Глава 10

Золотая клетка для соловья без песни

Чакра утекала из неё, как кровь из разрезанной артерии. Последнее, что чувствовала Сакура, прежде чем погрузиться в беспамятство - жгучий ледяной удар по каналам, подавляющий её внутреннюю энергию. И руки в белых перчатках, которые несли её куда-то в темноту. В голове крутилась буйная листва её деревни, родной дом, друзья и имя... Самое дорогое имя... но оно оборвалось, не долетев даже до губ. Очнулась она от запаха. Он был сложный, многослойный, абсолютно чуждый. Старое дерево кедра, пропитанное годами; сладковатая восковая паста для полировки полов; тонкая, едва уловимая нотка сухих трав - полыни и камфоры, разложенных в углах против моли; и под всем этим лёгкий, призрачный шлейф дорожного, самого дорогого сандалового дерева. Она лежала на тонком и жестком футоне. Открыв глаза, увидела низкий потолок со строгими, тёмными балками. Свет фильтровался через бумажную сёдзи, рассеянный и без теней. Она попыталась сесть, но тело не слушалось и было тяжёлым, неповоротливым, как после долгой болезни. Пустота в центре груди по-прежнему зияла, и каждый взгляд на собственные, знакомые до мелочей руки, вызывал волну тошноты: они были целы, но мертвы. В них больше не было силы. Она осторожно коснулась лба - её Бьякуго было на месте, но теперь было лишь пустой оболочкой. Сакура пыталась сжать кулаки, призвать хоть искру зеленого лечебного сияния, но пальцы лишь дёрнулись, беспомощные и словно чужие. Ничего. Это было самое ужасное. Внутренний гул чакры, сопровождавший её с детства, стих. Осталась лишь пустота - густая, звонкая, давящая на барабанные перепонки изнутри. Она оглядела помещение. Комната была просторной, но пустой до аскетизма. Одиннадцать собранных футонов лежали в ряд на татами. Плотно закрытые фусума. У стены стоял ряд одинаковых чёрных лакированных сундучков. Один из них, стоявший у её спального места, был открыт. Она заглянула внутрь: сложенные с противоестественной аккуратностью, лежали грубое хлопковое нижнее бельё, серое кимоно, простой деревянный гребень и две широкие хлопковые ленты для волос. Ни намёка на что-либо лишнее. Ни намёка на прошлую жизнь. Дверь сёдзи бесшумно отъехала. В проёме стояла девушка в скромном, но чистом кимоно цвета пыльной розы. Её лицо было бледным, без выраженных эмоций. — Ты проснулась, — констатировала она, голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. — Одевайся. С тобой хочет поговорить надзирательница Уба-сама. Сакура надела приготовленное невзрачное кимоно, заплела длинные волосы в косу. Её провели через лабиринт деревянных галерей. Полы, отполированные до зеркального блеска, отражали размытые силуэты. Воздух везде был одинаков - стерильный, застоявшийся запах старости и строгих правил. В большом зале с видом на внутренний каменный сад её ждала Масаэ-но Уба. Женщина сидела на небольшой подушке у токономы, где в простой вазе стояла одна-единственная ветка сосны. Ей было за шестьдесят, но в её прямой, как стрела, спине и жёстком взгляде чувствовалась стальная сила. На её лице был толстый слой белой рисовой пудры, скрывал морщины, но трескался у глаз и рта, создавая жутковатый эффект древней фрески. Губы были подкрашены крошечным, чётким алым бантиком. Волосы, чёрные с густой проседью, были убраны в безупречный, тугой шиньон, пронзённый двумя нефритовыми шпильками. На ней было кимоно тёмного индиго, подпоясанное так туго, что, казалось, оно сдерживает не только тело, но и дыхание. Она не повернула головы, когда Сакуру ввели и заставили опуститься в нескольких шагах. Её пальцы, длинные и костлявые, лежали на коленях. Она молчала так долго, что Сакура начала слышать тиканье собственного сердца в звенящей тишине. — Подойди ближе, — наконец произнесла Уба-сама. Голос её был неожиданно высоким и мелодичным, но в этой мелодичности сквозила ледяная нотка. Сакура подползла, соблюдая дистанцию. Уба-сама медленно повернула к ней голову. Её глаза, узкие и тёмные, как щели в стене, обшарили Сакуру с ног до головы. Взгляд был лишён любопытства. Она сканировала её, как товар. — Протяни руки, — скомандовала она. Сакура повиновалась. Уба-сама не взяла её ладони, а лишь прикоснулась к ним кончиками своих холодных, сухих пальцев, перевернув, как изучают образец. — Грубые, — произнесла она, словно ставя диагноз. — Кости шире, чем нужно. Суставы выступают. Мозоли от оружия, шрамы от… ожогов? Ладони жёсткие, непригодные для нежных прикосновений. Эти руки не созданы, чтобы ласкать шёлк или лепестки. Они созданы, чтобы ломать и хватать. Она отпустила руки Сакуры, как будто прикоснулась к чему-то неприятному. — Встань. Пройдись. Сакура встала и сделала несколько шагов. — Остановись, — резко сказала Уба-сама. Она поднялась и подошла, держа в руках длинную, тонкую трость из тёмного дерева. — Осанка солдата. Напряжённые плечи, взгляд, блуждающий по углам, оценивающий укрытия, а не красоту. Ты не умеешь двигаться, девочка. Ты умеешь только перемещаться из точки А в точку Б. В тебе нет текучести, нет изгиба. Трость упёрлась Сакуре между лопаток, заставляя выпрямиться неестественным вымученным образом. — Мне сказали, ты сама захотела сюда. Хм... Не пойму зачем. Ты не создана для того, чтобы украшать этот мир. По словам Господина, ты была... куоничи. Ты знаешь лишь насилие и грубую силу. Ни то, ни другое не является искусством. Но даже сорной траве можно найти применение. Мы дадим тебе три дня. Три дня, чтобы доказать, что в тебе есть хоть крупица чего-то, что можно отшлифовать. Икебана. Музыка. Танец. Поэзия. Если нет… — она сделала паузу, и в её глазах вспыхнуло что-то холодное и почти радостное, — то ты займёшь то место, которое соответствует твоей природе. Три следующих дня слились в калейдоскоп унизительного бессилия. Это была не проверка способностей, а публичная аутопсия её непригодности. В первый день её привели в комнату, где на низком столике лежали ветви сосны, стебли бамбука и несколько белых хризантем. Воздух пах свежей срезкой и влажным мхом. Уба-сама, неподвижная как идол, наблюдала. — Икебана, — бросила она. — Покажи гармонию. Пальцы Сакуры, привыкшие лечить или крушить землю, казались неуклюжими деревяшками. Она видела в ветках не символы стойкости и гибкости, а потенциальные ловушки или шины для раненых. Она вставила бамбук слишком прямо, как колья частокола. Хризантемы, которые должны были склоняться с поэтичной грустью, она зажала в композиции, будто фиксируя перелом. Работа получилась устойчивой, даже крепкой, но в ней не было ни намёка на «кадо» - путь цветка. В ней была тактика, но не поэзия. Уба-сама молча подошла и легким движением пальца выбила центральную ветку. Вся композиция рухнула. — Грубо и без души, — констатировала она. — Цветок не солдат, чтобы стоять насмерть. Он должен умирать красиво. Следующее. Затем был кото и сямисэн. Длинный, изогнутый инструмент лежал перед ней. Её просили извлечь хоть одну чистую мелодию. Но её слух, настроенный на малейший шорох в лесу, на хрип в лёгких больного, не мог уловить тонкую разницу между четвертью и восьмой нотой. Её пальцы, надавливая на струны, искали не вибрацию звука, а точку давления, чтобы оборвать его. Звук получался резким, пронзительным, как крик тревоги. — Ты не играешь, ты пытаешься убить инструмент, — холодно заметила Уба-сама. Потом танец. Это было самое мучительное. Её тело, мышечная память которого содержала сотни боевых ката, должно было изобразить падающий лепесток вишни. Но каждое движение инстинктивно превращалось в уклон, в подготовку к броску, в стойку. Её плечи напрягались, когда должны были расслабиться; шаг выходил резким, а не скользящим. Она не танцевала. Она инстинктивно патрулировала враждебную территорию, и каждое сёдзи вокруг было потенциальным противником. Уба-сама наблюдала, не двигаясь, а потом просто развернулась и вышла, не сказав ни слова. Молчание было красноречивее любой насмешки. Её поставили в центр комнаты, где собрались несколько старших наложниц, которые не переставали хихикать, прикрыв лица веером. Уба-сама медленно обошла её кругом, скривив недовольно губы, как покупатель исследует безнадёжно испорченный товар. — Руки, — начала она, беря кисть Сакуры в свои холодные, сухие ладони. — Пальцы короткие, суставы выдаются, кожа огрубевшая и вся в мозолях. Они созданы, чтобы ломать и крушить. Не для того, чтобы нежно касаться струн или лепестков. — Осанка, — продолжала она, тростью резко выпрямляя её плечи, отчего та инстинктивно встала в боевую стойку. — Напряжённая, как у сторожевого пса. В ней нет текучести, нет податливости ивы. — Взгляд, — Уба-сама остановилась перед ней. — В нём нет смирения, нет тайны, нет игры. В нём только… прямая линия. Как у лучника, целящегося в мишень. Ты не умеешь скрывать, ты умеешь только видеть угрозу. Она отступила на шаг, и её голос, уже лишённый даже раздражения, прозвучал как официальный вердикт: — У тебя нет ни слуха, ни чувства формы, ни грации. Твой дух груб и прямолинеен, как дорожный кол. Ты не можешь быть сосудом для красоты. Ты не можешь вдохновлять. Ты не можешь услаждать. Твоё присутствие в покоях искусств оскверняет их. Наступила тяжёлая пауза. Потом Уба-сама махнула рукой в сторону двери, ведущей во внутренний двор. — Но даже сорняк может быть полезен, чтобы вымести пыль. Если ты не можешь служить красоте духа, будешь служить чистоте камня. Вода во дворе уже ждёт твоих рук, Харуно. Пусть они делают то, для чего созданы: делают грубую работу. Иди. С этого момента твоё имя — Харуно-арудзи. Хозяйка грязи. Забудь дорогу в комнаты для занятий искусством. Её мир сжался до каменного колодца в узком, высоком дворике, куда солнце заглядывало лишь на полчаса в полдень. Воздух здесь всегда был влажным и холодным, пахнул мхом, сыростью и щёлоком. Её день начинался до рассвета. Пробуждение на тонком футоне в общей комнате, где одиннадцать других девушек ещё спали, их дыхание создавало тихий хор. Она сворачивала своё спальное место, убирала в нишу и шла по холодным галереям к своему личному аду - огромной дубовой кадке, всегда наполненной леденящей водой, и грубой рифлёной стиральной доске. Работа была медитативной в своём бессмысленном однообразии. Она брала кимоно из огромной плетёной корзины шёлк, парчу, тончайший креп и погружала в воду. Руки немели почти мгновенно. Затем щётка, смоченная в едком, пахнущем дёгтем мыле. Скрип щетины по мокрой ткани был главным звуком её мира. Шлепок тяжёлого мокрого кимоно о доску. Бесконечное полоскание, когда пальцы теряли чувствительность и становились просто кусками покрасневшей, потрескавшейся плоти. Иногда Уба-сама приходила наблюдать. Она стояла в тени галереи, неподвижная, и её присутствие было тяжелее любой ноши. Её глаза отмечали каждое движение, каждую недостаточно отжатую складку. — Слышишь? — вдруг раздавался её шипящий голос. Сакура вздрагивала. — Слышишь, как плачет шёлк? Его ткали знаменитые мастера из страны Воды, чтобы он шептал о ветре в бамбуковой роще. А ты обращаешься с ним, как с половой тряпкой. Ты не стираешь, Харуно-арудзи. Ты совершаешь надругательство над красотой. После стирки было подметание. Бесконечные коридоры, где вечным путником была безмолвная тень. Затем мытьё полов - на коленях, с тряпкой и тяжёлым деревянным ведром, которое оставляло синяки на бёдрах. Она вытирала пол, и на полированной поверхности дерева оставались разводы, которые нужно было убирать сухой тряпкой, потом тряпкой, смоченной в слабом уксусном растворе, для блеска. Затем нужно было все натирать воском. Её руки быстро потеряли человеческий вид. Кожа на костяшках лопнула и покрылась жёсткими, жёлтыми мозолями. Трещины на пальцах воспалялись и болели, особенно когда в них попадала мыльная вода или уксус. Она смотрела на них при тусклом свете бумажного фонаря вечером и думала, что это - её новые печати, её новые метки ниндзя. Печати позора и бесполезности. Единственным светлым пятном, вернее, пятном иного цвета, были её визиты в местный лазарет - небольшое, пропахшее травами и болезнью помещение в дальнем крыле. Туда её иногда допускали, чтобы помочь с тяжелобольными наложницами. Здесь её знания, её инстинкты медика оживали. Она могла по пульсу определить лихорадку, анемию, приготовить отвар, который действительно помогал. Некоторые наложницы, особенно новенькие, плачущие от страха и дезориентации, смотрели на неё с надеждой. Она не говорила с ними много, но её спокойные, уверенные движения, её способность облегчить боль - всё это создавало вокруг неё островок тихой компетентности в море хаоса. Старая слепая повитуха, присматривавшая за лазаретом, однажды крякнула, глядя на то, как Сакура ловко бинтует ожог: «Руки-то у тебя знающие, девочка. Жаль, что они в мыльной воде гниют». А еще за ней всегда следовал по пятам он. Её безмолвная тень. Ниндзя, с темными волосами, в маске с вытянутой мордой лисы, с прорезями вместо глаз. Он всегда следовал за ней по пятам. Он никогда не говорил, не приближался без нужды. Он просто был на расстоянии десяти-пятнадцати шагов, растворяясь между деревьями или за углом коридоров. Его молчание было не враждебным, а абсолютным, как молчание камня или глубины. В нём читалось лишь одно: «Я здесь. Ты под наблюдением. Всегда». Он никогда с ней не разговаривал. Но он был единственный, кто не грубил ей. Мягко останавливал, если Сакуру порывало броситься прочь. Иногда она не выдерживала и говорила, говорила, когда совсем было тяжело держать в себе. Он слушал и молчал. Она стала ласково называть его - Лисёнок. Однажды, в тихий, туманный день, когда надзирательница задержалась, а Лисёнок стоял чуть дальше обычного, глядя на стайку птиц, в Сакуре что-то сорвалось. Не мысль, не план, а чистое безумное желание вырваться из клетки. К свободе. Она отложила щётку. Оглянулась. И одним рывком, используя шероховатости в тёсе, перелезла через высокий забор, отделявший двор от леса. Свобода ударила в лицо запахом - хвоей, прелыми листьями, влажной землёй и чем-то неописуемо диким. Она шла медленно, прекрасно понимая, что не сможет сбежать отсюда. Ей просто до смерти хотелось хоть какого-то разнообразия в её серые будни. Небольшой прогулки по лесу. Не разбирая дороги, её ноги, привыкшие к скользкому камню, с жадностью впивались в мягкий мох. Она по пути рвала знакомые листья, засовывая их за пазуху: вот подорожник для ран, тысячелистник для крови, побеги папоротника-орляка. В эти мгновения она была не Харуно-арудзи, а Сакурой, и её мир имел смысл, подчинялся логике причин и следствий. Она шла в одном направлении до тех пор пока не наткнулась на защитный барьер. «Это было ожидаемо», - пронеслось у неё в голове. Воздух перед ней дрожал, как над раскалёнными камнями. Лёгкое, низкочастотное гудение вибрировало в костях. Она протянула руку. Пальцы упёрлись в невидимую, идеально гладкую и абсолютно непроницаемую поверхность в десяти сантиметрах от неё. Она надавила изо всех сил, била по ней кулаком, плечом. Ничего. Это не была стена. Это был словно прозрачный предел мира. Только тогда она обернулась. На толстом суке старой сосны, в пяти метрах, сидел Лисёнок. Он не пытался остановить её. Его маска смотрела на неё в упор. В его позе не было ни гнева, ни упрёка. Было лишь безмолвное, всепонимающее наблюдение. Я всегда слежу за тобой. — И зачем ты вечно таскаешься за мной? — закричала она, не сдерживая свою ярость и разочарование. — Будто я что-то могу сделать или убежать! У меня больше нет чакры! Я ничего не умею! Я никто! Воздух с шипом вырвался из её лёгких. Весь порыв, вся вспышка ложной надежды сдулись, оставив после себя вакуум, холоднее воды в прачечной кадке. Она разжала пальцы, и несколько сорванных листьев бесшумно упали в мох. Бессмысленно. Она поплелась назад, к забору, к недополосканному белью. Лисёнок соскочил с сука и последовал за ней, становясь частью пейзажа, тенью, которая всегда будет на два шага сзади. В её буднях было кое-что еще — кое-что хуже и унизительнее черной работы. Вызовы приходили без предупреждения. Просто однажды вечером, когда она, промёрзшая и усталая, возвращалась в общую комнату, в конце галереи возникала безликая служанка с сухим: «Господин Первый ждёт. Готовьтесь». С неё соскребали следы изнурительной работы, моча губки в тазиках, выливая на неё ковши ледяной воды. Затем облачение в чужой образ: сложная причёска, лёгкий грим, роскошное шёлковое кимоно. Покои Господина Ичиро, находились в самом сердце дворца. К месту назначения её вёл Лисёнок. Их путь лежал через «Коридор Колокольчиков» - коридор, где сотни хрупких колокольчиков звенели от любого движения. Этот чистый, леденящий перезвон был сигналом для всего заднего дворца. Услышав звон, наложницы как одна за другой выглядывали во двор и с любопытством глазели, кого же вызвали. Кто-то боялся этого момента, а кто-то ждал с благоволением. Сакура вступила в главное здание, где даже шаги в гэта поглощались толстыми коврами, а воздух пах только сандалом и холодным камнем. Его мир был иным. Дверь из цельного тёмного дерева отъехала беззвучно, впуская её в огромное пространство. Большой зал с потолками, терявшимися в полумраке. Полы отполированные до зеркального блеска. Стены матовые, серые, без украшений. Его покои делились на две части: гостиная и спальня. Вся мебель состояла из одного предмета: широкой платформы, покрытой татами цвета слоновой кости, на которой стоял низкий столик из чёрного эбенового дерева. И Он. В центре этого минимализма. Господин Ичиро. Он сидел у распахнутой фусума, через которой было видно, как внизу мерцает ночной город. Его силуэт казался вырезанным из лунного света. Длинные серебряные волосы, невероятного, почти металлического оттенка, струились по его плечам и спине. Часть их, от висков, была собрана и закреплена простой, но изящной костяной шпилькой. Его лицо было бледным, почти белым, с чёткими, резкими чертами. И его глаза всегда были закрыты. Не зажмурены, а просто опущены веки, как у статуи. Он не двигался, но в его неподвижности чувствовалась титаническая, сдержанная сила, как у спящего дракона. Он был высок, выше любого мужчины, которого она видела, и от него исходила аура тихой опасности. — Сакура, — произнёс он. Его голос был низким, бархатным. — Подойди. Садись. Он никогда не спрашивал о её дне. Их общение было серией тихих, странных ритуалов. Иногда это была игра в го. Доска лежала между ними, камни были холодными на ощупь. Он играл с закрытыми глазами, и это было самым пугающим. Он не видел доску, он чувствовал её. Каждый его ход был безошибочным, методичным, вытекающим из непостижимой для неё логики. Он не просто выигрывал - он демонстрировал её поражение, окружая её камни медленно, неумолимо, как вода заполняет яму. Её собственная игра была инстинктивной, порывистой, попытка атаковать там, где он оставлял, как ей казалось, брешь. Но каждая такая атака оказывалась ловушкой. В моменты, когда он ставил камень, решающий партию, его губы слегка трогал намёк на что-то, не улыбка, а тень удовлетворения от решённой сложной задачи. Иногда он протягивал ей свиток с древней поэзией. — Читай. Её голос сначала дрожал, сбивался. Но постепенно она входила в ритм строф о луне, тумане, мимолётности бытия. Он слушал, откинувшись назад, его лицо всегда было непроницаемой маской. Лишь иногда, на особо меланхоличной строке, его дыхание чуть замедлялось, а пальцы, сложенные на коленях, слегка шевелились. Он не комментировал. Процесс чтения, звук её голоса, наполнявший пустоту, казалось, и был целью. А потом наступала ночь. Он не приказывал. Он вставал, и этого было достаточно. Он вёл её за руку в смежную комнату, такую же пустую, где на платформе лежали лишь шёлковые простыни цвета пепла. Его прикосновения были противоположностью всему, что она знала о насилии. Они были медленными, исследующими, холодно-аналитичными. Он не спешил. Его пальцы скользили по её коже, изучая её реакцию на разный нажим, на разную температуру. Он находил старые шрамы, следы от куная, ожог от взрывательной печати. Он задерживался на них, словно читая карту её прошлого. Он знал анатомию лучше, чем она, знал каждую точку напряжения, каждую зону чувствительности. Он пользовался этим знанием с безжалостной точностью инженера, собирающего механизм. Все начинается с ритуала молчания. Ичиро не говорит «разденься». Сакура считывает по едва уловимому наклону головы. Она встает перед ним, пальцы дрожат, развязывая пояс оби. Шелк ее кимоно, окрашенного в скромный цвет увядающей сливы, соскальзывает с плеч с едва слышным шуршанием, похожим на вздох. Он наблюдает. Его веки прикрыты, но она чувствует, как его внимание скользит по ее коже. Он видит не красоту, а биомеханику: пульсацию вены на шее, напряжение в трапециевидных мышцах, мелкую дрожь бедер. Ичиро приближается беззвучно. Первое прикосновение - не губы, не руки. Это холодное серебряное острие шпильки для волос, которую он медленно проводит по линии от ее ключицы до центра грудной клетки. Металл оставляет на коже ледяную дорожку, по которой тут же выступают мурашки. Это не боль. Это маркировка территории, утверждение, что даже ее кожа принадлежит ему. Его пальцы, когда они наконец касаются ее, сухие и прохладные. Он начинает с ее рук, разминая каждый сустав, каждый палец, как бы изучая. Потом его руки движутся к ее плечам, и начинают методично разминать мышечные спазмы, забитые тяжелой физическое работой. Это парадоксально приятно, и от этой мысли Сакуру тошнит. Ее тело, преданное разумом, начинает расслабляться под пальцами ее карателя. Он укладывает ее на спину на шёлковую простыню. Ее сознание пытается диссоциировать, улететь вверх, к темным балкам потолка. Но он не позволяет. Он кладет ладонь ей на нижнюю часть живота. — Дыши, — говорит он, и его голос низкий, как отдаленный гром. — Глубоко. И проследи, как воздух наполняет здесь. Его рука тяжелая и холодная. Она вынуждена дышать, чувствуя, как под его ладонью ее мышцы то напрягаются, то расслабляются. Он контролирует самый базовый ритм ее жизни. Его губы не целуют в привычном смысле. Они исследуют, прикладываются к точкам. К точке у основания шеи, где бьется пульс. К изгибу между ключицей и плечом. К внутренней стороне запястья. Каждое прикосновение рта, холодного и влажного, посылает в ее мозг четкий, невольный сигнал. Его язык проводит по ее груди не для страсти, а как кисть каллиграфа, выводящая иероглиф подчинения. Он позволяет ей касаться его. Нежно берет ее руку и подносит к своему лицу, к своей шее, к серебряным прядям волос. Ее пальцы, наученные чувствовать малейшую деформацию в костях пациента, теперь чувствуют совершенную, холодную гладкость его кожи, мощные сухожилия на его шее. Ичиро удерживает её в состоянии подвешенной чувствительности, когда каждое прикосновение отзывается эхом по всему телу. Его холодная, аналитичная манера не ослабевает. Он отступает на мгновение, его закрытые веки будто бы изучают её всю целиком, вычисляя оптимальный вектор атаки. Когда её тело начинает неконтролируемо тянуться к этому ощущению, вопреки всем её ментальным запретам, он останавливается. Лишает стимула, оставляя её на болезненной грани, в тисках ожидания. Это часть пытки. Часть контроля. Только тогда, выдержав эту паузу, он входит в неё. Медленно, неумолимо, заполняя пустоту. И в тот же миг, когда она думает, что её сознанию есть за что зацепиться, за чувство заполненности, за легкий дискомфорт, его свободная рука скользит между их тел. Его большой палец, сухой и удивительно тёплый на этот раз (как будто он позволил крови прилить к нему исключительно для этой цели), ложится на клитор. Но теперь давление иное. Твёрдое, целенаправленное, непрерывное. Он не просто трёт. Он прикладывает постоянную, стимулирующую вибрацию, идеально синхронизированную с его глубокими, размеренными толчками. Её попытка сжать бёдра, чтобы вырваться из ложного плена удовольствия бесполезна - его тело и вес удерживают её. Её мозг бомбардируется противоречивыми сигналами: от унизительного подчинения и страха - к шквалу чисто физиологического возбуждения, которое он выжимает из неё с математической точностью. Другая рука обхватывает ее горло. Не сжимая. Просто ощущая вибрацию ее сдерживаемых стонов. Его большой палец лежит на артерии, отслеживая бешеный пульс. — Не сопротивляйся своему телу, — произносит он шепотом прямо в ее ухо. Стимуляция клитора - это ключ, которым он поворачивает последний замок. Это та самая «формула», которую он искал. Ее сознание, тщательно выстроенная стена отвращения и страха, трескается и рушится в одно мгновение. Из глубины, помимо ее воли, поднимается спазм, настолько интенсивный, что он вырывает из ее горла беззвучный крик. Все мышцы сжимаются в болезненном экстазе, мир сужается до белого шума в ушах и всепоглощающей, унизительной разрядки. Это не наслаждение. Это катарсис насилия, физиологический сброс, к которому ее принудили с хирургической точностью. Сакура мычит, изгибаясь дугой. В уголках глаз собираются слёзы. Следом за ней кончает Ичиро - его дыхание чуть быстрее учащается и глаза напряженно жмурятся. Сакура чувствует, как внутри неё извергается семя. Когда судороги спадают, он так же медленно и безэмоционально отдаляется. Сакура лежит, беспомощная, как выброшенная на берег рыба. Она чувствует теплую влажность между бедер. Она чувствует дрожь в ногах, которую не может остановить. Но острее всего она чувствует всепроникающий, леденящий стыд. Стыд не от наготы, а от того, что ее нервная система, ее плоть, ее самые древние инстинкты ответили на приказ палача. Она предала саму себя на фундаментальном, биологическом уровне. Он сидит на краю платформы, его спина - прямая, бледная линия в полумраке. Он не смотрит на неё. Он просто даёт ей время прийти в себя. Затем он встаёт и, не оглядываясь, выходит в главный зал. Сигнал понятен. Она, дрожа, находит силы одеться. Руки плохо слушаются. На душе - смесь стыда, опустошения и остаточного физического эха. Лис ждёт её за дверью. Его маска не выдаёт ни единой эмоции. Он сопровождает её обратно той же дорогой. Галерея теперь погружена в темноту, освещённая лишь редкими фонарями. В этих визитах не было жестокости в привычном смысле. Было нечто худшее: доказательство. Доказательство того, что даже её тело, её самые базовые инстинкты, принадлежат ему и подчиняются его воле с большей готовностью, чем её собственный разум. Вернувшись в общую комнату, девушки притворяются спящими. Она ложится на свой тонкий футон, глядя в потолок. Запах его кожи, сандала и озона теперь смешался с ее собственным. Этот запах будет преследовать ее до утра. Сакура кусает кулак и тихо беззвучно плачет. Плачет почти до самого утра.

***

Однажды, когда она драила пол в длинной пустой галерее, её уши уловили знакомые звуки из-за тонкой сёдзи. Там проходил урок икебаны. Слышался мягкий смех, звон керамики, голос Уба-самы, на этот раз медоточивый и наставительный: «…и помните, девочки, асимметрия - это не ошибка, это дыхание мира. Ветка склоняется не потому, что слаба, а потому, что чувствует тяжесть росы…» Потом голоса понизились, перешли в шёпот. Но стена была тонка, а у Сакуры слух ниндзя, даже лишённого чакры. — …трижды за этот месяц. У господина Первого. Вы представляете? — Ичиро-сан очень избирательный! Мало кому удавалось добиться его внимания! Чем она его привлекла? Видели её руки? Они как… как лапы медведя! — И пахнет она всегда щёлоком и потом. Разве это может нравиться ему? С его вкусом… — Говорят, он с ней разговаривает. По-настоящему. Не просто отдаёт приказы. — Может, она какое-то тёмное колдовство знает? Из своего прошлого… Сакура замерла, сжимая в руке мокрую, липкую тряпку. Кровь ударила в лицо. Её самые страшные, самые интимные и унизительные моменты стали предметом этого завистливого перешёптывания. Они не знали о пустоте внутри, о леденящем страхе, о чувстве предательства собственной плоти. Они видели только внимание, привилегию. И ненавидели её за это. Она намеренно громко шлёпнула тряпкой о пол, пытаясь заглушить их трёп. И в этот миг сёдзи перед ней с оглушительным грохотом разъехалась. В проёме, залитая светом из комнаты, стояла Уба-сама. Её лицо под потрескавшимся гримом искажало холодную ярость. За ней виднелись испуганные и любопытные лица наложниц и изысканные, хрупкие композиции из веток и цветов. — Харуно-арудзи! — её голос был тише шёпота, но от этого в сто раз страшнее. — Твои уши так же грязны, как и твои руки? Ты осмелилась подслушивать? Сакура, всё ещё стоя на коленях в луже грязной воды, отпрянула. — Нет, я… я просто работала. Я не… Объяснение застряло в горле. Быстрый, резкий удар - не ладонью, а тыльной стороной пальцев, унизанных кольцами. Хлопок был сухим и громким. Боль вспыхнула на щеке, острая и жгучая. Глаза сами собой наполнились слезами от шока и ярости, которую нельзя было выпустить. — Ложь! — прошипела Уба-сама, и слюна брызнула из уголков её алого рта. — Вся твоя поза, твоё дыхание выдают подслушивающую тварь! Ты жаждешь украсть хоть крупицу изящества, как вошь - каплю крови! В этот момент из-за её спины вышла Аянэ, одна из самых красивых, талантливых и до тошноты язвительных наложниц. Она была фавориткой Второго Господина, Дзиро. Однако, уже долгое время он не вызывал её к себе. От этого она стала еще больше озлобленной. За этим скрывалась голая, животная паника. Прошли месяцы, а живот её, как и у всех остальных одиннадцати, оставался плоским. Эта общая, невысказанная неудача висела в воздухе, делая конкуренцию ещё более ожесточённой. Стать первой - это было не просто желанием, это было вопросом выживания, единственным способом обрести хоть какую-то безопасность. Сакура, к её счастью, тоже не беременела. В её изящных руках была небольшая фарфоровая банка с густой чёрной тушью для каллиграфии. Её лицо выражало притворный, сладкий ужас, но глаза, устремлённые на Сакуру, светились злорадным удовольствием. — Ой, Ками! — воскликнула она с нарочитой неловкостью, и банка выскользнула из её пальцев. Она упала на только что вымытый, ещё влажный пол с громким, звонким дребезгом. Крышка отлетела, и густая, чёрная, как смоль, тушь хлынула рекой по светлому дереву. Она растекалась мгновенно, образуя уродливое, жирное пятно, впитываясь в волокна с ужасающей быстротой. — Ах, какая же я неосторожная! — Аянэ прикрыла рот изящной рукой, в её голосе не было ни капли настоящего сожаления. — Харуно-арудзи, ты же тут как раз с уборкой… Будь добра, убери всё. Нельзя же оставлять такой беспорядок. Уба-сама смотрела на эту сцену, и уголки её губ, подкрашенные алой краской, дрогнули в намёке на ледяную улыбку. Это было идеально. Наказание за мнимую провинность и немедленная, унизительная работа, которая сводила на нет все её предыдущие усилия. — Да, — прошипела старуха, не сводя с Сакуры глаз. — Убери. И чтобы не осталось ни пятнышка. Ни единого следа. И помни, — она наклонилась и её холодное, пахнущее пудрой, злобой дыхание коснулось уха Сакуры, — эта грязь - твоё истинное отражение. И пока ты не сотрёшь её с лица земли, ты не смеешь поднимать глаз на тех, кто создаёт красоту. Сёдзи с грохотом задвинулись, оставив её одну в галерее перед разрастающимся чёрным морем. Сакура опустилась на колени, взяла тряпку и начала тереть. Но тушь не оттиралась. Она лишь размазывалась, проникала глубже, делая пятно больше, уродливее. Она терла изо всех сил, её сбившееся дыхание стало хриплым, мозоли на руках горели. Она лила на пятно воду из ведра, но тушь расплывалась и не исчезала. Это было невозможно. Это было символом всего её существования здесь - грязь, которую невозможно смыть, работа, не имеющая конца и смысла. И тут что-то в ней, тонкая, последняя нить, удерживавшая её в рамках этой роли, порвалась с тихим, звонким звуком. Тихий шлёпок мокрой, чёрной тряпки о пол прозвучал в тишине галереи как выстрел. Сакура медленно поднялась. Она взяла щётку для пола, ещё капающую чёрной водой, взвесила её в руке и с коротким, сильным замахом швырнула в дальний угол. Щётка ударилась о стену с глухим, сочным стуком и свалилась на пол. Затем она подошла к деревянному ведру, встала над ним и со всей силы толкнула его ногой. Ведро, тяжёлое от воды, загремело, перевернулось и покатилось по галерее, оставляя за собой широкую, грязную дорожку. Звук был ужасающе громким в священной тишине «заднего дворца». Затем она развернулась к сёдзи. Её руки, мозолистые и сильные, впились в деревянные рамы. Мускулы на её плечах и спине, долго спавшие, напряглись. Она втянула воздух, и изо всех сил рванула панели в сторону. Грохот раздвигаемых сёдзи потряс воздух. Панели отъехали с такой силой, что одна из них, выскочив из направляющей, накренилась и замерла под неестественным углом. В проёме, залитая теперь светом из галереи, застыла идеальная картина: ошарашенные наложницы с ветками и цветами в руках, разрушенная, опрокинутая от неловкого движения ваза с икебаной. И в центре бледная, с искажённым от ярости лицом Уба-сама. В комнате повисла абсолютная тишина, которую нарушало лишь тяжёлое дыхание Сакуры. Она шагнула через порог. Её мокрое, грязное кимоно, забрызганное чёрными каплями туши, было самым кощунственным пятном в этой комнате утончённости. Она скрестила руки на груди. Голос, когда она заговорила, был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций, но абсолютно чётким: — Сама убирай. Мне это не нужно. В комнате раздался коллективный, приглушённый вздох ужаса. Наложницы замерли, как перепуганные птицы. Лицо Уба-самы стало пурпурным от гнева даже под слоями пудры. — ТВАРЬ! НАХАЛКА, ГРЯЗНАЯ ТВАРЬ! — её голос сорвался на визг, пронзительный и истеричный. Она схватила свою трость, взмахнула ею и со всей силы, с свистом рассекающим воздух, обрушила её вниз, целясь Сакуре в голову. Рука Сакуры, та самая, в мозолях и трещинах, метнулась вперёд с такой скоростью, что стала размытым пятном. Она схватила трость на лету. Хват был мёртвым. Дубовая палка задрожала в её сжатых пальцах. Уба-сама ахнула, её глаза расширились от непонимания. Она попыталась вырвать оружие, но пальцы Сакуры были сильнее стальных тисков. В её глазах не было ни страха, ни злости. Лишь абсолютная, холодная концентрация. В следующее мгновение она сделала короткий, резкий рывок на себя, выкручивая трость из ослабевших пальцев старухи, и тут же, не меняя хвата, толкнула её обратным, тупым концом прямо в солнечное сплетение Уба-самы. Раздался глухой, густой стон, больше похожий на хрип выброшенной на берег рыбы. Весь воздух вырвался из лёгких старухи. Её глаза вылезли из орбит, рот беззвучно открылся. Она сложилась пополам, как тряпичная кукла, и рухнула на колени, потом на бок, бессильно закашлявшись, не в силах издать ни звука, кроме булькающего хрипа. Её идеальная причёска рассыпалась, нефритовые шпильки с лязгом откатились по полу. Всё произошло за две секунды. Не давая никому опомниться, Сакура повернулась. Её взгляд упал на Аянэ. Та, увидев этот взгляд - пустой и направленный, как остриё кинжала, инстинктивно замахнулась для пощёчины, её красивое лицо исказила гримаса ярости и страха: — Не смей! Ты пожалеешь! Я… Но Сакура уже не была там. Она исчезла из линии удара - не шагом, а лёгким, почти неуловимым смещением корпуса, скольжением, которое когда-то было основой её стиля. Рука Аянэ со свистом пролетела впустую, и она, потеряв равновесие, закружилась. Этой доли секунды хватило. Сакура, всё ещё держа в одной руке трость, другой схватила опрокинутую, но не разбитую банку из-под туши. В ней ещё оставалось немного чёрной жижи. С силой, без размаха, она выплеснула её прямо в лицо и на грудь Аянэ. — Ай! — завизжала Аянэ, закрывая лицо. Густая тушь залила её глаза, рот, стекала по шее, безвозвратно портя дорогое шёлковое кимоно нежно-голубого цвета. — Моё кимоно! Ты… Ты дьяволица! Ослеплённая, она бросилась вперёд, но Сакура просто подставила ей подножку. Аянэ с душераздирающим криком полетела вперёд, неуклюже рухнув на пол рядом с задыхающейся Уба-самой, размазывая тушь по татами. Затем Сакура взглянула на трость в своей руке. Чёрное дерево, твёрдое, увесистое. Она развернулась и одним широким, размашистым ударом смела низкий столик с уцелевшей икебаной. Остальные девушки с криками отпрянули и прижались к стене. Дорогая керамическая ваза взлетела в воздух и разбилась о каменную полку с мелодичным, но окончательным звоном. Вода, ветки, цветы - всё разлетелось по комнате. — Я… я сотру тебя в порошок! — наконец выдавила из себя Уба-сама, с трудом поднимая голову. Её голос был хриплым, полным слёз бессильной ярости и боли. — В темницу! Под плети! Я добьюсь, чтобы тебя казнили! Твоя жизнь кончена, тварь! Сакура медленно подошла к ней, переступая через осколки. Она наклонилась. Её тень накрыла старуху. В её руке всё ещё была трость. Острым, металлическим наконечником она мягко, но неумолимо уперлась Уба-саме в основание горла, прижимая её голову к влажному от разлитой воды татами. В комнате воцарилась гробовая, абсолютная тишина. Было слышно только тяжёлое, свистящее дыхание старухи, сдавленный плач Аянэ и тиканье где-то далеко водяных часов. Голос Сакуры, когда она заговорила, был низким, ровным и холодным, как лезвие, пролежавшее всю зиму в снегу. — Заткнись. Она надавила на трость на миллиметр, и Уба-сама замерла, её глаза полые от ужаса. — Вы прекрасно знаете, кем я была. Пусть у меня больше нет чакры. Пусть я не могу делать дзюцу. Но мои мышцы помнят. Мои рефлексы помнят. Я всё ещё куноичи. Она обвела взглядом бледные, перепуганные лица наложниц, застывших как изваяния. Её взгляд заставлял их отводить глаза. — Я могу перерезать горло каждой из вас обломком этой вазы. Я могу сломать шею этой тростью. Я могу задушить шёлковым шнуром от вашего же кимоно. Я могу убить вас маленькой веткой из этой сраной икебаны. И вам даже в голову не придёт, откуда придёт удар. Её глаза снова впились в Уба-саму. В них не было угрозы. Был констатация факта, как диагноз смертельной болезни. — Ещё раз посмеете меня оскорбить. Тронуть. Или даже посмотреть на меня с тем выражением, что было у вас сегодня, — Она немного сильнее надавила тростью, и Уба-сама захрипела. — То советую вам впредь осторожно пить чай. Смотреть по углам. Проверять складки одежды перед тем, как надеть. Я везде вас достану. И мне плевать на ваши темницы. Плевать на плети. Плевать на казнь. Я и так уже в аду. — она выпрямилась, снимая давление с трости, — И меня зовут Сакура. Сакура Харуно. Она разжала пальцы. Трость с глухим стуком упала на пол рядом с разбитой вазой. Звук был негромким, но финальным, как удар гонга, завершающий представление. Не сказав больше ни слова, не оглянувшись на сцену хаоса и страха, она развернулась и вышла из комнаты. Её шаги по галерее были твёрдыми и ровными. Её спина, так долго согнутая над ведрами и корзинами, была прямой. В конце галереи, в нише, где сходились тени, стоял Лисёнок. Его маска была повёрнута к ней. Она не видела его лица, не видела глаз. Но в наклоне его головы, в манере, как он отступил на полшага, давая ей пройти, читалось нечто новое. Не одобрение. Не осуждение. Переоценка. Признание изменившегося баланса. Она прошла мимо, не сбавляя шага. Воздух в её лёгких горел. Ладони, сжатые в кулаки, не дрожали. Впервые за долгое время в пустоте, оставшейся после чакры, зародилось нечто новое. Не сила. Не надежда. Воля. Хрупкая, злая, отчаянная воля, выкованная из унижения и выплеснувшаяся в акте чистого, разрушительного самоутверждения. Золотая клетка не растворилась. Но в ней теперь жило не сломленное животное, а опасный, загнанный в угол зверь, который только что показал клыки. И этого, как ни странно, в данный момент было достаточно. Чтобы дышать. Чтобы чувствовать землю под ногами. Чтобы помнить: даже соловей, лишённый песни, всё ещё может клюнуть того, кто полезет в его клетку.

***

Тишина после бунта была густой и липкой, как свежая кровь. В общей комнате по утрам теперь царило напряжённое безмолвие, нарушаемое лишь шепотом, похожим на шорох крыс за плинтусом. Девичьи взгляды, когда-то полные открытого презрения, теперь скользили по Сакуре украдкой, быстрее отводясь, если она поворачивала голову. Страх сменил насмешку, но не уничтожил его, он лишь заставил его извиваться, принимая новые формы. Аянэ за завтраком особо не ела. Она сидела напротив, и её прекрасные зелёные глаза, подведённые черной подводкой, выжигали глазами Сакуру. Но было в этой накалённой обстановке и другое. Две-три наложницы, обычно самые тихие и запуганные - та, что вечно плакала по ночам, и другая, с шрамом от ожога на запястье, теперь робко подсаживались к ней во время трапез. Они не говорили ничего значительного. «Передай, пожалуйста, соевый соус», и в этом «пожалуйста» звучало что-то новое. Их взгляды, украдкой брошенные на неё, говорили больше слов: в них читался трепетный, испуганный восторг. Она сделала то, о чём они лишь мечтали, в немой ярости сжимая кулаки. Она стала их немым знаменем, и это было почти так же опасно, как ненависть Аянэ. Уба-сама после инцидента казалась сжатой пружиной. Она не смотрела на Сакуру прямо, но её присутствие ощущалось в каждом углу. Её лицо под свежим слоем грима было подобно каменной маске, но по тому, как резко она поворачивалась, заслышав за спиной смех (пусть даже не над Сакурой), по тому, как её пальцы впивались в рукав кимоно, когда она видела, что те самые две девушки сидят рядом с Сакурой, было ясно - ярость в ней кипела, искажая всё внутри. Видеть, как её безупречный мир страха даёт трещину, и в этой трещине пробивается не покорность, а странная, новая солидарность, для неё это было хуже любого личного оскорбления. Поэтому, когда вечером в комнату вошла не служанка, а сам Лисёнок, в воздухе повисло ощущение разрядившейся тучи. Все замерли. Надзирательница, стоявшая в дверях, выдала едва уловимую, но победную судорогу уголков губ. Аянэ прикрыла рот рукой, и в её глазах вспыхнуло лихорадочное, злорадное ожидание. Наконец-то. Расплата. Сакура поднялась, её внутренности похолодели. Мысль о подвале, плетях, дыбе - всё это пронеслось в голове чёткой, ясной картинкой. Она почти ожидала этого. Было почти облегчением знать форму, которую примет наказание. Но вместо темного коридора её повели в другую сторону, в сторону главных покоев. Её отмыли в благоухающей деревянной купели, чего раньше никогда не было. Вытерли до мягкости, надушили тонким, холодным ароматом цветущей сливы. Затем надели кимоно. Оно было простого покроя, но из настоящего, струящегося шёлка цвета первого зимнего снега. Волосы, обычно собранные в простую косу, уложили в сложный, но элегантный пучок на затылке и закрепили шпилькой из бледного, почти белого нефрита. Губы слегка подкрасили розовой пастой. В зеркале на неё смотрела чужая девушка - хрупкая, нарядная, идеальная кукла. Этот наряд был частью пытки. Её готовили к чему-то более изощрённому, чем порка. Лисёнок, к её удивлению, не оставил её у дверей парадного зала. Он вошёл внутрь, ведя её за собой через толпу. Зал пиршеств ослеплял. Это был не просто интерьер - это была демонстрация мощи. Высокие, в три яруса, потолки были расписаны золотыми драконами, плывущими в лазурных облаках. Десятки красных лаковых столов в форме подковы окружали центральную площадку. Воздух был густым и многослойным: жирный запах жареного угря и утки, сладковатый дымок жженого сандала, алкогольное амбре саке и пряный флер дорогих духов. Гул десятков голосов, смех, звон чаш - всё это создавало оглушительную симфонию власти. Здесь были все - важные, упитанные феодалы с седыми бородами, молодые аристократы в самых модных кимоно, генералы с орлиными взглядами. И глаза, сотни глаз, скользили по ней, задерживаясь на мгновение, оценивая, присваивая. Она чувствовала себя живым трофеем, которого ведут на показ. За главным столом на невысокой платформе сидели они. Трое братьев. Ичиро — в центре. Как всегда, в тёмных, строгих одеждах, его серебряные волосы, собранные шпилькой, казались жидким серебром в свете бесчисленных фонарей. Его глаза были закрыты, лицо было непроницаемой маской покоя. Он был неподвижным полюсом в этом водовороте. Справа от него — Господин Дзиро. Совсем иной. Лет на пять-семь моложе. Серебряные волосы, короткая, стильная стрижка, открытое, такое же бледное лицо с постоянной, беспечной, озорной улыбкой. Его глаза, золотистые и живые, блестели азартом, он жестикулировал, что-то рассказывая соседу, и от него исходила волна харизматичной, небрежной уверенности. Он был тем, кто наслаждался каждой секундой своего положения. Слева - Господин Сабуро был самым младшим. Более сдержанный, чем средний брат. Его белые волосы были чуть длиннее и торчали непокорными прядями, как будто он только что снял шлем. Его взгляд был пристальным, аналитическим, он меньше говорил, больше наблюдал. В его позе читалась внутренняя собранность, контрастирующая с развязностью Дзиро. Лисёнок подвёл её прямо к Ичиро и, склонив голову, растворился в тени колонны. Он остался внутри. Это тоже был знак. Ичиро, не поворачивая головы, жестом указал на маленькую шёлковую подушку рядом со своим местом. Рядом с ним. Не внизу, среди слуг. Рядом. Сердце Сакуры бешено заколотилось, запутавшись в паутине недоумения и страха. Она опустилась на колени, сложив руки на коленях в предписанной позе, чувствуя, как взоры всего зала впиваются ей в спину. — Сакура-чааан! — раздался весёлый, громкий голос Дзиро, перекрывая на мгновение гул толпы. Он облокотился на стол, смотря на неё с нескрываемым любопытством. — Вот это да! А мы-то думали, ты у нас тихая, неприметная, как мышь в кладовой. А ты, оказывается, тигрица! Весь дворец судачит! Сабуро слегка хмыкнул, но его взгляд был оценивающим, холодным. Ичиро медленно поднял руку, невысоко, всего до уровня груди. Жест был спокоен, но четко давал понять прекратить обсуждение. Веселье Дзиро мгновенно схлынуло, сменившись почтительной ухмылкой. В зале на секунду стало тише, многие заметили этот жест. Только тогда Ичиро слегка склонил голову в её сторону. Его голос был тихим, но она услышала его сквозь любой шум. — Сакура. Поешь. На низком столике перед ней были разложены изысканные блюда в миниатюрных лаковых пиалах: полупрозрачные ломтики сашими, обжаренные в кляре креветки темпура, тушёный бамбук, идеально белый рис. Она взяла палочки дрожащими пальцами и неуверенно откусила кусочек маринованной сливы. Кислота ударила в язык, заставив её сглотнуть. Что это было? Публичное унижение? Демонстрация того, что её «бунт» был учтён, и теперь её повысили до уровня украшения на пиру? Её взгляд метался между профилями трёх братьев. Она краем уха ловила обрывки их разговора, когда те снова заговорили между собой. — …ну, я тебе говорю, у неё такая гибкая спина, просто загляденье, — хвастался Дзиро, наливая себе саке. — И такая невинная, каждую ночь плачет. Прелесть. И сильная, чакра у неё… специфическая. Уверен, от неё точно получится отличный наследник. Мои гены, её выносливость. Я уверен, что она понесёт. А то что-то ни у кого из нас пока не вышло, брат.— Он глянул на невозмутимого Ичиро. — Может, ты слишком холоден со своей? Мозг ей лечишь, а природу не обманешь. Ичиро предпочёл проигнорировать этот вопрос. — Жаль, — Дзиро махнул рукой, — что поздно узнал, у неё сестра есть, старшая. Говорят, ещё красивее. Ну ладно, не будем жадничать. Мы же не монстры, чтобы всю семью разорять. Дзиро расхохотался. Сабуро покачал головой, его голос был тише, с лёгким упрёком: — Стоило бы дать ей отдых, брат. Ты её… загоняешь. Даже куноичи не железные. — Да брось! — отмахнулся Дзиро. — Они крепче наших кисейных барышень. Ещё спасибо скажет за такую честь. У Сакуры перехватило дыхание. Ещё одна куноичи. Ледяная дрожь пробежала по её спине. Они охотятся на них. Используют как инкубаторов для «сильных наследников». Раз обычные девушки не могут забеременеть, они решили похищать исключительно куноичи? Кровь застыла в жилах от этого ужасающего осознания. Ичиро, казалось, уловил малейшее изменение в её дыхании. Он повернулся к ней, его закрытые глаза были направлены прямо на её лицо. Он наклонился, и его холодный нос мягко коснулся её скулы, губы почти шептали в самое ухо: — Что такое, Сакура? Ты совсем не ешь. Тебе не нравится? Его близость, этот неестественно нежный жест в толпе людей, заставил её содрогнуться. Она сглотнула ком в горле. — Всё… всё хорошо, господин. Он отстранился, его лицо снова стало бесстрастным. Но его рука на мгновение легла ей на колено. Быстро, почти незаметно, но этот жест притянул ещё дюжину любопытных взглядов. Праздник тянулся вечность. Музыканты играли на бива и сякухати, танцовщицы кружились в облаках шёлка, но для Сакуры всё это было размытым, лишённым смысла фоном. Её мысли метались между ужасом от услышанного и томительным, парализующим ожиданием того, что должно случиться после. Когда последние гости, раскланиваясь, стали удаляться, Ичиро поднялся. Он не сказал ни слова, лишь жестом велел ей следовать. Они шли по опустевшим, залитым лунным светом коридорам. Лисёнок шёл на почтительной дистанции позади. Сердце Сакуры билось так громко, что, казалось, эхо отдавалось от полированных стен. Он не стал звать её к доске для го. Не попросил читать. Ичиро сразу повёл её в спальню. Он вошёл, скинул сандалии и сел на край широкой платформы, застеленной тёмно-серым шёлком. Сакура застыла у входа, неловко переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как нелепо выглядит в этой обстановке ожидания. Ичиро просто начал медленно, с почти театральной неторопливостью, распахивать полы своего собственного тёмно-синего кимоно. Его пальцы развязывали пояс, раздвигали ткань, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу грудной клетки, плоский живот. Сакура застыла, её горло пересохло. — Сакура, — его голос был тихим, но в нём звучала незнакомая, тёплая тягучесть. — На колени. Она повиновалась, её ноги подкосились, и она опустилась перед ним на мягкие татами. Он сидел, и его распахнутое кимоно открывало взгляду его пах. Она впервые видела его так близко. Член стоял твёрдым колом, длинный, с аккуратной розовой головкой, на которой уже выступила прозрачная капля. Удивление мелькнуло в её сознании - когда он успел возбудиться? Весь вечер он сидел невозмутимо… — Я весь вечер сидел там, — словно услышав ее мысли, произнёс он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, — и думал только об одном. О том, как твои сладкие губы будут делать мне... приятное. Он жестом указал на свой член. Сакура наклонилась, её длинные, непокорные пряди волос выпали из пучка и скользнули по его бёдрам. Она начала осторожно, почти робко. Кончиком языка она провела по капле на головке, собрала её, потом обвела языком всю округлость, чувствуя под ним пульсацию. Она нашла чувствительную уздечку и задержалась там, вызывая у него тихий, сдавленный вздох. Затем её губы обхватили его, и она медленно, погружаясь, приняла его в рот, ощущая, как он заполняет его. — Да… — простонал Ичиро, и этот звук, открытый, лишённый привычного контроля, ударил в неё сильнее любого приказа. — Вот так… Раньше… я никогда не позволял… Она начала двигать головой, находя ритм, одной рукой обхватывая основание. Он откинулся назад, опершись на локоть, его другая рука легко, без нажима легла ей на голову, не направляя, а просто ощущая её движения. Она чувствовала, как его бёдра начинают едва заметно двигаться навстречу, как его дыхание сбивается. Это была странная, извращённая близость - он, всемогущий и закрытый, позволял ей видеть и слышать его уязвимость, свою физическую реакцию. Она ускорилась, применяя технику вакуума, чтобы еще больше усилить ощущения. Его стон стал громче. Его пальцы слегка вцепились в её волосы. — Сакура… я… Он резко, с судорожным вздохом, кончил ей в рот, и она, захваченная странным, почти инстинктивным желанием не разрушить этот момент, проглотила всё, чувствуя, как его тело содрогается в последних конвульсиях. Она отстранилась, и между её губ и его головкой растянулась ниточка, в которой перемешались сперма и слюна. Ичиро откинулся на кровать, тяжело дыша. В углах его закрытых глаз были влажные блики. Он провёл рукой по лицу. — Уба-сама… — произнёс он, голос всё ещё неровный, — …просила наказать тебя. Я думаю, с тебя этого будет достаточно. Сакура сидела на коленях, её собственное дыхание было частым и прерывистым. Между её ног была влажность и назойливое, пульсирующее желание. Предательское тело, обманутое его неожиданной слабостью, его стонами, жаждало продолжения. Этот факт повергал её в панический ужас. — Встань, — приказал он мягко. Сакура поднялась с колен, её ноги слегка дрожали от напряжения. Он притянул её к себе. Его длинные пальцы нашли пояс её кимоно. Движения были неспешными, почти церемонными. Один лёгкий рывок и узел распался. Ещё одно движение, и струящийся шёлк с тихим шуршанием соскользнул с её плеч, упав к её ногам тёплым, бесформенным облаком. Она стояла перед ним обнажённой, и прохладный воздух комнаты ударил по горячей коже, покрывая её мурашками. — Твоё тело требует разрядки. Прежде чем она успела что-либо подумать, он наклонился вперёд. Его лицо оказалось так близко к самой сокровенной части её, что она инстинктивно отпрянула, но его руки уже были на её бёдрах, удерживая её на месте. Он уткнулся носом в её лобок, покрытые розовыми волосками, сделал глубокий, изучающий вдох, будто вдыхал аромат редкого цветка или, что было страшнее, запах её страха и возбуждения, смешавшихся в один густой, постыдный коктейль. — Не двигайся, — прошептал он, и его дыхание обожгло её кожу. Одной рукой он мягко, но неумолимо раздвинул её ногу в сторону, открывая доступ. Потом его ладонь скользнула ниже, он перехватил под колено и, приподняв ногу, закинул себе на плечо, полностью открывая взгляду её лоно. Чтобы не упасть, Сакура вынуждена была опереться ладонями на его мощные, обнажённые плечи. Её пальцы впились в его кожу, чувствуя под ней твёрдые мышцы и спокойный, ровный пульс. Эта поза, зависимая, открытая, беспомощная, была высшей степенью унижения. И тогда его язык коснулся её. Первый контакт был таким лёгким, почти невесомым, что она вздрогнула, как от удара током. Его язык, влажный, тёплый, невероятно точный, начал движение. Он провёл по внешним половым губам, собрал влагу, потом повторил путь, чуть сильнее. Он обрисовал контур её клитора, не касаясь самого чувствительного места, доводя её нервную систему до предгрозового напряжения. Сакура закусила губу. Она смотрела поверх его головы, на тёмный потолок, пытаясь отключиться, улететь мыслями куда угодно. Но её тело предавало её каждый раз. Каждое движение его языка посылало по её жилам волны тепла, которые смывали её ментальные барьеры, как песчаные замки. Затем Ичиро увеличил давление. Кончик его языка упёрся в её клитор, уже набухший и пульсирующий от предвкушения. Он начал ритмичные, круговые движения, не быстрые, а выверенные, каждый круг идеально повторял предыдущий. Сакура невольно сглотнула стон. И в этот пик чувствительности, когда всё её существо сосредоточилось на этом одном крошечном участке плоти, один длинный палец мягко, но настойчиво вошёл в неё. Она ахнула, её бёдра дёрнулись. Он не стал двигать им сразу. Он позволил ей привыкнуть к ощущению заполненности, не прекращая при этом монотонного, гипнотического давления языка на клитор. Когда её внутренние мышцы слегка расслабились, он начал. Движения пальца были медленными, глубокими, вычисляющими. Он искал что-то внутри. И нашёл. Когда палец коснулся той особой точки, её тело выгнулось дугой, и из горла вырвался сдавленный крик. Только тогда он добавил второй палец. Теперь он двигал ими уже в чётком, размеренном ритме, синхронизированном с работой языка. Волны удовольствия накатывали всё чаще, всё сильнее, подчиняя себе её дыхание, её мысли, её саму. Она пыталась бороться, сжимая зубы, но её тело жило своей собственной, постыдной жизнью. Она уже сама насаживалась на его пальцы, следуя их ритму, её опорная нога дрожала, а пальцы на его плечах впивались так, что, казалось, оставят синяки. — Нет… — выдохнула она, но это было уже не отрицание, а мольба, признание поражения. Её сознание сузилось до одной маленькой точки. Весь мир - это его язык, его пальцы, безумная, нарастающая вибрация в самой глубине её живота. Контроль был потерян. Остался только животный, всепоглощающий инстинкт. Оргазм накрыл её внезапно и мощно, вырывая из груди крик, который эхом отозвался в пустой комнате. Это был взрыв, сметающий всё на своём пути - стыд, страх, ненависть, память. Её тело содрогнулось в немых конвульсиях. Она падала в бездну, и на миг в этой бездне не было ничего. Ичиро не шелохнулся. Он терпеливо наблюдал за финальной фазой реакции, чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг его пальцев. Только когда последняя волна отступила, и её тело обмякло, он медленно, аккуратно извлёк пальцы и отстранился. Он ждал. Смотрел, как её грудь судорожно вздымается, как взгляд, полный слепого ужаса и пустоты, медленно фокусируется. Он дал ей время вернуться в своё тело, в эту комнату, в реальность, которая теперь казалась ещё более чудовищной. Затем он взял её за руки и усадил рядом с собой на краю платформы. Её тело было влажным от пота, безвольным. Она сидела, глядя перед собой в никуда, чувствуя, как по её внутренней поверхности бедра медленно стекает смесь её соков и его слюны. Ичиро обнял её за плечи и притянул к себе. Его кожа, обычно холодная, теперь была горячей. Он начал целовать её в шею, в ключицу, спускаясь ниже к груди. Его губы и язык ласкали сосок, заставляя его набухнуть, а потом он слегка прикусил его, и от этой смеси боли и наслаждения Сакура снова застонала. Он положил её на спину, нависая сверху. Она снова чувствовала его возбуждение, твёрдое, настойчивое, упирающееся в её живот. Их языки сплелись в грязном, пошлом поцелуе. Её пальцы, почти без её воли, вцепились в его серебряные волосы и плечи, спутанные теперь и влажные. — Сакура… — прошептал он в её губы, и это было уже не имя, а какой-то тёмный, глубокий звук, полный чистой похоти. Казалось, его терпение, которое было бездонным как колодец, лопнуло. Одним резким, стремительным движением, в котором не осталось и тени его обычной выверенной плавности, он перевернул её на живот. Его руки впились в её бёдра и мощным рывком он приподнял её, заставив встать на колени. Она не успела даже вскрикнуть - её тело, повинуясь инстинкту, уже само выгнулось, подставляя себя и принимая эту позу. Его ладони, горячие и влажные, жадно провели по её ягодицам, заставив кожу вспыхнуть. Он не церемонился. Его пальцы раздвинули её половые губы, и прежде чем она успела понять, что происходит, он одним мощным и глубоким толчком, от которого содрогнулось всё её естество, вошёл в неё до самого предела, до упора, заполнив собой каждую частичку. Они застонали в унисон единым, надрывным звуком. Его стон вырвался из сжатой груди - стон от невыносимой, идеальной тесноты и обжигающего жара, охватившего его член. Её от шока внезапного, почти болезненного заполнения, которое в тот же миг, вопреки всему, переплавилось во вспышку яростного, животного желания, жгучего и влажного. Ичиро не стал ждать, не стал притворяться. Вся его холодная философия рухнула. Он отпустил вожжи своего самообладания. И начал двигаться. Не с выверенным ритмом, а с жёстким, неистовым, почти яростным темпом. Его бёдра с глухими, влажными шлепками бились о её плоть, задавая дикий, неконтролируемый ритм. Воздух в комнате порвался на части от звуков: хлюпающих, влажных, непристойно откровенных, смешавшихся с их хриплыми сдавленными стонами. Никаких игр. Никаких намёков. Только грубая, первозданная похоть, захлестнувшая их обоих с головой. Сакура, захлёбываясь ощущениями, инстинктивно откинулась назад, навстречу каждому его толчку, её тело само искало больше, глубже. Её ногти впились в шёлк простыней, сжав его в тугой комок, единственную точку опоры в этом водовороте. А он, тяжело дыша, срывающимся, пропитанным страстью голосом, шептал, выдыхал, выкрикивал её имя: «Са-ку-ра…». И каждый слог был как раскалённый гвоздь, вбиваемый в стену её сопротивления, заставляя что-то в самой глубине её груди дико, сладко и мучительно сжиматься, предвещая новую, неумолимую волну. Его движения стали хаотичнее, толчки - глубже. И когда финал настиг его, это не было тихим финалом. Это был сорванный, хриплый крик, вырвавшийся из самой глотки, крик полной капитуляции. Он рухнул на неё, на несколько секунд полностью обрушившись своим весом, пригвоздив к ложу. Они лежали так, оба покрытые потом, их сердца бились в унисон. Когда он вышел из неё и откатился на бок, в комнате повисла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Сакура лежала, не двигаясь. Её тело было удовлетворено до мучительной слабости. Но её разум… её разум бился в истерике. Она хотела его. В этот миг, в этой животной схватке, она хотела его так же сильно, как он её. Это осознание было горше любого унижения, страшнее любого наказания. Она начала желать своего похитителя. Это была самая изощрённая ломка, и она даже не поняла, когда началась. Когда его дыхание немного выровнялось, Ичиро сделал движение, которого она от него не ожидала никогда. Обычно он молча вставал и уходил. В этот раз он повернулся к ней, его лицо в полумраке было лишено обычной маски невозмутимости - черты казались размытыми, почти человечными. Он поднял руку, и его пальцы неуверенно коснулись её щеки. Ичиро отодвинул прядь её волос, прилипшую к виску от пота, и задержал ладонь у её лица на мгновение. Потом он наклонился и прикоснулся губами к её губам. Это был не страстный поцелуй. Это было молчаливое, почти вопросительное касание, точка, поставленная в тишине после бури. В нём была странная, сбивающая с толку нежность, которая ранила больнее, чем грубость. Затем, словно спохватившись, он резко отстранился. Без единого слова он поднялся с ложа, его силуэт, высокий и прямой, на миг заслонил свет. Он выглядел снова собранным, невозмутимым. Лишь чуть взъерошенные волосы и тень влаги на висках выдавали недавнюю страсть. Он не взглянул на неё больше, повернулся и бесшумно скрылся в темном проёме двери, ведущей в ванную комнату. Почти сразу послышался звук льющейся воды. Сакура сорвалась с постели, её ноги едва держали. Белое шёлковое кимоно валялось на полу, смятое, запачканное. Она накинула его, её пальцы дрожали, отказываясь завязывать сложный пояс. Она схватила концы ткани и туго обмотала их вокруг себя, затянув простым узлом, лишь бы прикрыться. Не глядя на ту дверь, за которой он был, она, почти спотыкаясь, схватила гэта в руки и выбежала из покоев в пустой, холодный коридор. Лисёнок ждал. Не дожидаясь жеста, она, опустив голову, почти побежала по коридору, чувствуя, как её босые ноги шлёпают по холодному полированному дереву. А в ушах, поверх звона колокольчиков и шума крови, звучало то тихое, тёмное «Сакура…» Она шла по знакомым галереям, и запах его кожи, смешанный с её собственным, снова витал вокруг. Золотая клетка не сломалась. Она стала ещё более прочной, потому что теперь её прутья были не только вокруг неё. Они начали врастать внутрь. Сон не приходил. Он был теперь роскошью, как и всё остальное, что когда-то составляло её личность. Сакура лежала на своём тонком футоне, глядя в темноту, где балки потолка теряли очертания. Тело её было тяжёлым, приятно ноющим после недавней физической нагрузки, и от этого стыд лился в жилах вместо крови, густой и обжигающий. Она чувствовала себя шлюхой. В самом глубинном, унизительном смысле. Её тело теперь отзывалось на прикосновения её похитителя. Оно предавало её с каждым стоном, с каждой каплей пота, с каждой волной животного удовлетворения. Оно стало соучастником. А разум… разум был бессилен. Он лишь фиксировал факт предательства и грыз её изнутри. Мысли, как ядовитые змеи, вились вокруг одного: Какаши. Его имя, произнесённое про себя в этой темноте, вызывало такую острую, физическую боль под рёбрами, что она сжалась в комок. Его образ: легкая улыбка, родинка под губой, прикрытые расслабленные глаза, изящные пальцы, его теплые руки, которые крепко прижимали к себе. Его взгляд. Он смотрел на неё так, как никто другой на свете. Что бы он подумал, увидев её сейчас? Она предала не только его доверие. Она предала свою любовь к нему. «Я никогда не смогу вернуться, — думала она, и слёзы, горячие и беззвучные, текли по вискам, впитываясь в грубую ткань подушки. — Даже если чудом вырвусь… Я больше никогда не смогу посмотреть ему в глаза.» Мысль о том, чтобы встретить взгляд Какаши, была невыносима. Побег стал бы не освобождением, а вечным бегством от самой себя. Сёдзи с грохотом отъехала, разрезая ночную тишину, Сакура вздрогнула. Несколько наложниц испуганно проснулись. В проёме, задыхаясь, стояла юная служанка, её лицо было искажено паникой при свете дрожащего бумажного фонаря. — Харуно-сан! Срочно! В лазарет! Там… одной наложнице очень плохо! Без вас не могут! Инстинкт сработал раньше мысли. Сакура, которая все еще внутри оставалась медиком, вскочила на ноги, до того, как успела осознать происходящее. Она на ходу накидывала и застёгивала своё простое кимоно, пальцы сами находили завязки. По коридорам она неслась почти бегом, сердце колотилось уже не от стыда, а от адреналина. Единственная мысль, чёткая и леденящая: «Та куноичи. Та, о которой говорил Дзиро. Наверняка с ней что-то случилось.» Она ворвалась в лазарет, и в лицо ударил запах жара, пота, рвоты и страха. И запах крови, едва уловимый, но верный. На единственной кушетке металась в полубреду девушка. Повитуха и служанка в панике пытались удержать её. И Сакура застыла. Ханаби Хьюга. Её лицо, всегда такое гордое и одухотворённое, было багровым от жара. Белые глаза, символ могущественного клана, были закатаны, лишённые фокуса, смотрели в пустоту. Её тело билось в мелкой, беспокойной дрожи, мокрые от пота волосы прилипли ко лбу и шее. Она что-то бормотала, и в этом бормотании прорывались обрывки: «…нэ-сан… Хината-нэ-сан… домой… хочу домой… Коноха… деревья…» Сакуру на секунду парализовало. Хьюга. Младшая сестра Хинаты. Девочка, которую она видела на фестивалях, талантливую дочь главы клана. Теперь - измождённая, больная и мечущаяся в агонии. Сакура встряхнула головой. Работа. Сейчас нужно работать. — Температура? — резко спросила она у повитухи. — За сорок. Не сбивается. Отвары из ивы и мяты не помогают. Рвота, слабость, резкие боли внизу живота, то слева, то справа… Сакура приложила ладонь ко лбу Ханаби - кожа пылала опасным жаром. Пульс был нитевидным, частым и неровным. Это была не инфекция. Или не только она. Боль в животе, мигрирующая… Это что-то другое. Она действовала на автомате, но каждая манипуляция была точной. Отвар из корня дягиля и солодки для снятия спазмов и лёгкого жаропонижающего эффекта - его влили ложкой между судорожно сжатых зубов. Холодные компрессы из мокрой марли на лоб, шею, подмышки - их меняли каждые пять минут, но температура не думала падать. Она прощупывала живот, Ханаби вскрикивала даже в бреду, когда её пальцы касались определённых точек. Резкая боль, словно удар кинжала, не разлитая, а локализованная. Традиционные методы бились о стену. Сакура резко подняла подолы ее кимоно - трусы были насквозь пропитаны кровью. Сердце Сакуры бешено колотилось, но уже от другого страха - страха профессионала, видящего приближающуюся смерть пациента. Нужны были глаза. Руки, видящие изнутри. Она выпрямилась, её голос прозвучал в душном помещении чётко и громко, перекрывая хрипы Ханаби: — Вызовите господина Дзиро. Немедленно. Скажите, его фаворитка при смерти. Служанка бросилась бежать. Время растянулось. Каждая минута была каплей крови, утекающей из Ханаби. Сакура сидела на краю кушетки, сжимая её горячую, влажную руку в своей, и шептала, не зная, слышит ли та: «Держись. Держись, Ханаби. Ты сильная, ты сможешь выжить». Дзиро появился не скоро, когда надежда уже начала превращаться в отчаяние. Он вошёл не спеша, потягиваясь, в роскошном шелковом халате, наброшенном на плечи. На его лице было раздражённое недовольство, как у человека, которого оторвали от приятного сновидения. — Ну? Что там ещё? — буркнул он, бросая сонный взгляд на кушетку. И в Сакуре что-то сорвалось. Вся ярость за эту девочку, за себя, за этот кошмарный мир вырвалась наружу вместе с криком: — Вы что, слепой?! Вы довели её до такого состояния! Она умирает, а вы… вы даже не следили за ней! Звук пощёчины был коротким, сухим, как щелчок ломающейся кости. Удар был сильным, расчётливым, отправив её на пол. Боль вспыхнула на щеке, в ушах зазвенело. Она сидела на грубых татами, чувствуя вкус крови на губе, глядя снизу вверх на его холодное, разгневанное лицо. — Ты забыла, с кем говоришь, грязь? — его голос был тихим и опасным. И в этот миг она увидела, как грудная клетка Ханаби едва заметно вздрогнула, её дыхание стало ещё более поверхностным. Гордость ничего не стоила. Ничего. Сакура медленно, с усилием, поднялась на колени. Она склонилась в низком, глубоком поклоне, касаясь лбом прохладных татами. Её голос, когда она заговорила, дрожал от унижения и отчаяния, но слова были чёткими: — Прошу прощения, господин. Я… я была неправа. Но она действительно умирает. Ей нужна помощь, которую я могу оказать, только если у меня будет… моё ниндзюцу. Хотя бы на время. Вспомните, вы сами говорили - она ценна. Она может родить вам наследника. Но только если останется жива. Умоляю вас. Тишина повисла тяжёлым грузом. Дзиро хмыкнул, задумчиво потирая подбородок. Он прошёлся по маленькой комнате, его взгляд скользнул по бледному лицу Ханаби, по лицу Сакуры, прижатому к полу. Расчёт боролся с раздражением в его глазах. У выхода, в тени, стоял Лисёнок. Его маска была направлена на эту сцену, но он оставался лишь немым свидетелем. — Чёрт… — наконец выругался Дзиро сквозь зубы. — Ладно. Поднимись. Он грубо схватил её за локоть и рывком поднял на ноги, впиваясь в неё взглядом. — Но слушай сюда, девка. Ты определишь, что с ней, и поможешь. Только. Попробуешь что-то учудить, я сначала прикончу эту белоглазую, а потом найду и перережу всех, кто тебе дорог в той дыре, откуда ты приползла. Усекла? Сакура судорожно кивнула, её глаза были полны решимости. — Клянусь. Только диагностика и лечение. Дзиро фыркнул. Он не стал складывать печатей, не стал проводить сложных ритуалов. Он просто быстро ткнул двумя пальцами в точку у её ключицы, потом в солнечное сплетение, и резко дёрнул вверх, будто срывая невидимый замок. Эффект был мгновенным. Мир взорвался. Вернее, вернулся. Чакра - живая, тёплая, могущественная река хлынула по её каналам. Это было подобно второму рождению. Она чуть не вскрикнула от переполнявшего её чувства долгожданной полноценности. Слёзы навернулись на глаза, но она с силой сжала веки, выжигая их. Некогда. Она развернулась к Ханаби, и её руки, уже освещённые мягким зелёным сиянием, легли на живот девушки. Она закрыла глаза, углубляя восприятие. Её медицинское зрение сканировало тело, слой за слоем: воспалённые ткани, напряжённые мышцы, лихорадочный бой сердца… и там, в малом тазу, возле левой маточной трубы… неправильная, пульсирующая, разрывающаяся изнутри масса. Крошечное скопление клеток, прикрепившееся не там, где нужно. Фаллопиева труба была растянута до предела, её стенки истончились, вот-вот готовые прорваться. Сакура открыла глаза. Её голос был холодным, клиническим. — У неё внематочная беременность. Плод закрепился не в матке, а в маточной трубе. Он растёт и сейчас разорвёт её. Отсюда боль, внутреннее кровотечение, шок и температура. Дзиро, который пристроился на табуретке и лениво разглядывал свои ногти, поднял бровь. — Внема… что? Это как так? — Неважно, как, — отрезала Сакура, еле сдерживаясь. — Если труба разорвётся, она либо истечёт кровью, либо станет бесплодной, если выживет. Мне нужно удалить плод сейчас. Повитуха, дрожа, подала ей простерилизованный над пламенем острый хирургический скальпель и чистые марлевые тампоны. Сакура кивнула. — Усыпи её и дай местную анестезию. Настойку опиумного мака и экстракт белладонны для обезболивания кожи. Пока повитуха капала настойку в рот Ханаби и смазывала кожу живота обезболивающей пастой, Сакура дышала глубоко, собираясь. Она снова была на своём месте. В операционной. Спасала жизнь. Когда Ханаби погрузилась в глубокий медикаментозный сон, а кожа онемела, Сакура начала. Её движения были быстрыми, уверенными, без единого лишнего миллиметра. Скальпель блеснул и сделал аккуратный, небольшой горизонтальный разрез чуть ниже пупка. Она раздвинула ткани, её пальцы, освещённые зелёным светом, мягко отодвинули мышцы, обнажая блестящую, воспалённую брюшину. Ещё один точный разрез - и она видела её: растянутую, синюшную, готовую лопнуть маточную трубу с крошечным, уродливым выростом. Концентрация была абсолютной. Весь мир сузился до этого сантиметра плоти. Она аккуратно зажимала кровеносные сосуды, подводила луч своего лечебного скальпеля, пропитанного чакрой, к месту прикрепления эмбриона и точечно, с ювелирной точностью, испарила его, не задевая стенку трубы. Затем перевела свечение в режим заживления, укрепив и восстановив повреждённые ткани трубы, рассосав гематому. Она проверила вторую трубу, матку, яичники - всё было в порядке, лишь общая воспалительная реакция. Последним штрихом она бесследно заживила разрез на коже, не оставив ни шрама, ни следа. Только небольшая бледность осталась на том месте. Она отстранилась, свечение погасло. Её руки дрожали теперь от истощения чакры и нервного напряжения. Но на лице Ханаби уже не было гримасы боли. Лихорадочный румянец спадал, дыхание становилось ровнее, глубже. Температура падала на глазах. Тишину нарушил громкий зевок. Дзиро потянулся на своём табурете, будто только что проснулся от скучной лекции. — Ну что? Закончила своё колдовство? Выживет? — Да, — ответила Сакура, её голос был хриплым. — Но ей нужен полный покой. Месяц, как минимум. Никаких нагрузок, никаких… посещений. Иначе всё может повториться или она останется бесплодной. Дзиро недовольно сжал губы, его лицо выразило досаду, как у ребёнка, у которого отняли игрушку. — Месяц? Целый месяц? — он проворчал, вставая. Он посмотрел на Сакуру, стоящую у кушетки, на её усталое, но одухотворённое профессиональным успехом лицо. На лицо, которое снова имело силу и цель. Что-то мелькнуло в его глазах - раздражение, смешанное с холодной оценкой. Её умение было слишком ценным. И слишком опасным в её руках. — Ладно, — бросил он. — Уже радует факт того, что она может забеременеть. И прежде чем она что-либо успела понять или почувствовать, его рука мелькнула. Удар ребром ладони в сонную артерию был стремительным и неотразимым. Острая боль, вспышка света перед глазами - и мир рухнул в беззвучную, беспросветную черноту. И в этом небытии не было даже права на гордость за спасённую жизнь. Была лишь пустота, в которую её сбросили, как использованный инструмент.