Глава 11

Лес дышал влажным, гнилым дыханием прелых листьев, хвоей и сырой земли. Луна, бледная и равнодушная, пробивалась сквозь спутанный потолок из ветвей, роняя на землю обрывки серебристого света, больше похожие на разлитую ртуть. В этом мерцающем полумраке все пугало до чёртиков: тени становились бездонными провалами, шорохи казались приглушенными голосами, а собственное сердцебиение было барабанным боем, стучавшее запредельно сильно. Мурасаки бежал. Бежал, как загнанный зверь, сбиваясь с ног, цепляясь одеждой за колючие ветки, спотыкаясь о невидимые корни. Воздух рвал лёгкие когтями, каждый вдох обжигал горло. Страх сковывал всё тело. Заливал всё внутри, вытесняя мысли, оставляя только одно животное желание: бежать, бежать, бежать. За ним безмолвно двигались тени. Он не видел их. Он чувствовал. Они не приближались, не отставали. Иногда на периферии зрения мелькало движение на фоне черного ствола дерева, легчайший хруст ветки в десяти шагах левее. Они гнали его. Играли с ним. Как кошки с глупой мышкой. «Они узнали, — лихорадочно соображал он. Мозг, отравленный адреналином, выдавал обрывки мыслей. — Они узнали. Отец Хинаты… Неджи… Они послали за мной убийц.» Ноги подкосились, стали ватными и бесчувственными. Он рухнул вперед, утыкаясь лицом в грязный мох. Задыхаясь, он попытался подняться на локти, но тело не слушалось. И тогда внутри что-то лопнуло. Волна горячего и унизительного ужаса накрыла с головой. Сдавленный стон вырвался из его горла, превратившись в рыдание. Он бился головой, пальцы впивались в жухлую траву, а по грязным щекам текли горячие, соленые слезы. — Нет… нет, нет, нет… — шептал он, захлебываясь. — Я не хотел… Я не… Послышались приближающиеся шаги. Мурасаки зажмурился, прижимаясь к земле, как будто мог в неё провалиться. Он слышал, как над ним остановились. Замолчал лес. Даже цикады притихли. — П-пожалуйста… — его голос был хриплым, сорванным шёпотом. Он не поднимал головы. — Это… это не я. Клянусь. Это они… Такуми и Горо. Они все сделали. Они сговорились, а потом… потом решили свалить всё на меня! Я… я пытался её защитить! Она же слабая, я пытался помочь, а они… они меня заставили! Угрожали! Он лихорадочно выпаливал слова, веря в них на какую-то микроскопическую долю секунды. Ложь была его последним щитом. Шум шагов прекратился прямо перед его лицом. Мурасаки замер. Слезы продолжали течь, смешиваясь с землей на его щеках. Дрожь стала такой сильной, что его зубы выбивали дробь. Медленно, с титаническим усилием, он поднял взгляд. По ногам, по знакомой одежде, по скрещенным на груди рукам… к лицу. К тем холодным, белым, как лунный свет, глазам, которые смотрели на него без гнева. Без ненависти. С одним лишь бесконечным, леденящим душу презрением. Неджи. Неджи опустился на корточки. Его движения были плавными, беззвучными, но носящие в себе смертельную угрозу. — Ты действительно думаешь, — голос Неджи был тихим и ровным, — что мы не знаем, что именно там произошло? Мурасаки не мог вымолвить ни слова. Его язык прилип к нёбу. Он лишь беззвучно шевелил губами, глядя в эти глаза, которые когда-то были глазами друга, а теперь смотрели на него, как на что-то нечистое, что нужно стереть с подошвы. — У нас есть доступ к передовым технологиям клана Яманака, — продолжал Неджи, не отрывая взгляда. — Техникам полного воспроизведения памяти. Мы видели всё. Дословно. Каждый твой вздох. Каждое твое слово. Каждое… прикосновение. Не переживай, твои дружки будут гнить в тюрьме до конца своих дней. А вот ты... Мурасаки понял, что это конец. Последний огонек надежды внутри него, последний пузырь самообмана лопнул с тихим хлопком. Всё тело обмякло. Он перестал дрожать. Просто опустил голову обратно на землю, ощущая холодную влагу мха на лбу. Смерть. Она пришла. И это… было почти облегчением. — Почему? — прошептал он в землю. — Почему за ней пришли? Вы же сами говорили. Она же мусор. Мне сказали… сказали, что её заперли там до конца жизни. Что она никому не нужна. Она… она это заслужила. Прошу, просто убей меня. И пусть это будет доказательством… доказательством того, насколько мир несправедлив. Он ждал удара куная. Быстрого, точного, разрывающего сонные артерии на шее. Но вместо этого услышал тихую, почти невесомую усмешку. — О, нет, — сказал Неджи. Его голос прозвучал прямо у самого уха Мурасаки. — Сейчас как раз будет всё справедливо. Удар ребром ладони по шее был стремительным и абсолютно безболезненным. Темнота нахлынула мгновенно, мягко и бесповоротно. Мурасаки с упоением думал, что ему удалось встретить свой конец так безболезненно. Сознание вернулось волной тошноты и всепоглощающей тупой боли во всем теле. Мурасаки открыл глаза. Мир плыл, расплывался, потом медленно собрался в четкую, отвратительную картину. Он висел. Руки, вывернутые за спину, были жестко прикованы стальными наручниками к холодным, необработанным деревянным балкам, сложенным крестом. Он был абсолютно гол. Воздух в помещении был холодным, пахнущим бетоном, железом и хлоркой. Яркий свет ламп безжалостно слепил, некуда было спрятать взгляд. Прямо перед ним, на расстоянии нескольких метров, в стене было огромное окно, а за ней было другое, такое же пустое, ярко освещенное помещение. Осознание пришло не сразу. Мурасаки понял, что его будут пытать. Его приковали, обнажили, выставили на всеобщее обозрение. И за этим стеклом… за ним будут наблюдать. Дикий, нечеловеческий вопль сорвался с его губ. Он не узнал свой голос — это был визг загнанного животного. — НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА! Он рванулся, заставляя железо впиваться в запястья, выкрикивая любые слова, какие только приходили в голову. Мольбы, обещания, проклятия. Слезы снова потекли по его лицу. Дверь в том, другом, помещении за стеклом тихо открылась. Вошла женщина. Немолодая, с седыми прядями в темных, аккуратно уложенных волосах. В простом, темно-сером кимоно. Её лицо было бледным, почти восковым, а глаза… глаза смотрели прямо на него, но были абсолютно пусты. В них не было ни ужаса, ни жалости, ни даже осуждения. Было ни-че-го. — Ма… мама? — выдохнул Мурасаки, и это слово прозвучало как детский лепет. Она не ответила. Прошла вперед и встала прямо у стекла, разделяющего их. И молча смотрела. — Мама! — его голос сорвался на крик. — Мама, это я! Мурасаки! Помоги! Они… они приковали меня! Освободи, пожалуйста! Мамочка, я умоляю! Они будут меня пытать! Они убьют меня! Пожалуйста! МАМА! Она медленно покачала головой. Так, будто отгоняла назойливую муху. Потом ее губы, тонкие и бледные, приоткрылись. Голос был тихим, ровным, без интонаций. Он проникал сквозь стекло (должно быть, через динамики), звуча прямо в его голове. — Мне было семнадцать, — начала она, и её взгляд ушел куда-то внутрь. — Наш сосед был из побочной ветви, но из уважающей семьи. Толстый... Вечно потный... и вдвое старше меня. Был какой-то праздник, и я помогала на кухне. Он затащил меня в кладовую за кухней главного дома. Там пахло соевым соусом, пылью и старым деревом. Он повалил меня прямо на мешки с рисом. Я помню грубую ткань под спиной, шуршание зерен сквозь мешковину. Я была почти ребенком, невинной и глупой. А он… он был тяжелым, придавливал меня своим весом так, что я едва дышала.. А его рука была большой, пахла табаком и пивом. Он ею мне зажал рот, пока делал свое гнусное дело. Она сделала паузу, ее глаза вернулись в настоящее, но оставались пустыми. — Никто не пришел и не спас меня, ни до ни после. Никто не пожалел. Меня наоборот осудили. Сказали, что я сама спровоцировала. Что опозорила семью. И заставили выйти за него замуж. — Она произнесла это как приговор. — Это развязало ему руки. Он считал меня своей вещью. Своей законной игрушкой. Он мог бить меня. И мог делать со мной что угодно. В любое время. Даже когда я была уже беременна тобой. Он говорил, что так ребенок будет сильным. Мурасаки замер, уставившись на нее. Его мозг отказывался складывать услышанное в картину. — Я родила тебя. Сына. И поклялась… поклялась себе, что мой сын будет другим. Добрым. Сильным в правильном смысле. Что он спасет меня от этого ада. Она отвернулась. — Но его влияние… влияние твоего отца… было сильнее. Ты рос. Смотрел ему в рот. Внимал его речам о ненависти к главной ветви. О презрении к слабым. К той… «бесхребетной наследнице». Ты впитывал это, как губка. А я… я не могла бороться. Я боялась. Я пошла к знахарке, тайком. Чтобы больше никогда не иметь детей. От него. От кого бы то ни было. Она снова посмотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. — Я пыталась. Учила тебя состраданию. Любви. Показывала на птичек, на щенков. Говорила, что сила в защите слабых. Ты смеялся. Говорил, что это для дураков. Что папа прав - мир принадлежит сильным. Мурасаки висел, не двигаясь. Его рыдания застряли в горле. Он просто смотрел на эту женщину, слушая голос из детства, но перед ним будто была незнакомка. — Я видела, что ты делал с той девчонкой, — её голос стал еще тише, но каждое слово било, как молоток. — По кадрам, которые они показали. Ты… ты ещё хуже, чем твой отец. Он был просто жестоким животным. А ты… ты получал от этого удовольствие. Ты наслаждался её болью. Ты стал тем, кого я боялась больше всего на свете. Она замолчала. В комнате воцарилась тишина, звонкая и тяжелая, как свинец. — Мама… — прошептал Мурасаки, и в его голосе была только детская, беспомощная мольба. — Мамочка… прости. Она не ответила. Повернулась к двери. — Мама! — его крик вырвался отчаянно. — МАМОЧКА, ПРОСТИ! МАМА, НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! МАМА! Я ИСПРАВЛЮСЬ! КЛЯНУСЬ! Я СТАНУ ДОБРЫМ! Я ИСКУПЛЮ ВСЕ ГРЕХИ! МАМА! ПОМОГИ ЖЕ! ОНИ УБЬЮТ МЕНЯ! Её рука уже лежала на дверной ручке, когда она остановилась. Не оборачиваясь, сказала свое последнее слово в этой жизни ему. Слово, выстраданное за двадцать лет молчаливого ада: — Я жалею только об одном. Что так и не решилась задушить тебя подушкой, когда ты родился. Дверь закрылась за ней беззвучно. Мурасаки остался один. Его крик застрял в горле, превратившись в хриплый, бесконечный стон. Потом стон перешел глухие и судорожные рыдания, сотрясающие все его прикованное тело. Он плакал, как не плакал с тех самых пор, когда дал себе слово никогда больше не плакать. Плакал о матери, которую никогда не знал. О себе, которым не смог стать. О безысходности, которая была теперь полнее и страшнее любой физической боли. Неожиданно свет погас. Абсолютная, страшная, всепоглощающая тьма. В ней были слышны только его всхлипы, прерывистые, истеричные, и собственное тяжелое, свистящее дыхание. Страх вернулся, новый, слепой, инстинктивный. Он замер, затаив дыхание. Щелчок. Свет включился с той же внезапностью. И прямо перед ним, в нескольких десятках сантиметров от его прикованного тела, стоял человек. Высокий, в черном, облегающем мундире ниндзя. На лице простая черная безликая маска с узкими прорезями для глаз. В его правой руке был электрошокер - массивный, тяжелый, с толстым корпусом. Большой палец лежал на кнопке. Жжжж-ЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ! Голубоватая, яркая дуга тока перепрыгнула между контактами с сухим, угрожающим треском. Свет от нее осветил маску жутковатым синим отсветом. — Нет… — простонал Мурасаки, прижимаясь спиной к балкам. — Пожалуйста… нет… п-пощады… Пожалуйста… Ниндзя просто шагнул вперед. Мурасаки зажмурился, готовясь к удару током. Но удара не последовало. Вместо этого он почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение холодного пластика к коже своего бедра. Касание было исследующим, медленным. Дубинка провела линию от колена вверх, по внутренней стороне бедра, к паху. Мурасаки затрясся всем телом, пытаясь инстинктивно сжаться, но наручники впивались в запястья, не давая пошевелиться. — Пожалуйста… — шептал он умляюще. Пластик остановился у основания его живота. Потом давление усилилось. Дубинку медленно, с нечеловеческим, машинным упорством, начали двигать вниз, между его ног, к самой уязвимой, самой запретной точке. Пластик уперся в плотное, инстинктивно сжавшееся мышечное кольцо. К анусу. Осознание того, что сейчас произойдет, ударило с такой силой, что у Мурасаки перехватило дыхание. — Не-не-не-не-НЕТ! — завопил он, и в его крике был уже не страх, а чистый, первобытный, животный ужас, превосходящий все, что он когда-либо испытывал. — НЕЛЬЗЯ! МАМА! ПОМОГИ! НЕЕТ! Глаза Мурасаки выкатились из орбит. Зрачки сузились в точки. Его крик достиг такого частотного диапазона, что, казалось, вот-вот лопнут стекла. Все его существо, вся его душа, сжалась в один маленький, бесконечно испуганный комок вокруг этого ужасного, леденящего прикосновения. Он застыл, его тело превратилось в одну сплошную судорогу ожидания. Взгляд был прикован к белому свету лампы. И тогда, в тишине, раздался тихий, властный щелчок большого пальца на кнопке. ЖЖЖЖЖ-ЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ! — НЕЕЕЕЕЕТ! АААААААА! Свет погас в тот самый миг, когда дубинка, наконец, рванула вперед, и мир Мурасаки растворился в море белой, абсолютной, невыносимой агонии.

***

Мурасаки медленно возвращался в сознание, с горьким осознанием, что он всё еще жив. Он почти не чувствовал своего тела. Оно было чужим, разбитым, горячим куском мяса, висящим на балках. Конвульсии время от времени пробегали по нему, заставляя дергаться руки и ноги. Его тело было полностью в синяках, покрыто багровыми, фиолетовыми пятнами. По его внутренней стороне бедер, по голеням стекали густые, темные струйки крови, выходящей из разорванного, горящего огнем ануса. Запах крови, мочи и паленой плоти стоял в воздухе. Сознание плавало где-то на грани. Он почти уже ничего не понимал. Лишь инстинктивно, даже в полубессознательном состоянии, сжимал ноги, пытаясь защитить источник невыносимой, пульсирующей боли. Щелк. Щелк. Два тихих, металлических звука. Давление на запястья исчезло. Тело, лишенное опоры, рухнуло вниз. Он упал на твердый, холодный бетонный пол, ударившись головой и не почувствовав этого. Лежал, не двигаясь. Лишь прерывисто дышал, и каждый вдох отзывался огненной болью во всем теле. Прошло время. Минута? Час? Он не знал. Постепенно ощущения начали возвращаться. Боль пронизала каждую клеточку тела. Холод пола. Липкость крови на ногах. Стыд. Унижение. Страх. С невероятным усилием он открыл глаза. Помещение было пустым. Его каратель исчез. А дверь… дверь из его камеры была приоткрыта. В щель лился тусклый свет коридора. Он не поверил и сперва посчитал это галлюцинацией. Но дверь не исчезала. Она действительно была открыта. Инстинкт выживания, заглушенный, но не убитый, зашевелился в нем. Он попытался пошевелиться. Боль пронзила его, заставив застонать. Но он уперся локтями в пол, попытался встать на колени. Не получилось. Ноги не слушались, разъезжались в лужах его же крови. Мурасаки пополз. На локтях, волоча за собой нижнюю часть тела, оставляя на сером бетоне широкие мазки из крови и экскрементов. Каждый сантиметр давался ценой невыносимой муки. Он подполз к двери, заглянул в щель. Пустой, слабо освещенный коридор. Никого. Они… они думают, что я умер? — промелькнула первая связная мысль. Бросили? Как мусор? И тогда, сквозь боль, сквозь унижение, пробился первый росток надежды. Жалкой, ничтожной, но надежды. Схватившись за косяк, он поднялся. Ноги дрожали, подкашивались. Он оперся о стену, оставляя на ней кровавый отпечаток ладони, и потащился вперед. Коридор был лабиринтом из голых стен и одинаковых дверей. Он шел наугад, петляя, спотыкаясь, прислушиваясь. Тишина. Полная, абсолютная тишина. Наконец, в конце очередного коридора он увидел тяжелую, бронированную дверь с засовами, которые на удивление были отодвинуты. Мурасаки налег на дверь всем весом, и она со скрипом поддалась. Чистый и холодный ночной воздух ударил в лицо. Мурасаки оказался на каком-то заднем дворе, заваленном ящиками, среди высокого, некошеного бурьяна. Ни заборов, ни часовых. А вокруг лишь необъятный лес. Он оглянулся на здание, оно было одноэтажное, без окон, похожее на склад или заброшенную лабораторию. Мурасаки снова оглянулся - ни души. Надежда окрепла, превратившись в лихорадочную, болезненную уверенность, что его наверняка бросили, думая, что он нежилец. Мурасаки заковылял в сторону леса, вглубь деревьев, которые теперь не пугали его. Каждый шаг отзывался раздирающей болью внизу живота, но теперь он почти не замечал ее, ведь он жив! И мог спастись! Адреналин захлестнул его с головой. Он пробирался сквозь кусты, цеплялся за деревья, падал, снова поднимался. Он шел, не разбирая дороги, уходя все дальше и дальше от того кошмарного места. Рассвет уже начал размывать черноту неба на востоке, окрашивая его в грязно-серые тона. Мурасаки, обессиленный, еле передвигая ноги, вышел на обочину пустынной проселочной дороги. Дорога уходила в туманную даль в обе стороны. Посреди нее, прямо на белой разделительной полосе, сидел человек. Приблизившись, он разглядел юношу в оранжевой куртке. Тот сидел на корточках и гладил большую лохматую собаку. Собака виляла хвостом, тычась мордой ему в руку. Парень что-то тихо говорил ей, улыбаясь. Картина была настолько мирной, настолько нереальной после всего пережитого, что Мурасаки на секунду замер, решив, что это мираж. — П-помогите! — его голос был хриплым, сорванным. — Помогите, ради всего святого! Меня… меня похитили! Пытали! Помогите! Юноша поднял голову. Его лицо, освещенное теперь первыми лучами восходящего солнца, было открытым, с искренним выражением беспокойства. — Ого! — он вскочил на ноги. — Ты в порядке? Выглядишь ужасно! Кто ты? Как тебя зовут? Где твои родные? Он быстро подошел, но остановился в паре шагов, внимательно, с сочувствием глядя на Мурасаки. Тот увидел в его глазах искреннюю озабоченность и готовность помочь. — Подождите, я вас знаю, — прошептал Мурасаки. — Вы же Узумаки Наруто! Герой войны! — Да, даттебайо! В сердце Мурасаки вспыхнула дикая и истерическая радость. Он спасен! Его нашёл герой! Всё будет хорошо! — Меня… меня зовут Мурасаки, — забормотал он, сбивчиво рассказывая историю про похищение, про пытки. — Они… они в черном… не знаю кто… пожалуйста, отвезите в больницу, в Коноху! — Мурасаки… — юноша повторил задумчиво, кивая. Его взгляд на секунду стал странно отстраненным. Потом он снова улыбнулся, указывая на собаку. — Не волнуйся. Мы тебе поможем. Вот, посмотри на неё. Она сейчас всё понюхает и поймёт, откуда ты пришел. Мурасаки покорно кивнул, глядя на собаку. Та подошла к нему, принюхиваясь. Она перестала вилять хвостом и подняла голову. Её добродушные глаза вдруг сузились, из пасти вырвался низкий, угрожающий рык. Мурасаки отпрянул. В сердце, только что наполненном надеждой, ёкнуло что-то ледяное. — Ч-что с ней? — прошептал он. Наруто ничего не ответил. Он просто смотрел. А из-за спины собаки, из утреннего тумана по краям дороги, стали появляться другие псы. Сначала одна. Потом три. Пять. Десять. Большие, поджарые, молчаливые, с прищуром и обнаженными клыками. Они выходили и становились в полукруг, отрезая путь к лесу. Их было не меньше десяти. Мурасаки понял. Понял всё. Это была ловушка. — Нет… — простонал он, отступая назад. — Нет… нет, нет, НЕТ! Наруто! Спасите! Он развернулся и бросился бежать обратно, к лесу, в ту сторону, откуда пришел. Но его изувеченное тело не могло бежать. Он лишь семенил, спотыкаясь, рыдая от ужаса. — Наруто, скажите им не трогать меня! Вы же герой! Что я вам сделал? Вы добрый и отзывчивый! Вы же не убийца, Наруто! Первый рык прозвучал сзади. Что-то тяжелое и сильное вцепилось ему в ногу сзади, повалив на землю. Он упал лицом в пыль дороги. И в этот момент почувствовал страшную, рвущую боль в паху. Первый пес, самый крупный, вцепился не в ногу, не в руку. Он схватил его за гениталии и, заложив уши, мощным рывком головы вырвал их. Над лесом раздался оглушительный вопль, который был мало схож с человеческим. Это был крик абсолютного, невыразимого страдания, выворачивающий душу наизнанку. Потом на него навалилась вся стая. Он исчез под клубком тел, клыков, рычания и хлюпающих звуков. Собаки не убивали его сразу. Они рвали. Откусывали пальцы на ногах. Вырывали куски мяса с ляжек. Впивались в живот. Он чувствовал, как клыки скребут по его ребрам, как что-то горячее и мокрое вываливается из его разорванного брюха. Он бился, хрипел, пытался отбиваться, но его движения становились все слабее и слабее. В какой-то момент он увидел, сквозь мелькающие спины и морды, двух людей, стоящих на обочине. Юноша в оранжевом. И рядом с ним высокого молодого человека с длинными темными волосами и холодными белыми глазами. Неджи и Наруто. Они стояли рядом и молча наблюдали. В их глазах не было удовольствия от совершенного возмездия. Лишь холодный расчет. Наруто в конце не выдержал и развернулся спиной. Последней мыслью Мурасаки, пронесшейся в его разрываемом сознании, была не мысль о матери, не мысль о Хинате, не раскаяние. Это была простая, детская, обиженная мысль: «Несправедливо…» Потом тьма окончательно накрыла его, и на этот раз — навсегда. Его крики стихли. Остались лишь звуки пиршества и тихое шуршание ветра в придорожной траве. Наруто вздохнул и, не оглядываясь, пошел по дороге прочь. Неджи задержался на секунду, бросив последний, бесстрастный взгляд на кровавое месиво, которое еще несколько секунд дергалось в центре стаи. Потом кивнул, как будто ставя точку в отчете, и последовал за Наруто. Собаки, закончив свое дело, с короткими рыками и вилянием хвостов разбежались по лесу, растворяясь в утреннем тумане. На дороге осталось лишь бесформенное, кровавое пятно, далеко не сразу опознаваемое как нечто человеческое. Первые лучи солнца, наконец, пробились сквозь туман, упав на асфальт. Они осветили сцену воздаяния мести, свершившегося тихо, в глуши, по законам той самой жестокой справедливости, в которую так свято верил тот, кто теперь стал её жертвой.

***

Неделя перед отъездом выдалась лихорадочной. Коноха, словно гигантский механизм, не могла остановиться из-за скандала в одном клане. Какаши и Шикамару утонули в экстренных совещаниях и бумагах. Финансирование метро, амбициозного проекта, который должен был связать удалённые районы деревни. Хьюга, демонстративно охладевшие к администрации Хокаге, урезали свои взносы до символического минимума. Теперь нужно было искать новых спонсоров, вести переговоры с другими богатыми кланами, с гильдией торговцев, убеждая их в выгодах проекта. Шикамару, с лицом человека, неделями не видевшего сна, строил многоуровневые схемы компенсаций и льгот, его кабинет был завален чертежами тоннелей и сметами. Какаши, в свою очередь, отрабатывал политические рычаги, гася недовольство старейшин. Оба работали на износ, чтобы деревня не треснула по швам из-за их рискованной игры. А Наруто каждый день после рабочего дня приходил в поместье Хьюга. Его пропускали без слов - теперь это было его право, скреплённое печатью Хокаге. Первые дни были самыми тяжёлыми. Он находил Хинату в её комнате или на энгаве, выходящей в тот самый маленький сад. Она сидела и смотрела в одну точку, завернувшись в тонкое летнее кимоно, казавшееся ей не по размеру. Она сильно исхудала. Хината не смотрела на него, не отвечала, когда он здоровался. Наруто не настаивал. Он не обижался на её молчание. Он просто садился неподалёку, на почтительном расстоянии, и начинал говорить. Говорил о чём угодно, лишь бы заполнить тягостную тишину. Рассказывал о нелепых происшествиях в офисе Хокаге: как Шикамару заснул во время важного брифинга, а Какаши сделал вид, что не заметил; О том, как команда генинов случайно устроила потоп в архиве, пытаясь поймать сбежавшую жабу; О своих старых миссиях, по-детски наивных и смешных сейчас, но тогда казавшихся невероятными приключениями. Его голос, сначала неуверенный, постепенно обретал привычную теплоту и напор. Он не ждал ответа, а просто был рядом. Потом он начал приносить ей маленькие угощения — те самые, что помнил: прохладный лимонад со вкусом лайма, лёгкие десерты из знаменитой кондитерской у главных ворот. Сперва она их игнорировала. Потом, на четвёртый день, когда он отвлёкся, глядя на карпов, он заметил краем глаза, как её тонкие пальцы обхватили жестяную банку с лимонадом. Она сделала маленький, почти незаметный глоток. Это была маленькая победа. В один из дней Наруто вышел из кабинета с ощущением редкой победы над бумагами. Шикамару что-то бормотал ему вслед про отчёты, но Наруто уже мысленно держал в руках миску горячего рамена. Улочки Конохи, освещенные ярким полуденным солнцем, были полны жизни. Где-то смеялись дети, гоняя мяч, взрослые прятались под навесом в тени. Воздух был жарким, пахнущим цветущей акацией и пылью от ремонта. Наруто почти бежал, его оранжевая куртка развевалась за ним, как знамя. Он уже представлял, как усядется на привычный табурет, обменяется парой шуток с Теучи, погрузит палочки в дымящийся… бульон. Вход в «Ичираку» был закрыт. Вместо приветственных иероглифов на занавесках было перекрывающее огромное полотно с надписью «Ремонт». — …Серьёзно? — пробормотал разочарованно Наруто. Он постоял ещё минуту, бессмысленно глядя на табличку, пока его желудок не напомнил о себе новым, более требовательным урчанием. Пришлось импровизировать. С неохотой поплёлся к ближайшему ларьку. Купил там онигири с тунцом и лососем, взял ещё скромную порцию сашими. — Да и ладно, — мысленно пожав плечами, решил он. — Поем в кабинете. Заодно добью эти чёртовы отчёты. Наруто толкнул дверь плечом привычным движением, не глядя. Первым, что уловил Наруто, был звук скрипучего стола. Затем размытое пятно из двух слепленных тел, раскиданные по поверхности стола длинные светлые волосы, кружевной розовый бюстгальтер и полуголый торс, скомканную женскую блузку на полу. Запах возбуждения и цветочных дорогих духов. Шикамару и Ино. Наруто моргнул, словно сперва ему это просто показалось. — О, — сказал Наруто. Он инстинктивно шлёпнул себе ладонью по лбу, закрыв глаза. — Я ничего не видел! — Опять ты... — недовольно пробурчал Шикамару. Парочка, оторвавшись от процесса, начала спешно одеваться. Он, не открывая глаз, резко развернулся и, на ощупь вытянув перед собой руку, как слепой, выбрался обратно в коридор, зацепив плечом косяк. Дверь захлопнулась. Прислонившись к стене, он слышал приглушённые звуки из кабинета: гневный шёпот «ты же сказал его час не будет!», шорох одежды и звонкий, сочный звук пощёчины. Через секунду дверь резко распахнулась. На пороге стояла Ино. Она была уже полностью одета, волосы собраны, но на щеках горели яркие пятна, а в глазах стояла ледяная ярость. Она ткнула кулаком в воздух перед носом ошеломлённого Наруто. — Если хоть одному человеку… Одному! — прошипела она, и её взгляд обещал медленную и болезненную смерть, если Наруто рискнёт кому-то сболтнуть их теперь общую тайну. — Нем как рыба, — испуганно прохрипел Узумаки, поднимая обе руки, в одной из которой был его несчастный ланч. Развернувшись, Ино гордо вздернула подбородок, словно это она застукала Наруто за непристойным делом, и зацокала каблуками по коридору. Наруто выдохнул и осторожно заглянул в кабинет. Шикамару сидел за своим столом, уже полностью одетый, но волосы торчали в разные стороны, а на щеке краснел свежий красный след. — Ну что, — глухо произнёс Шикамару. — Давай, осуди. Скажи, что я последний подлец. Наруто, всё ещё обрабатывая в голове случившееся, неуклюже помахал руками. — Да нет! Я вообще… я просто поесть хотел зайти, даттебайо! — пробормотал он и, пройдя к свободному стулу, начал разворачивать пакет с онигири. В кабинете воцарилась густая, неловкая тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаги и шумным жеванием Наруто. Он проглотил первый онигири, взял второй и, с набитым ртом, не выдержал. Его любопытство перевесило такт. — Ха! Вы всю жизнь называли меня придурком, в итоге сами оказались еще хлеще, — сказал он, почти неразборчиво из-за еды. — … Ну типа... Я не осуждаю, просто... Вы же мутили раньше, да? А потом взяли и женились на других людях. Ну.. даттебайо, не логично как-то. Что мешало вам сразу быть вместе? Хах... Шикамару положил локти на стол и снова провёл рукой по лицу, задевая красную отметину. — Наруто… — он вздохнул с такой неподдельной усталостью, будто объяснял теорему пятилетнему ребёнку. — Всё… очень сложно. — Ино-чан тоже собирается разводиться? — Наруто, заткнись. — Понял, — кивнул Наруто, как будто это было исчерпывающим объяснением. Остаток рабочего времени они провели в тягостном молчании, изредка перебрасываясь сухими, чисто деловыми фразами о графиках патрулирования и поставках провизии. Когда часы наконец показали конец дня, оба с облегчением поднялись. Все так же молча кивнув друг другу, они разошлись в разные стороны. По пути в поместье Хьюга он уже привычным маршрутом сначала купил пару бутылок холодного, почти ледяного лимонада и кучу еды вместе со сладостями. Дорога к поместью Хьюга в вечерних сумерках казалась короче. Его пропустили молча, с почти незаметными поклонами. В саду царила полуденная дрема. Воздух звенел от стрекоз и был густым, сладким от аромата цветущих гортензий. Он нашёл её на энгаве, в тени широкой крыши, на удивление, занятой своим любимым делом. Перед ней стоял глиняный горшок с нежным, цветущим растением - кажется, это была гортензия другого оттенка. Хината была в простом лёгком кимоно цвета утреннего неба, рукава закатаны до локтей. Её лицо было сосредоточенным, на лбу и верхней губе блестели крошечные капельки пота. Длинные тёмные волосы были собраны в небрежный хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к влажной коже шеи. Она аккуратно рыхлила землю у корней маленькой деревянной лопаткой, затем подсыпала специальное удобрение из бумажного пакета. Каждое движение было медленным, медитативным, будто в этом простом действии заключался весь смысл. Наруто присел рядом, на почтительном расстоянии, положив пакет с едой и бутылку с лимонадом между ними. — Привет, — сказал он тише, чем обычно, боясь нарушить её сосредоточенность. Хината лишь слегка кивнула, но её плечи, казалось, слегка расслабились. Он развернул свой скромный ужин. Наруто ел механически, почти не ощущая вкуса. В голове снова и снова, как заезженная пластинка, прокручивались кадры из кабинета: растрёпанные волосы, сдвинутые бумаги, тень на лице Шикамару… Он застыл с половинкой сендвича в руке, уставившись в пространство перед собой, его лицо было пустым и озадаченным. Хината отставила в сторону лопатку и удобрения. Её пальцы, испачканные землёй, потянулись к бутылке с лимонадом. Она взяла её, почувствовав приятный холод, обёрнутый каплями конденсата. Она с шипением открыла крышку, поднесла бутылку к губам и сделала долгий, маленький глоток. Её глаза на мгновение прикрылись от прохлады, от сладости, от простого физического удовольствия. Поставив банку, она вытерла тыльной стороной ладони капельку с подбородка, оставив лёгкий след земли. И тогда, снова вернувшись к удобрению цветка, не глядя прямо на него, она заговорила. Её голос был тихим, чуть хрипловатым от долгого молчания. — Наруто-кун, что-то случилось? Ты такой… растерянный. Наруто аж подпрыгнул на месте. Он буквально ощутил, как что-то ёкнуло у него внутри от ликующей радости. Шок от недавней сцены мгновенно испарился, вытесненный новой, чистой и мощной волной изумления и такой глупой, детской радости, что его лицо само собой расплылось в широкой, сияющей улыбке. Он посмотрел на неё, на её профиль, на ресницы, опущенный взгляд, на серьёзную складку между бровей. И отмахнулся, стараясь, чтобы голос звучал легко и беспечно. — А? Да нет, ничего такого, даттебайо! Просто работа… достала уже, честное слово. Сплошная бюрократия и скукотища. Голова кругом. Он судорожно откусил, делая вид, что полностью поглощён едой, но краем глаза наблюдал за ней. Она не сказала больше ничего. Просто кивнула, как будто приняв его объяснение, и снова потянулась к лимонаду. По сути не произошло что-то сверхъестественное, но Наруто ощутил шквал несоизмеримого облегчения.

***

Хината больше не смотрела на него. После того, как господин Хиаши огласил решение, в её глазах что-то погасло. Отец сообщил ей о решении холодно и бесцеремонно, как о прогнозе погоды. Неджи стоял рядом, чувствуя, как каждый его мускул каменеет от стыда. Хината выслушала, сидя неподвижно, с опущенной головой. Не дрогнула, не заплакала, не крикнула. Она просто… приняла. Как принимают неизбежный удар судьбы, смертельный диагноз, падение в пропасть. Её молчание в тот момент было громче любого протеста и страшнее любой истерики. Они не разговаривали об этом после. После того дня в кабинете отца, когда судьба была решена, Хината перестала видеть его. В буквальном смысле. Их пути пересекались в длинных, прохладных коридорах, на солнечной энгаве, в столовой за трапезой. Он, исполняя новую роль наследника, обязан был присутствовать. Она, выполняя волю клана, тоже появлялась. Он ловил её взгляд, готовый к любому отклику - к ненависти, к упрёку, к слезам, к чему угодно. Но её глаза, некогда такие тёплые и глубокие, даже не фокусировались на нём. Они смотрели сквозь него, как сквозь стекло, как сквозь пустоту. Он был для неё не человеком, не предателем, не будущим мужем. Он был частью фона - безличной, неодушевлённой частью интерьера. Она могла просидеть часы у пруда, не моргая, глядя на карпов, или на энгаве, вглядываясь в сад, но её взгляд всегда был пустым, устремлённым в некое внутреннее ничто. Она была живым напоминанием о сломленном духе человека, и каждый её вид выжигал в душе Неджи по кусочку. Поэтому Неджи стал тенью. Его шаги по полированным коридорам поместья Хьюга были бесшумными, дыхание настолько ровным и поверхностным, что его могли не заметить даже слуги, проносящиеся мимо с подносами. Он стал её тенью, просто молчаливым стражем. А потом приходил он. Узумаки Наруто. Громкий, неудержимый, одетый в кричащие оранжевые цвета, словно это была насмешка над всем серым и белым в этом доме. Он приходил каждый день, как настойчивое, яркое солнце, пробивающееся сквозь тучи скорби. И Неджи наблюдал из-за угла, из-за полуоткрытой сёдзи, из тени соседней комнаты. Он видел, как Наруто садился рядом с её безмолвной фигурой и начинал говорить. Говорил о чём угодно - о глупостях, о работе, о прошлом. Говорил, не требуя ответа, заполняя тишину своим шумным, тёплым присутствием. И Неджи внутри сжирала себя чёрная, уродливая, всепоглощающая зависть. Он завидовал смелости Наруто просто быть рядом, не боясь этой ледяной пустоты, не отступая перед ней. Завидовал его простому, грубому, но такому ясному праву - праву приходить и пытаться. У Неджи такого права не было. Оно было сожжено на алтаре его вины, его долга, его проклятой крови. Он не подслушивал специально. Он просто замер в соседней комнате, готовясь к тренировке, когда сквозь фусума донесся не просто привычный монолог Наруто, а непривычная пауза. А затем тихий, хрипловатый, но абсолютно чёткий голос Хинаты. «Наруто-кун, что-то случилось?» Сердце Неджи остановилось. На миг мир сузился до звука этого голоса, который он не слышал, казалось, целую вечность. Потом оно рванулось вперёд, заколотившись с такой силой, что в висках застучало. Кровь прилила к лицу, а затем отхлынула, оставив ледяную пустоту. В этот момент Неджи понял всю глубину своего поражения. Он проиграл не как мужчина. Он проиграл как защитник, как тот, кто должен был быть её гаванью. Она оживала не благодаря ему. И тот, кто давал ей эту жизнь, был человеком, которого Неджи в глубине души всегда, с самого детства, с лёгким пренебрежением считал «выскочкой», недостойным её уровня. А теперь этот «выскочка» делал то, чего не мог сделать наследник великого клана Хьюга. Неджи не двинулся с места, а просто стоял, прислонившись лбом к прохладной деревянной стене, слушая, как за стеной зазвучал смущенный, но радостный голос Наруто в ответ. В нем смешались все эмоции - злость, ревность, отчаяние - и застряли у него в горле. Он горел изнутри тихим, холодным пламенем стыда и беспомощности. Его любовь, его преданность, его жертва - всё превратилось в огромный, невидимый гроб, в котором он был заживо погребён. Он ненавидел себя за эту ревность. Ненавидел за то, что не может просто радоваться за неё. Ненавидел за то, что его любовь оказалась такой тяжёлой, такой недосягаемой, такой… бесполезной. Неджи оттолкнулся от стены и бесшумно ушёл вглубь дома, в свои новые, слишком просторные и пустые покои наследника. Комнаты, которые совсем скоро она должна будет делить с ним. Мысль об этом вызывала не сладкое предвкушение, а приступ тошноты. Он стал для неё тем, кто навечно отобрал право на счастливую жизнь с любимым человеком. Он стал монстром.

***

Они стали проводить время в беседке у пруда. Стояла невыносимая жара, воздух звенел от стрекоз, а вода в пруду казалась густой и тёмной. Наруто болтал, Хината молча слушала, её взгляд иногда оживал, следя за плавными движениями алых карпов кои. Воздух был сладким и тяжёлым от изобилия запаха цветов. Наруто рассказывал о том, как в детстве пытался покрасить статую Хокаге, и у него кончилась краска на самом интересном месте. Хината вдруг повернула к нему голову. — Наруто, пожалуйста, не приходи больше. Наруто ошарашенно замолчал на полуслове. Удивление, а затем острая, режущая боль сковали его горло. Он уставился на неё, не в силах найти слов. — Почему? — выдохнул он наконец, и его голос сорвался на хриплый шёпот. Хината отвернулась, опустив глаза на свои руки, сжатые на коленях. Её пальцы были бледными, почти прозрачными на фоне тёмной ткани кимоно. — Хината, которую ты знал, больше нет, — произнесла она так тихо, что слова почти потонули в стрекоте цикад. Узумаки почувствовал, как у него задрожали колени. Ему хотелось кричать, протестовать, отрицать. Но вместо этого он, двигаясь медленно, будто сквозь густую воду, встал и опустился перед ней на колени на прохладные каменные плиты беседки. Он всё ещё боялся прикоснуться к ней, боялся спугнуть этот хрупкий момент контакта. Он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь поймать её неуловимый взгляд. На самом деле он пришёл, чтобы сказать о своей предстоящей поездке в страну Волн, но всё никак не решался собраться духом. Ему казалось, что он предает её и оставляет одну. — Хината, — начал он, и его голос приобрёл незнакомую ей серьёзность. — Мне и вправду нужно уехать. Завтра. Но я еду не просто так. Это одна очень, очень важная миссия. Она не отвечала, но её ресницы дрогнули. — Это касается твоей сестры тоже, — сказал он ещё тише. Хината резко подняла на него глаза, и в них вспыхнуло что-то живое - шок, надежда, боль. — Но я ведь… — она сжала губы, не решаясь произнести диагноз, который ей вбили в голову. — Ты не сумасшедшая, — твёрдо перебил он её. Затем сбавил тон до тихого шёпота, будто они были одни во всём мире. — Ты не единственная, у кого стёрли близкого человека. Появился враг, который похищает людей и стирает их из памяти. У нас… у меня и у Какаши-сенсея… есть небольшие зацепки. Мы едем, чтобы найти этого врага. И вернуть наших близких. Он осторожно, будто прикасаясь к хрустальному изделию, протянул руки и очень-очень нежно взял её холодные ладони в свои. Его горячие ладони словно обожгли её кожу, её пальцы дёрнулись, но не вырвались. — Хината, пожалуйста, не отвергай меня. Не закрывайся, — его голос дрогнул от нахлынувших чувств. — Я буду твоим другом и твоим защитником до конца своих дней. Обещаю. И я верну твою сестру. Я найду её. Клянусь. Он не клялся своим будущим званием Хокаге. Он клялся собой. И в этой простой, грубой искренности было больше силы, чем в любых официальных клятвах. Хината смотрела на их соединённые руки, потом медленно подняла взгляд на его лицо. На его синие глаза, полные такой непоколебимой веры, что ей захотелось, хоть на миг, поверить тоже. Слёз не было. Они, казалось, всё ещё были где-то очень глубоко. Но её пальцы слабо сомкнулись вокруг его ладоней. Это было едва уловимое движение, почти неосязаемое. Но для Наруто оно значило больше, чем любые слова. Она не сказала да. Не сказала возвращайся. Она просто не отняла руки.

***

Вечер перед отъездом в Страну Волн выдался тихим. Какаши закончил последний отчёт, отложил его в сторону и не спеша двинулся в свою небольшую обитель. В голове крутился один и тот же вопрос: А что, если он ошибается? Всё это могло быть ловушкой памяти. Он строил план на обрывках, которым сам не до конца доверял. Вдруг её уже нет в живых? Или она ушла по своей воле? Мысль найти её сломанной как Хинату была тяжелее любой физической раны. И была ещё одна, более практичная тревога: Сможет ли он вернуться живым? Он - Хокаге. Его гибель на такой личной авантюре обрушит хрупкий порядок в деревне. Но если не он, то кто? Только он помнил достаточно, чтобы идти по следу. А ещё с ним пойдёт этот шумный юнец Наруто, за которого он теперь в ответе. Усталость всё же взяла верх. Какаши видел её. Ярко, осязаемо. Сакура. В кровати в незнакомой комнате. Лунный свет из окна струился по её коже, выхватывая из полумрака плавные изгибы бедер, плоский живот, мягкую округлость груди. Её розовые волосы раскинулись на подушке. Она была обнажённой. И он был над ней. Его тело прижимало её к матрасу, его руки с силой впивались в её плечи, не причиняя боли, но и не оставляя шанса отодвинуться. Его рот жадно пожирал её губы. Его губы и язык прокладывали путь по её шее, ключицам, снова и снова возвращаясь к груди. Он взял её сосок в рот, нежно-грубо сжимая его зубами, чувствуя, как он набухает, становится твёрдым и чувствительным. Она тихо стонала, и её тело выгнулось навстречу. Его рука скользнула между её бёдер. Кожа там была невероятно горячей, шелковистой. Он провёл пальцами по складкам, ощущая уже обильную, липкую влажность. Он нашёл клитор , маленький, напряжённый бугорок, и начал стимулировать его упругими, точными круговыми движениями. Потом два его пальца, смазанные её смазкой, нашли вход и медленно, но неумолимо вошли внутрь, растягивая, готовя, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг них. — О, Ками… — её голос был хриплым, разбитым от страсти. Это сводило его с ума. Он приподнялся на коленях, его глаза, в полумраке казавшиеся совсем тёмными, бездонными, жадно изучали открывшуюся картину. Он закинул её ноги себе на плечи, открывая для себя её промежность. В тусклом свете её половые губы, припухшие и тёмно-розовые, блестели от её собственных выделений. Он облизнул пересохшие губы от нетерпения. Его собственный член, стоявший до боли, будто выточенный из камня, напряжённо пульсировал. Он приподнялся ещё, направляя головку к её входу. Он провёл ею вдоль половых губ сверху вниз медленно, мучительно размазывая её смазку, дразня и её и себя. Чувствовал, как она вздрагивает при каждом таком движении. — Какаши… пожалуйста… — её хныканье было полным чистого, животного нетерпения. И тогда он сдался. С лёгким, влажным звуком, преодолевая упругое сопротивление, он вошёл. Медленно-медленно, миллиметр за миллиметром, чтобы прочувствовать каждую складку, каждую дрожь её тела. Он погрузился до конца, ощутив, как её внутренности обволакивают его плотным, обжигающим кольцом. Он закрепил её ноги на своих плечах, приподняв её таз, полностью контролируя глубину и угол. И начал двигаться медленно, погружаясь до конца и так же медленно выходя почти до конца. Эти глубокие толчки заставляли её всхлипывать и сжимать руками простыни. — Да… вот так… — стонала она всё громче, а её ноги обвивались вокруг его спины. — Какаши, ах! Его имя на её устах было одновременно молитвой и приговором. Он ускорился. Ритм стал жёстче, требовательнее. Звук их тел заполнил комнату. Он чувствовал, как нарастает знакомое, неотвратимое давление внизу живота, как её внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него… Какаши очнулся резко, с протяжным стоном, застрявшим в горле. Он лежал на спине, и простыня под ним была влажной от пота. А между ног… Его член стоял колом, болезненно напряжённый. Он пульсировал, требуя внимания, завершения, выпуска того адского напряжения, что накопилось в нём. Какаши зажмурился, стиснув зубы. Внутри бушевала война. Совесть, долг, память о том, кем она была, кричали о мерзости и о предательстве. Но тело, измученное годами тоски, одиночества и яростного желания вернуть хоть что-то, хоть тень того, что было украдено, - оно не слушалось. Образ был слишком ярок. Ощущение её кожи, её запах, звук её голоса - всё это витало в воздухе. Он не выдержал. С тихим, сдавленным стоном поражения, не столько физического, сколько морального, он запустил руку под резинку своих пижамных штанов. Его пальцы обхватили горячее, твердое основание члена. Прикосновение было почти болезненным от интенсивности ощущений. Он замер на секунду, снова увидев её под собой, слыша её стоны. Потом начал двигать рукой. Медленно. Смакуя позор и сладость воспоминания. Он водил ладонью вдоль всей длины, сжатой в тугой кулак, чувствуя, как под тонкой кожей пульсируют вены. Большой палец натирал чувствительную головку, собирая капли влаги и размазывая их. Он представлял её открытый от стонов рот, влажные губы, её ноги, сведённые спазмом на его плечах, её темный взгляд, полный страсти. Как она шепчет его имя и сжимает его член внутри себя. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Он ускорил темп, движения стали резче, отчаяннее. Он прикусил кулак, чтобы заглушить стоны, которые рвались наружу, но они всё равно прорывались - тихие, гортанные, полные стыда и невероятного, греховного наслаждения. Его тело напряглось в одну тугую дугу, мышцы живота закаменели. В ушах зазвенело, в глазах поплыли огненные круги. И он кончил - мощно и ярко, крепко стиснув зубы. Тёплая сперма заполнила его кулак, её было так много, что она выплеснулась на кожу живота и простыню. Он лежал, не двигаясь, слушая, как бешено стучит его сердце. Постепенно волна физиологического облегчения схлынула, оставив после себя только холодный, липкий пепел стыда и опустошения. Он открыл глаза и уставился в потолок, в непроглядную темноту комнаты. Он только что, в самом буквальном смысле, дрочил на свою ученицу. На девушку, которая, возможно, была мертва, стёрта из бытия. Он превратил свою боль, свою тоску и свою вину в грязный, одинокий акт самоудовлетворения. Он стёр со лба выступивший пот и, закрыв глаза, с ненавистью прошипел в темноту: — Ну ты и извращенец, Хатаке.

***

Раннее утро следующего дня. Главные ворота Конохи. У их подножия кипела жизнь. Сформированный отряд из двенадцати человек АНБУ стояли в чётком строю. Рядом с отрядом на земле стоял закрытый паланкин для Хокаге, формальный атрибут дипломатической миссии в Страну Волн, где ещё церемонились с внешним видом. Какаши, облачённый в официальное одеяние Хокаге с высоким воротником и накидкой, стоял рядом с паланкином, бегло просматривая последний свиток. Он казался собранным и невозмутимым, лишь небольшая тень под его глазами выдавала бессонную ночь. Шикамару, с лицом человека, выжатого как лимон, но с тем же странным, острым блеском в глазах, стоял рядом, слушая последние поручения. А чуть в стороне, уже вне протокола, стоял Наруто. Он был в своей обычной оранжевой куртке. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он оглядывался на улицы деревни, на жителей, начинающих просыпаться и которые уже собирались небольшими группами, чтобы проводить отряд. Какаши кивнул Наруто, свернул свиток и взглядом окинул отряд. — В путь, — произнёс он спокойно, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Паланкин подняли. Отряд, не нарушая строя, тронулся. Ворота с гулким скрипом распахнулись настежь, открывая дорогу, уходящую вдаль, к морю и к Стране Волн. Собравшиеся жители махали им вслед, кричали пожелания удачи.

***

Отъезд Хокаге и его свиты на следующее утро развязал руки Хиаши. Уже к полудню слуги получили приказ подготовить церемонию свадьбы. Не главный зал для торжеств, а малый, что в северном крыле, обычно используемый для частных аудиенций или поминовения предков. Шепотом они передавали друг другу, что это место выбрано намеренно, чтобы подчеркнуть стыд и снижение статуса невесты. Воздух в зале был неподвижным, пропахшим кипарисом и старой бумагой. Присутствовали только необходимые лица: Хиаши, два старейшины из главного дома, священнослужитель из храма и молодожёны. Ни музыки, ни украшений. Белые сёдзи были задернуты, свет проникал тусклый, рассеянный. Хинату привели служанки. Её облачили в шикомонсо - упрощённое, но формальное свадебное кимоно. Оно было белым, цвета смерти и чистоты, но на ней оно выглядело саваном. Ткань казалась неподъёмной, складки падали безжизненно. Волосы скрывал головной убор цукокакуси. Её лицо оставалось непроницаемым, взгляд опущен в татами. Она двигалась с отточенной, почти церемониальной медлительностью, которую служанки отрепетировали с ней утром. Неджи ожидал её в полном парадном хаори главного дома с фамильным гербом. Он стоял безупречно прямо, но его челюсть была слегка сжата. Когда их глаза на секунду встретились, он увидел в её взгляде не пустоту, а усталую отрешённость, словно она наблюдала за происходящим из-за толстого мутного стекла. Священнослужитель начал монотонным голосом, призывая духов предков Хьюга стать свидетелями союза. Центром церемонии стал обмен чашами саке сан-сан-кудо. Младшая служанка подала на чёрном лаковом подносе три небольшие чаши. Неджи взял первую, сделал три небольших глотка. Затем он передал чашу Хинате. Её пальцы, холодные и лёгкие, едва коснулись его. Она поднесла чашу к губам, сделав три крошечных, почти незаметных глотка, не отрывая взгляда от края посуды. Процедуру повторили ещё с двумя чашами, каждая чуть больше предыдущей. Ритуал был исполнен безупречно, но в нём не было ни капли жизни - только тихая механическая точность. После обмена чашами священнослужитель объявил их мужем и женой перед лицом предков. Хиаши, не вставая, произнёс короткую речь о долге и укреплении клана изнутри. Его слова повисли в тяжёлой тишине. Старейшины кивнули, их лица не выражали ничего, кроме формального одобрения. Никаких поздравлений, никаких улыбок. Церемония заняла не более двадцати минут. Слуги увели Хинату, чтобы сменить тяжёлое кимоно на что-то простое. Неджи остался стоять, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине под слоями шёлка. Он только что совершил самое большое предательство в своей жизни - предательство по отношению к ней и к самому себе. И сделал это во имя спасения, которое теперь казалось худшей из пыток. Весть о браке, заключённом в малом зале без пира и гостей, разнеслась по поместью быстрее, чем любое официальное объявление. Для большинства это был шок. Бывшую наследницу главного дома, опороченную и едва не изгнанную, только что обвенчали с Неджи Хьюгой - символом силы, дисциплины и будущим лидером всего клана. Такой поворот ломал все представления о чести и иерархии. В комнатах для прислуги, на тренировочных площадках и в кабинетах старшин шёл тихий, но яростный обмен мнениями. Одни видели в этом гениальный ход Хиаши по укреплению власти, другие - неслыханный позор, который Неджи взвалил на себя добровольно. Никто не понимал его истинных мотивов, и это непонимание рождало тревогу. Вечером, после выполнения свадебного обряда, Хинату проводили в её новые покои - комплекс комнат, смежных с апартаментами наследника. Слуги быстро и эффективно разложили её небогатое приданое. Комнаты были просторны, строги и безличны. Сёдзи, ведущая в комнаты Неджи, была закрыта. Поздней ночью, когда поместье затихло, панель бесшумно сдвинулась. Неджи стоял на пороге в простом синем юката. В комнате Хинаты горел один ночник. Она сидела у открытой наружу фусума, ведущей в сад, спиной к нему. На ней было тонкое белое нательное кимоно. Она не обернулась. — Хината-сама, — его голос прозвучал тихо, но чётко в тишине. — Эта комната - ваше пространство. — Он сделал небольшую паузу, — Я буду рядом. Если вам что-то понадобится, позовите служанку или пошлите за мной. Доброй ночи. Он не ждал ответа и не пытался встретиться с ней взглядом. Сказав то, что считал необходимым, он так же бесшумно отступил и сдвинул сёдзи обратно. А в комнате Хинаты лишь слегка вздрогнули её плечи, когда дверь закрылась. Её взгляд, устремлённый в тёмный сад, медленно опустился на её собственные руки, спокойно лежащие на коленях. В доме воцарилась ночная тишина, но это была тревожная тишина, полная невысказанных вопросов и приглушённого шепота, который будет звучать за стенами ещё много дней. На третий день после свадьбы Хинату вызвал Хиаши. Она стояла перед ним в его кабинете, склонив голову, руки спрятаны в широких рукавах кимоно. Воздух здесь всегда был холодным, словно прогреть его не могли даже самые жаркие лучи солнца. — Брак заключён, — начал он без предисловия, его голос был ровным, как лезвие. — Теперь ты должна понимать свою роль. — Он отложил в сторону кисть для письма и устремил на дочь свой пронзительный, безэмоциональный взгляд. — Клан проявил к тебе… неслыханную милость. Твой статус был сохранен, как и твое место под этой крышей. И эту милость нужно отрабатывать. Хината не подняла глаз. Она смотрела на зеркальный лак стола, в котором отражалось искажённое лицо отца. — Неджи - наследник, — продолжал Хиаши. — Его линия должна быть продолжена. Нам необходимо чистое и сильное потомство. Это твой долг перед кланом. — Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду. — Твоё тело, хоть и осквернённое, всё ещё может послужить великой цели. Оно может дать клану будущего лидера. Единственное, чего от тебя теперь ждут - исполнить эту функцию. Не заставляй его… напоминать тебе об этом. Не заставляй меня сожалеть о своём решении. Его слова были тихими, острыми и не оставляющими пространства для возражений. Она была вещью, получившей шанс быть полезной. — Хай, ото-сама, — тихо, без единой дрожи в голосе, ответила Хината, сделав низкий, почтительный поклон. Ничего не изменилось. Просто тюремные стены стали ещё толще, а обязанности кристально ясными. Прошло несколько часов после той короткой, леденящей аудиенции. В поместье воцарилось формальное, неживое спокойствие. Хината и Неджи соблюдали все внешние ритуалы, но сегодня вечером она была еще больше отрешенной. Поздней ночью, когда в доме стояла та густая, давящая тишина, Неджи сидел за низким столиком в своих покоях. Внезапно его сердце сжалось от неясного предчувствия. И тогда он услышал тихие, почти невесомые шаги. Сёдзи из её комнат в его медленно, бесшумно сдвинулась. Он обернулся. Хината стояла на пороге, залитая серебристым светом луны. На ней было простое белое кимоно для сна. Её лицо в лунном свете казалось высеченным из фарфора - прекрасным, холодным и абсолютно пустым. В её широко открытых глазах не было и намёка на жизнь, лишь плоское, стеклянное отражение ночи. Она не смотрела на него, даже сейчас её взгляд все равно был направлен сквозь него. И она молча двинулась к нему. Её шаги были бесшумными, плавными, как у автомата, приведённого в действие одной чёткой командой. Подойдя вплотную, она остановилась. Её пальцы с тонкими, бледными фалангами поднялись к поясу её кимоно. И она начала его медленно развязывать. Без тени смущения или страха. В груди Неджи всё оборвалось и упало в ледяную пустоту. Мысль ударила с ошеломляющей ясностью: «Она делает это, потому что её заставили. Неужели она считает, что я ждал этого? Что я согласен с этим? Неужели в её глазах я теперь монстр, требующий свою плату?» Прежде чем пояс мог ослабнуть окончательно, его собственная рука взметнулась вперёд, движимая порывом немой боли. Его пальцы крепко, но не грубо обхватили её запястья, останавливая роковое движение. Её кожа под его ладонями была ледяной. — Хината-сама. — Его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он заставил себя встретиться с её взглядом, пытаясь пробиться сквозь толщу её отрешённости. — Остановитесь. Она наконец подняла на него глаза. В них не было ни удивления, ни протеста. Лишь туманное, отдалённое вопрошание, будто её программа дала сбой, и она ждала новых инструкций. — Я не трону вас, — выдохнул он, и каждое слово было будто вырвано из самой глубины, обжигая горло. — Не для этого я просил этого брака. Никогда для этого. Он видел, как в её пустых глазах что-то едва шевельнулось - не понимание, а, пожалуй, зарождение новой, более сложной путаницы. — Вы полагаете, это моя привилегия? Мой долг? — Его голос, обычно такой ровный, дал трещину, обнажив сталь самоосуждения. — Нет, Хината-сама. Это моё искупление. Плата за то, что я оказался недостоин своей клятвы о защите в тот миг, когда она была наиболее необходима. Его пальцы ослабили хватку, но не отпустили её запястья, но не из желания удержать, а из страха, что её руки, лишённые воли, снова примутся за свою механическую задачу. — Я не позволю себе прикоснуться к вам, — произнёс он с ледяной, выверенной чёткостью, за которой бушевал пожар. — Не до тех пор, пока вы сами… не изъявите желание. Не по долгу перед кланом. Не из страха перед волей отца. — Он замолчал, собирая волю, чтобы выговорить нечто для себя самое невозможное. — А по велению собственного сердца. Если такое время когда-либо настанет. Его взгляд, пронзительный и прямой, встретил её пустой. — Я готов ждать этот миг всю оставшуюся жизнь. Даже если он никогда не придёт. Принять это - единственная форма защиты, что осталась в моих силах. Единственная дань уважения, которую я могу вам предложить, не оскверняя его снова. Он наконец отпустил её запястья, и его руки безвольно опустились. Между ними повисла тишина, напряжённая и звенящая, наполненная яростным биением его сердца. Он ждал. Её пальцы автоматически потянулись к развязанному поясу, но движение замерло. Она смотрела на него, и в глубине её пустых глаз будто начало проступать осознание. Не светлое, а тяжёлое, как свинец. Осознание того, что её жертва не была принята. Её оставили в подвешенном состоянии, между долгом и невыполнимым условием - полюбить. В её фарфоровом лице дрогнула едва заметная трещинка глухой, безысходной усталости. Не сказав ни слова, она развернулась и бесшумно исчезла, аккуратно закрыв за собой сёдзи. В ту ночь она впервые позволила себе поплакать. Она не упала на колени и не зарыдала. Она просто медленно подошла к открытой наружу фусума, скользнула на пол и прижалась лбом к прохладному дереву рамы. И тогда, глядя на безразличную, сияющую луну, по её щекам потекли слёзы. Тихие, безмолвные, без единого всхлипа.