подножия гор Кумогакуре был другим миром. Не было и намёка на прохладный, стерильный порядок облачной деревни. Здесь царствовали грязь, шум и пахнущая потом, специями и тухлятиной нищета. Воздух дрожал от криков зазывал, споров и смеха. Всюду сновали стайки беспризорных детей с большими, голодными глазами, ловко и отчаянно выхватывая у зазевавшихся прохожих кусок хлеба или кошелёк.       Какаши слился с толпой. Его плащ был таким же выгоревшим и потрёпанным, как у сотен других. Он медленно пробирался к южным рядам, где торговали овощами и тухлой рыбой. Он остановился у прилавка с увядшей капустой, делая вид, что рассматривает товар.       Рядом, будто из самой тени, материализовалась ещё одна фигура в чёрном плаще. Капюшон съехал на пару сантиметров, и в тусклом свете масляного фонаря на мгновение блеснуло знакомое лицо.       — Саске.