Часть 10

Глава 10. 31 декабря 2026, хутор Беленький 18:00. Дом егеря Михалыча Собрались у егеря, как только стемнело. Печка потрескивала, наполняя избу теплом и запахом березовых дров. На столе — нехитрая снедь: вареная картошка, соленые грузди, квашеная капуста, копченый хариус, банка тушенки «для праздника» и запотевший графин с самогоном. Еще были остатки коньяка, того самого, «президентского». Но почти не пили, больше разговаривали. Профессор сидел в старом кресле, закутавшись в плед. После «лучевой» он все время мерз, словно холод иных миров навсегда поселился в его костях. — Знаешь, Михалыч, — сказал он, разглядывая янтарную жидкость в стакане, — я тридцать лет изучал теоретическую физику. Думал, понимаю, как устроена вселенная. А теперь чувствую себя ребенком в песочнице. Михалыч молча подлил ему коньяка. За окном начиналась метель — мягкая, новогодняя, укрывающая тайгу белым покрывалом. — Вчера пришла в голову идея, — продолжил профессор. — Время — оно не линия, а объем. Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Мы просто... скользим по одной из граней. — Головная боль от таких разговоров, — проворчал егерь, нарезая хлеб. В дверь постучали. Вошел доктор — весь в снегу, с красным от мороза лицом. — Принимаете? — спросил он, стряхивая снег. — В больнице делать нечего, все здоровые. Даже алкаши и те попрятались — Новый год все-таки. — Садись, — кивнул Михалыч на табурет. — Согревайся. Коньяк понемногу развязал языки. Говорили о простом — о том, как мало снега в этом году, как подорожали патроны, как в городе построили новый торговый центр, где все китайское. — Я вот помню, — оживился доктор, — как мы в девяностых Новый год встречали: в больнице света не было. Свечи жгли, на спирту грелись... — И думали поди, что конец света? — усмехнулся профессор. — А оказалось — только начало. — Теперь-то точно конец, — хмыкнул доктор. — Пришельцы, порталы... Куда дальше? Михалыч встал, подбросил дров в печь: — Дальше — как всегда. Весна придет, птицы вернутся. Тайга останется, листвой оденется. — Философ, — усмехнулся профессор. — А твоя... Тара? Придет? Егерь пожал плечами: — Как знать. * Около восьми послышался звук мотора — редкость для хутора в такую погоду. Профессор поднял голову от книги: — Гости? — Похоже на то. В дверь постучали — три коротких, два длинных. Профессиональная привычка, подумал егерь. Обычные люди так не стучат. Чуть ранее… УАЗ «Патриот» остановился в трехстах метрах от дома. Скалолаз проверял оборудование — тепловизор, детектор радиации, скрытую камеру в пуговице. — Протокол «Контакт-3»? — уточнил Рудольф, настраивая браслет-маячок. — Ага. Если не отмечусь через два часа — автоматический сигнал тревоги. — он глянул на планшет. — Группа быстрого реагирования в Тобольске. Долетят за полчаса. — Значит, у нас максимум пару часов на разведку. — Час пятьдесят. Нужен запас на отход. Там же, 20:00 Михалыч услышал их за сто метров — профессиональная походка, металл оружия. Включил видеокамеру над дверью — старая привычка. На пороге двое. Блондин с холодными глазами и коренастый брюнет. Оба в дорогой «гражданской» экипировке, но стоят как военные — углы обзора пересекаются, спины прикрыты. — Добрый вечер! — улыбнулся блондин. — Простите за беспокойство. Навигатор подвел, заблудились. — Навигатор. В тайге. Зимой, — Михалыч разглядывал часы блондина — сто тысяч минимум. — Бывает. — Мы из Москвы. Охотники-любители. Михалыч знал, что врут. Но на дворе Новый год. В тайге свои законы. — Входите. Холодно. 20:15. Кабинет Густава, Москва Густав смотрел на планшет с медицинскими данными дочери. Острый миелоидный лейкоз. Терминальная стадия. Прогноз при традиционном лечения — 3-6 месяцев. Вероятность ремиссии не более 15%. Генерал перевел взгляд на фото. Тридцать лет службы. Сколько приказов отдал? Сколько жизней на совести? И все ради чего - чтобы потерять единственное, что имеет значение? Телефон завибрировал. Защищенная линия. — Товарищ генерал, спутник зафиксировал тепловые аномалии в районе объекта. Температура выше сорока градусов, гуманоидная форма. — Группе захвата предварительная готовность — 30 минут. Вертушкам — прогреться. 20:20 Дом егеря Михалыча В доме профессор дремал над книгой. Доктор уже успел еще принять «для сугрева» — глаза блестели, но движения были четкими. Оба напряглись, увидев гостей. Скалолаз вошел первым — классика, проверяет помещение на угрозы. Быстрый взгляд по углам, окнам, дверям. Запомнил расположение кочерги у печи, ножей на кухне, ружья на стене. Рудольф незаметно достал из кармана детектор размером с брелок: — Простите, аллергия на кошек. Проверю воздух. Включил. Прибор тихо запищал. Около кладовки запищал сильнее. — Что за звук? — резко спросил профессор. — Телефон. Нет связи, ищет сеть, — соврал Рудольф, но Михалычу показал экран. Тот побледнел. 21:00 Дом егеря Михалыча Сели за стол. Напряжение можно было резать ножом. У Скалолаза начался тик в левом веке — старая примета перед боем. — Вы часто принимаете гостей? — спросил Рудольф, незаметно устанавливая микрофон под столом. — По обстоятельствам, — уклончиво ответил Михалыч. Доктор нервно хихикнул: — У нас тут гостей то раз в год видим, а то прямо нашествие. Вчера какие-то геологи заезжали, сегодня вы... Рудольф и Скалолаз переглянулись. В задании не было информации о геологах. — Геологи? В декабре? — уточнил Скалолаз. — Ну, они так сказали. Правда, странные какие-то. Оборудование незнакомое, говор... необычный. 21:15 Дом егеря Михалыча Скалолаз встал: — Можно курить? — На крыльце. Вышел. Через тридцать секунд вернулся, лицо бледное: — Там... следы. Свежие. И температурный след на снегу — что-то большое прошло минут пять назад. — Лось, — сказал Михалыч слишком быстро. — Лось с температурой тела 40 градусов? Я тепловизором проверил. 21:30 Дом егеря Михалыча Дверь не открылась — она просто перестала быть барьером. Секунду назад была закрыта, теперь открыта, но никто не видел движения. Вошла Тара. В человеческом облике, в обычной одежде, но двигалась неправильно — слишком плавно, словно в воде. Не моргала. Совсем. Рудольф засек время — секунда, две, три. Ни одного моргания. — Оружие можете убрать, — сказала она. Голос нормальный, но Скалолаз схватился за ухо — там что-то резануло, как от ультразвука. — Кто вы? — выдавил он. — Тара. Супруга Ивана Михайловича. Она улыбнулась, стали видны клыки. У Скалолаза пошла кровь из носа — разрыв капилляров от скачка давления. Рудольф почувствовал, как пересыхает во рту. Зрачки расширились, пытаясь вобрать больше света. Древняя программа 'бей или беги' кричала в каждой клетке. Но тренировка держала тело под контролем. Почти. Рука, потянувшаяся за пистолетом, начала неметь. 21:45 Дом егеря Михалыча — Сядьте, — Тара двинулась к столу. Не пошла — именно двинулась, словно скользя. — Поговорим. Рудольф медленно снял очки, протер. Привычный жест, когда нужно время подумать. "Вся карьера. Десять лет в Управлении. Семья, ипотека, дочь поступает в МГУ... И все это против — чего? Первого контакта?» Достал второй детектор — биологический сканер: — Можно проверить? Протокол первого контакта. — Проверяйте. Поднес прибор. Экран взорвался данными — ДНК двухспиральная, но часть клеточной основы — кремний, температура внутренних органов 40,5 градусов. — Господи... Вы... вы не совсем человек? — Точнее совсем не человек. — Постойте! Кремний-углеродная основа при такой температуре… — не выдержал в углу профессор. — Это же революция в биохимии! Нобелевка гарантирована! — Если доживете до публикации, — мрачно заметила Тара. — Но если температура тела 40 градусов постоянно, — не унимался Лахенштейн,— то скорость метаболизма... Вам нужно есть каждые 3-4 часа? — Лучше каждые два, профессор. Вы быстро учитесь. Скалолаз автоматически отмечал детали, даже находясь в шоке: «Два выхода: дверь и окно — разбить стулом, но слишком маленькое. Тара между ними и выходом — это плохо. Скорость её движения неизвестна — а это совсем плохо. Оружие: ПМ, 8 патронов, нож — скорее всего от этого есть защита. Союзники: Михалыч военный, но на её стороне. Время до подкрепления: 37 минут — и то если сигнал дошел...» «Шансов нет,» — холодно констатировал боевой опыт. — Прошу всех оставаться на местах, — Рудольф попытался взять ситуацию под контроль, хотя голос дрожал. — Согласно протоколу первого контакта… — Какого протокола? — перебила Тара. — Который существует только в фантастических фильмах? — Инструкция МЧС-7734 от 2019 года, — автоматически соврал Рудольф. — «Действия при обнаружении аномальных биологических объектов.» Тара рассмеялась: — И что там сказано? — Изолировать, вызвать специалистов, не вступать в контакт. — Поздно по всем трем пунктам. «Она слишком спокойна,» — думал Скалолаз. — «Знает о наших протоколах, возможно перехватила связь. Возможно здесь не одна. Это ловушка? Или демонстрация силы?» — Как давно вы нас изучаете? — спросил он резко. — Достаточно, чтобы знать: сейчас вы просчитываете варианты нейтрализации. Бесполезно. Я быстрее. — Докажите. Она исчезла. Просто перестала быть там, где стояла. Скалолаз дернулся к кобуре — поздно. Горячая ладонь легла на запястье. — Пойдет? — её голос раздался у самого уха. «Не показывать страх. Не провоцировать. Собирать информацию,» — как мантру повторял Рудольф. — Вы телепат? — спросил он, удивляясь собственному спокойному голосу. — Просто хорошо читаю микромимику. Вы только что посмотрели на окно, потом на напарника, потом на оружие, за которое он в итоге схватился. Классическая триада: путь отхода, поддержка, средства защиты. Вас хорошо готовили. — Но недостаточно хорошо для... такого. — Никто не готов к первому контакту. Даже мы, — Тара выпустила когти. — Сможете объяснить это? — Генетическая модификация, — выдавил он. — Видел в Чечне. Опыты над людьми. — Люди не могут отрастить такие когти. Она царапнула стол. Оставила глубокие борозды в дубе. У Рудольфа пересохло во рту. Тренировка заставляла анализировать угрозу, но мозг отказывался принимать данные. «Температура 40 градусов. Невозможно. Кремниевая основа клеток. Невозможно. Она здесь. Реальна. Невозможно.» — Мне нужно... сесть, — он опустился на стул. Ноги не держали. — Нормальная реакция, — сказала Тара почти сочувственно. — Когнитивный диссонанс. Ваш мозг пытается защититься отрицанием. Но вы же профессионал. Вы обучены принимать факты, даже неприятные. — Это другое. Это... — Скалолаз не нашел слов. — Невозможно? Но я стою перед вами. Что говорит ваша подготовка о невозможном, которое существует? — Что это уже новая реальность, — механически ответил Рудольф. — Правильно. Вот контакт и состоялся. 22:00 Дом егеря Михалыча Скалолаз держался за браслет-маячок. Еще нажатие — и уйдет сигнал тревоги. Михалыч взял ее руку: — Тара, осторожнее. Они не враги. Просто... делают работу. — Знаю. Чувствую их страх. Скалолаз — Чечня, да? Снайпер на крыше. Четырнадцать часов ожидания. Потом выстрел. Промах. Твой корректировщик погиб. Скалолаз дернулся: — Откуда вы... — Травма записана в теле. Левое плечо — осколок. Правая голень — консолидированный перелом. Мозг — контузия правой височной доли, посттравматический синдром. Вы просыпаетесь в 3:17 каждую ночь. — Хватит! — он схватился за голову. — Выйди из моей головы! — Я не в вашей голове. Я читаю микровибрации. Каждая травма оставляет след в биополе. Ваше сознание не в вас. Оно частично снаружи. Профессор вдруг засмеялся — истерично: — Это же фантастика! Мы сидим с пришельцем и пьем чай! — Вас не устраивает чай? — улыбнулась Тара. — Может хотите еще одну дозу «очистителя»? Будет оригинально встретить праздник верхом на «белом коне». — Боже, так это вы? — профессор аж привстал. — Я все же начальник биолаборатории, — усмехнулась Тара.— А не просто «машина для убийства в конфетной обертке», как любит говаривать их генерал, — она кивнула в сторону оперативников. — Зачем вы здесь? — спросил Рудольф. — Любопытство. Одиночество. Любовь, — она посмотрела на Михалыча. — У каждого свои причины. Удивлены? — Вы не договариваете. — Вы тоже. Давайте связь с Густавом, прямо сейчас, — она вздохнула. — Будем договаривать… ся. Они какое-то время смотрели друг на друга. Потом Рудольф достал странного вида смартфон. Нажал кнопку. Через пару секунд ответили. — «Ситуация три», — коротко бросил он в трубку. — Ты пьян что ли? — бесцветным голосом спросил Густав («Находишься под контролем?») — Нет, что вы, товарищ Густав! — совершенно искренне улыбнулся оперативник. — Но если разрешите — не откажусь. Новый год все же! Тут вас поздравить хотят. — Кто?! — «Гость один» Судя по звуку у собеседника перехватило горло. Потом раздался глоток жидкости. — Лично? — Да. Здесь. — И что, никто еще не упился? («Был ли силовой контакт? Есть ли жертвы?») — Пока нет. Культурно все. Даже удивительно. — И соседи не мешают? («Проверили территорию? Она одна или с командой?») — Ну... гуляют наверное. Но пока тихо. — Остолопы… Дай ей трубку! Тара взяла смартфон. — Здравствуйте, генерал. Узнали? — Не уверен. — Да бросьте, Густав, — нежным голоском проворковала Тара. — Вам же все равно придется поверить мне на слово. Или включить видеосвязь? Густав молчал. Тара провела по сенсорам пальцем — загорелся огонек видеокамеры. На экране появилось лицо Густава — усталое, с глубокими морщинами. Тара навела камеру на себя. — Вот мы все в сборе. Ваши парни живы-здоровы, и я к вашим услугам, — она медленно выпустила когти и манерно поправила ими волосы. — Пойдет? Глаза цвета расплавленного золота оставались собранными и колючими. — Ну, допустим, я понял, с кем имею дело, — устало сказал Густав. — Что вы хотите? — Я просто хочу сказать, что мы сворачиваем свою миссию в вашей стране. Да и на Земле в целом. Именно моя команда. Нам тут больше делать нечего. Крайний срок — до осени. Если мой муж согласится переехать ко мне. Ну или я перееду к нему. Тогда видимо придется ездить к вам. Отмечаться в реестре приезжих. Надеюсь, законодатели успеют подготовить нормативные акты? — Тара, вы издеваетесь? — Никоим образом, генерал! — оскалилась Тара в камеру белоснежными клыками. — У нас уважают личную жизнь. Особенно — создание семьи. — И это все? — Генерал, вы меня прекрасно услышали. Вы — умный человек. У вас ведь тоже есть личная жизнь. И я искренне верю, что Машенька скоро поправится. Правда-правда! — Что вы ожидаете услышать от меня? — Что вам от меня нужно? Зачем здесь оперативники? Почему этот припадочный майор меня постоянно преследует? Неужели так сложно просто… как там по-вашему... отъе… оставить в покое? — Вы находитесь на территории нашей страны. Вы вооружены. Непонятно кому подчиняетесь. Представляете потенциальную угрозу. — Генерал, напомню, что мы ни разу не были замечены в акциях, направленных во вред вашей… стране… Охотник, идущий в лес, тоже представляет угрозу для муравейника, но всегда проходит мимо. Ему нет дела до муравьиной возни. — Считаете нас муравьями? — Считаю, что ваш социум недалеко ушел от хищных приматов. Кто-то кого-то все время мучает. Не надо равнять нас по вашим меркам, генерал! Я хочу просто жить спокойно. Без наблюдения. Взамен — экспериментальный препарат для вашей дочери. Генная терапия на основе наших технологий. Вероятность ремиссии — 94%. — И что, просто так отдадите? — Нет. Условия: отзываете наблюдение, закрываете досье, статус «Не представляет угрозы». — Мне нужны гарантии, — сказал Густав. — Хорошо. Разрешите Рудольфу выйти на улицу. Она оглядела комнату. Все присутствующие смотрели на нее в гробовом молчании. — Я услышал вас, Тара, — с хрипотцой ответил генерал. — Мне нужно подумать над ситуацией. Должен вас предупредить: профессором заинтересовались со стороны. Поэтому мои агенты побудут пока поблизости: на хуторе или в городе. Позже вернемся к этому разговору. Счастливого Нового года! — Взаимно, генерал! Машеньке мои самые теплые пожелания. Контейнер передам Рудольфу. Один вопрос: у вас хватит полномочий решить наш вопрос? Есть же и другие ведомства... — Они получат отчет. Отредактированный. У меня есть полномочия от Совбеза на автономные действия в случае первого контакта. Дайте трубку Рудольфу. Тара вернула смартфон. Густав дал какие-то инструкции и отключился. — Вот просто хочу жить, — она развела руки, и воздух тоненько запел, рассекаемый острейшими когтями. — Спокойно. С мужем. Но вы, люди, не даете. — Мы только... — Слышала. Приказ наблюдать. Потом придет приказ изолировать. Потом — изучать. Я видела вашу историю. Всегда одинаково. Рудольф, пойдемте на улицу. За оружие только не хватайтесь. Когда вышли на крыльцо, Рудольф порывисто вздохнул. — Твою мать! На улице было темно, лишь пара слабых светодиодных прожекторов развеивали кромешный мрак. Собаки в загоне заходились лаем, хотя, когда офицеры приехали, было тихо. Возле крыльца на снегу стояла огромная фигура, напоминавшая рыцаря и космонавта одновременно. Остекление забрала почти не давало бликов. Еще один «ходячий танк» угадывался в направлении приехавшего «УАЗика». Тара подняла руку. Из темноты появилась маленькая приземистая тень, которая вприпрыжку засеменила в сторону крыльца. Рудольф было напрягся. Коротышка был тоже в броне, но без оружия, чего не скажешь о великанах. Бор-Бор нес лишь маленький контейнер, который передал Таре. Кошка провела когтем по крышке. Та бесшумно открылась. Включилась подсветка. Тара продемонстрировала содержимое: две больших ампулы и одна маленькая. Все в противоударных гнездах. Еще был сложенный листок, сиротливо подсунутый под стенку. — Что это? — хрипло спросил Рудольф. — Новогодний подарок для Машеньки, — показала клыки Тара. — Это же… — Ее путевка в жизнь. Одна ампула — одна спасенная судьба. — Но здесь две… с половиной… — Вторая на тесты. Найдите добровольца с аналогичным диагнозом… — А третья? Тара открыла рот шире и прошипела что-то невразумительное. — Третья, капитан, для исследований. Вы же захотите скопировать молекулу. Хотя без наших технологий клеточного транспорта толк вряд ли будет. Не хочу, чтобы взятая проба уменьшила дозу и в итоге стоила кому-то жизни. Ведь на ребенке пробовать будете, знаю я Густава… — Но почему вы так легко… — Это последний неудобный вопрос, капитан. Так вот нам нечего терять. Мы — изгои. Прокачанные изгои. Это как если б ты уехал в командировку, а вернулся другим. Лицо и мозг человеческие, а остальное как от гориллы или шимпанзе. Для общества ты теперь зверье. Максимум, что светит — санаторий «для своих» и база «для своих» пожизненно. У нас и этого нет. Есть лишь команда, а теперь у меня муж появился. Так понятно? Рудольф молчал. — Код от контейнера — полная дата рождения Машеньки. День, месяц, год. Писать полностью. Три неправильных ввода приведут к самоликвидации. Вопросы? — Никак нет, — тихо ответил офицер, принимая контейнер. — Пошли в дом! — кивнула «кошка». — Остальных не пригласим? — Мил с женой в броне не поместятся. Остальные останутся из солидарности. Мороз им не страшен. Тара вошла первой. Рудольф задержался, оглянулся на две застывших фигуры. «Ходячие танки». Он вспомнил инструктаж Густава на случай встречи с командой «кошки». Еще недавно «медведей» было трое. Был сын, подросток старшего возраста. Работали на тот момент в Йеллоустоуне. Тогда еще они ходили без тяжелой брони. Изучали животный мир, вулканическую кальдеру. Иногда спасали «потеряшек». Иногда выходили на контакт с персоналом парка или со случайными туристами. Умеренно плодили местный фольклор. Все кончилось печально. Там тоже были генералы, которые просчитали ситуацию и решили «захватить образец». Младший «мишутка» попался в хитрую технологичную ловушку. А когда почти разломал ее, то сработало устройство ликвидации. Полцентнера тротила не выдержала даже легкая носимая защита. Дальше было совсем некрасиво. Пока разъяренные родители спешили к месту трагедии, сработал аварийный протокол «Возмездие». «Параграф 34. Немотивированная летальная агрессия со стороны малоразвитых аборигенов против сотрудника при исполнении». Из портала ближнего радиуса действия вылетели дроны. Две тройки. Тяжелые штурмовые. Одна тройка встала на триангуляцию местности, а вторая зачистила «в ноль» все, что хоть как-то напоминало военную силу в радиусе пяти километров. Потом вторая тройка исчерпала боезапас и… встала на триангуляцию. А первая тройка отправилась кошмарить тех, кто уцелел. Рудольф думал о своей дочери. О том, какой мир ей достанется. * В комнате шел спор. — Если мы промолчим — нас вычислят, — говорил Скалолаз. — Полиграф, проверки... — Я могу подстроить ваш мозг, — сказала Тара с порога.— Полиграф покажет правду — вашу правду. А что говорить — решите сами. — Это повреждение мозга? — Это... редактирование. Как фотошоп, только для нейронов. Побочный эффект — головные боли пару недель. Скалолаз неожиданно сказал: — А знаете, мне плевать. Пусть будет первый контакт, и пусть остается, как есть. Я устал врать. Каждый день — ложь. Кому, зачем, почему. Вы хотя бы честная. Чужая, страшная, но честная. Снял браслет, выключил: — К черту протоколы. Новый год все-таки. Тара наклонила голову — неестественный угол, градусов 70: — Вы рискуете карьерой. Почему? — Потому что впервые за много лет вижу что-то настоящее. Не игры, не политику, а... настоящее. Пусть инопланетное. И потом кто сказал, что рискую? — Скалолаз ухмыльнулся. — Густав дал добро. Доктор в углу тяжело вздохнул. Потом удивленно повернулся к профессору: вздох у них вышел одновременным. * До полуночи оставалось десять минут. Достали коньяк. Разлили. Тара взяла стакан, понюхала, поморщилась: — Этанол. Яд для млекопитающих. Зачем пьете? — Традиция, — сказал профессор. — Ритуал единения. — Странно. У нас единение, но… другое. — Покажите? — попросил доктор. Тара встала. Воздух вокруг нее завибрировал. И неожиданно накрыло всех. Присутствующие в комнате физически ощутили жаркий ветер саванны, прохладу огромной полноводной реки с иссиня-черными водами, тепло, покой, ощущение дома. Но чужого дома, с другими запахами, другим светом. Началось поздравление Президента. «Дорогие россияне и гости нашей страны...» Ударили куранты. Чокнулись. Тара лизнула коньяк раздвоенным языком, поморщилась: — Отвратительно. Но... символично. — С Новым годом! — сказал Михалыч. — С новой эпохой, — поправила Тара. — Эпохой, когда люди узнали, что не одни. — И что дальше? — спросил Рудольф. — Решать вам. Доложите — будут перемены. Промолчите — мир останется прежним. На время. — А вы? — Мы ждали много лет. Подождем еще, — Тара вдруг улыбнулась. — Поздравление прозвучало для «всех граждан и гостей страны». Интересно, знал ли он, что его слышат представители минимум четырех инопланетных рас? Скалолаз оторопело уставился на нее. — Прямо четырех? — Может и больше, — как ни в чем не бывало продолжила Тара. — Я — кир-шаан, Бор-Бор — сирзанц, Мил с женой — джей`ра, Лу Квазь — алфарианец. — И они тоже слышали поздравление? — Как и ваша группа контроля, — показала клыки в ухмылке «кошка». * После новогодних курантов достали гитару — старинную, семиструнку. Доктор, изрядно захмелевший, затянул что-то из Высоцкого: «Здесь вам не равнина, здесь климат иной...» Профессор подхватил нестройным баритоном. Офицеры тоже подключились. Михалыч молчал, глядя в окно. В темноте мелькнул силуэт Мила и пропал. Тара села у печки, протянула к огню руки — жест, которому научилась у людей. Профессор и доктор притихли, глядя на нее с плохо скрытым любопытством и страхом. — Новый год, — сказала она, пробуя слова на вкус. — Обнуление времени. Странная традиция. — Не обнуление, — поправил профессор. — Надежда на лучшее. — У моего народа нет надежды. Есть только вероятности. — И какая вероятность, что вы останетесь? — прямо спросил доктор. Тара посмотрела на Михалыча: — Уменьшается с каждым часом. — А у вас есть подобный праздник? — вдруг спросил Рудольф. — Есть, — обернулась к нему Тара. — Называется «Парад Единения». Это когда наша планета и все три луны выстраиваются в одну линию. Бывает примерно раз в двенадцать ваших лет. — Пригласите, может быть как-нибудь? — вдруг выдал Скалолаз. — А и приглашу. Только Густав отпустит? И в какой карантин вас засунут после такого путешествия? — Оно стоит того, — вдруг выдал Скалолаз. — Альтернатив много, но так себе... Профессор вдруг крякнул и забрал у доктора гитару. Чуть подстроил и затянул «Бухгалтер Иванов». «...Но нет, грызёт тоска инопланетный ум Обилие скота не радует, не греет Искусство и ти-ви не возбуждают дум Бухгалтер Иванов пьёт водку и звереет…» На этих строках даже Тара приоткрыла рот и удивленно уставилась на Лахенштейна. Атмосфера разрядилась. Потом Рудольф и Скалолаз собрались уходить. — Решение? — спросила Тара. — Память оставить или стереть? Рудольф все думал о дочери: — Дать контроль над правдой. Врать нам нельзя — протокол многоуровневый. Но очень хочется помнить — мир больше, чем кажется. — А я оставлю все, — сказал Скалолаз. — Буду жить с этим знанием. Молчать. Но знать. Тара подошла к каждому, коснулась лба. Рудольф почувствовал, как что-то в голове перестраивается — не больно, но странно. * В машине Рудольф потер виски: — Хороший вечер был. Скалолаз молчал. В его голове бились две версии событий — настоящая и отредактированная им самим. Настоящую он запер глубоко, за семью замками памяти. — Что в отчете напишем? — Густаву правду. Статью о госизмене никто не отменял. Остальным: «Обычные мужики. У одного жена странная. Ничего особенного. Проверили, поговорили, никаких аномалий.» — Знаешь, — сказал Рудольф, — может, это и есть будущее? Не война миров, а... договор? — Посмотрим. Если препарат сработает, Густав станет их главным защитником. — А если нет? — Тогда нас с тобой первыми под трибунал. Или в психушку. В зеркале заднего вида мелькнул силуэт — медведь, наконец-то опустивший оружие. Скалолаз моргнул — пусто. «Счастливого Нового года, Тара,» — подумал он. — «И спасибо. За напоминание, что чудеса существуют.» Телефон Рудольфа пискнул — СМС от дочери: «Пап, с НГ! Когда домой?» «Скоро, солнце! Везу тебе подарок — знание, что мир удивительнее, чем мы думаем.» Он сознательно не будет помнить откуда это знание. Слишком опасно. Но оно останется — маленьким семечком чуда в обычном мире. Впереди еще был доклад Густаву. * В доме тем временем егерь достал из шкафа потрепанную тетрадь — ту самую, где писал послания. Молча протянул Таре. Она открыла первую страницу. Читала медленно, иногда водя пальцем по строчкам, словно чувствуя через бумагу эмоции писавшего. На странице, где Михалыч описывал октябрьский поход к Северной Заимке, она задержалась чуть дольше. Она в эти дни была на Земле, видела последствия взрыва, а ее команда прикрывала Путешественника в момент ликвидации аномалии. Ее глубоко тронуло, что даже в минуты опасности Иван нашел время чиркнуть пару строчек. Она повернулась к Михалычу: — Останься со мной до рассвета. Покажу тебе, как видят вселенную мой народ. Это... изменит тебя. Не физически. Глубже. Сказано было тихо, но профессор и доктор переглянулись и поспешили откланяться. Ушли ночевать в избу Лахенштейна, понимая, что дальше история не терпит посторонних. Михалыч и Тара сидели у догорающей печи. — Покажи, — сказал он. Она взяла его руки, и мир взорвался светом. Михалыч увидел космос не как пустоту с редкими звездами, а как живой организм. Галактики дышали, пульсировали, обменивались энергией. Время текло во все стороны сразу. Он видел себя ребенком и мужем, стариком и тем, кем станет после смерти — частью большего целого. — Красиво, — выдохнул он, когда видение закончилось. — И страшно. — Да. Мой народ живет с этим знанием уже очень давно. Вас покрывает неведение, но скоро оковы спадут. — Когда? — Поколение, может два или три. И земные дети будут видеть мир так же, как и мы. Они говорили до рассвета. Не словами — прикосновениями, взглядами, общим молчанием. Тара показывала свои миры, Михалыч делился воспоминаниями о земле, тайге, простой человеческой жизни. Потом были нежность и страсть, а после — снова разговоры о том, что не обсудишь более ни с кем, кроме самых близких. И так продолжалось, пока сон не сморил обоих. Когда первые лучи солнца окрасили снег малиновым, Тара была уже на ногах: — Пора. — Ты вернешься? — Уговор в силе. Решай. А я приму твое решение. — Тара! Она обернулась. — Спасибо. За то, что показала — одиночество может быть разделенным. Она улыбнулась — почти по-человечески: — Если напишешь еще, то помни: Анима все передаст. Не словами, но передаст обязательно. И, так же как в прошлый раз, Тара ушла, крепко поцеловав мужа на прощание. Он тоже был готов идти хоть сейчас, но следовало завершить начатые дела. Михалыч вернулся в комнату. Сел за стол, открыл тетрадь на новой странице: «1 января 2027 года. Тара ушла с рассветом. Я держусь и жду момента. Буду писать. Потому что где-то там, среди звезд, кто-то собирает истории о любви. Пусть наша будет самой странной в коллекции. И самой настоящей. P.S. С Новым годом, Тара. Где бы ты ни была.» Когда он поднял голову, напротив за столом сидела Анима и улыбалась. Наивно, бесхитростно, по-детски. Михалыч усмехнулся, налил себе остывшего чая и стал понемногу пить, наслаждаясь пробуждением первого дня нового года. * А в Москве, сидя в кабинете, генерал смотрел на фото дочери в больничной палате. Бледная, лысая от химии. Но улыбается. «Папа, я выкарабкаюсь,» — говорила она вчера. Хотя врачи сказали готовиться к худшему, но теперь в его руках был шанс это изменить.