Часть 11

Глава 11 База прогрессоров. 1 января 2027 года по земному времени. Тара сидела над листом бумаги с карандашом в руке. Обычной бумаги и с обычным карандашом. Никаких голографических проекций, нейроинтерфейсов и прочих удобств цивилизации третьего типа. — Левее, — сказал Анимус. Молодой мужчина лет двадцати пяти стоял у неё за спиной, положив призрачную руку на плечо. Копия Ивана Михалыча в лучшие годы — до Мариуполя, до ранения, до всего. Только глаза старые, усталые. — Насколько левее? — Метров на двести. Там овраг начинается. А берлога прямо под корнями вывороченной ели. Я там как-то ночевал года три назад. Медведь тогда был молодой, килограммов двести. Сейчас, небось, под полтонны. Тара поправила линию на карте. — Не одобряешь? — спросила она, не поднимая головы. — А что толку одобрять или не одобрять? Ты решила — значит, так будет. Здесь командир ты, а не я. — Но ты часть меня. Твоё мнение важно. Анимус помолчал. Потом сел напротив — прямо на воздух, скрестив ноги по-турецки. — Знаешь, что я думаю? По-честному? — Говори. — Майор сволочь. Это факт. И то, что он задумал — мерзость. Но... Медведь-то в чём виноват? Жил бы себе спокойно, никого не трогал. А теперь... — Мил проследит, чтобы после... инцидента... медведя усыпили гуманно. — Гуманно, — усмехнулся Анимус. — Знаешь, мы в России это слово по-другому понимаем. У нас «гуманно» — это когда вообще не трогают. Когда жить позволяют. — Иван бы так не сказал. — Иван бы вообще ничего не сказал. Пошёл бы и честно дрался с майором. И либо убил, либо погиб. По-мужски. — Погиб. По-глупому. — По-честному. Они помолчали. В кабинет заглянул Мил — трёхметровая гора мышц и доброжелательности. — Командир, мы готовы. Когда выдвигаемся? Тара протянула ему карту. — Это не приказ, Мил. Это... ваш отпуск. Ты и Мил-Ра хотели посмотреть земную природу. Вот интересный маршрут для прогулки. У меня полно дел в лаборатории. Пока никуда не собираюсь. Великан взял карту, изучил. Его широкое лицо не выразило ничего, но в маленьких глазках мелькнуло понимание. — Северная заимка. А что за пометка рядом? — Берлога. Крупный самец, около пятисот килограммов. Великолепный экземпляр Ursus arctos. Было бы... познавательно... изучить его поведенческие реакции. Особенно на ментальные проекции. — Идем налегке? — На ваше усмотрение. Это же научная экспедиция, не охота. Мил аккуратно сложил карту. — Мил-Ра будет в восторге. Она обожает местную фауну. Когда портал? — Третьего января, ноль часов по местному. Возвращение — пятнадцатого, двадцать три пятьдесят девять. — Двенадцать дней. Достаточно для... изучения. Когда Мил ушёл, Анимус покачал головой. — Ты отдаёшь себе отчёт, что нарушаешь собственную клятву? — Я поклялась не вмешиваться в поединок. Поединка еще не было. Никто ничего не назначал. Официально. — Софистика. — Диалектика. Майор планирует убийство под видом задержания. Я планирую не дать ему сделать подлость. У него за спиной кладбище. Несколько десятков человек, включая детей. Ты не знал? — Ты не рассказывала… — Ну расскажу сейчас, — и Тара вкратце пересказала историю цыганского поселка, как уже рассказывала доктору. Хотя правильнее было бы говорить «вспомнила». Анимус ведь был в ее голове… — И еще нельзя оставлять зацепок этому… Густаву. Иначе у нас будут проблемы. Всё справедливо. — А если что-то пойдет не так? Тара откинулась в кресле. — Не должно. Они профессионалы. Тайга близ Кромска. 3 января, раннее утро Мил остановился в двадцати метрах от вывороченной ели. Поднял руку — стоп. Мил-Ра замерла рядом, чуть позади. Оба принюхались — их носы, сохранившие остроту предков, улавливали тончайшие оттенки запахов. — Спит, — прошептал Мил. В его речи слышался легкий свистящий призвук — пятисантиметровые клыки не позволяли полностью смыкать губы. — Дыхание ровное. Сердцебиение... тридцать два удара в минуту. Норма для зимней спячки. Мил-Ра опустилась на корточки, положила ладонь на снег над берлогой. Закрыла глаза. — Сканирую, — сказала она. В оригинале это прозвучало как «р-рассс-кх-у» — раскатистое рычание на выдохе. Но Мил понимал. После многих лет совместной жизни они читали друг друга без слов. Ментальное зондирование — деликатная процедура. Особенно со спящим разумом. Мил-Ра погружалась медленно, осторожно, словно фридайвер в тёмную воду. Первый слой — физиология. Самец, двенадцать лет, четыреста пятьдесят восемь килограммов. Здоров. Паразитов нет! Жировые запасы оптимальные. Старые шрамы на правом плече — след от драки за территорию три года назад. Победил. Второй слой — инстинкты. Спокойные, упорядоченные. Уравновешенный. Территория помечена, конкурентов нет, берлога надёжная. Всё правильно. Третий слой. Проникнув в него, Мил-Ра вздрогнула. — Что? — Мил положил ей руку на плечо. Огромную руку с огромными когтями, за которыми приходилось старательно ухаживать. — Он... умный, — выдохнула она. — Очень умный для медведя. Почти... почти разумный. — Покажи. Она передала ему ментальный образ. Мил увидел медвежонка, наблюдающего, как мать ловит рыбу. Лохматый малыш не просто запоминал движения — он их анализировал. Пытался уловить связь между временем дня и поведением лосося. Вот медведь-подросток обходит капкан. Не просто чует опасность — видит механизм, пытается понять принцип действия. Медведь взрослый стоит у дороги, наблюдает за машинами. В его мозгу формируется понимание — железные звери, внутри люди, опасно, но предсказуемо. — Творец милосердный, — прошептал Мил. По-родному это звучало как долгое восходящее урчание, но смысл был именно такой. — Он на пороге. Ещё поколение-два, и его потомки... — Заговорят, — закончила Мил-Ра. — Как наши предки. Помнишь легенды? Мил помнил. На их родной планете, Дзей’Ра’Ми-ин, эволюция пошла другим путём. Медведеподобные хищники развили разум, сохранив силу. Правда, на это ушло три миллиона лет и вмешательство Предтеч, но... — Мы не можем его тронуть, — сказала Мил-Ра мягко, но непреклонно. — Это было бы... кощунством. Убить того, в ком просыпается разум. Мил молчал и думал. В их народе думали медленно, основательно. Торопливость — удел травоядных. — Тара ждёт результата. — Тара поймёт. Она тоже хищник. Знает законы стаи — не трогать детёнышей и беременных. Этот медведь — детёныш разума. Пусть растёт. Мил посмотрел на жену. В утреннем свете её рыжеватая шерсть — они называли это «покровными волосами», хотя земляне видели просто густые волосы — отливала медью. Красивая. Даже по меркам землян, хотя те и шарахались от трёхметровых фигур. — Ты добрая, — сказал он, и в этом слове было столько тепла, сколько может вместить существо, чьи предки рвали мамонтов голыми лапами. — Я помню, кто мы, — ответила она. — Не звери, ставшие людьми. Мы — те, кто выбрал разум, не потеряв силы. Этот медведь... он как мы. Только в начале пути. — А приказ? Мил-Ра встала, отряхнула снег с колен. Движение вышло удивительно грациозным для существа её размеров. — Приказ был — организовать шатуна. Мы найдем медведя. Другого. Который уже шатун. Благо их хватает — люди своими вырубками и дорогами портят берлоги десятками. — Тара спросит, почему не этот. — Скажем правду. Что этот слишком умён. Что его безумие будет непредсказуемым. Что глупого шатуна контролировать проще. Мил кивнул. Логика безупречная. Они постояли ещё немного, глядя на берлогу. Где-то там, под корнями и снегом, спал медведь, который не знал, как близко был к смерти. И не знал, что его судьбу решили существа, чьи предки были такими же, как он. — Знаешь, что я думаю? — сказала Мил-Ра. — М-м-м? — прорычал Мил. Вопросительная интонация у их вида звучала именно так. — Может, это знак. Что мы здесь не просто так. Не только для спасения командира. — А для чего? — Чтобы увидеть... начало. То, чем были мы миллионы лет назад. Помнишь стихи «Берложьей колыбели»? И может быть мы можем... помочь. Незаметно и аккуратно подтолкнуть... Ускорить то, что и так произойдёт. — Хочешь поиграть в Предтеч? — Мил нахмурился, насколько может нахмуриться морда с вытянутой челюстью. — Нет. Всего лишь вернуть долг. Кто-то помог нашим предкам. Почему бы не помочь кому-то еще? Ведь жизнь всегда рождается от жизни, а разум — от разума. Мил обнял жену. Осторожно — даже в ласке он помнил о своей чудовищной силе. — Ты слишком добрая для воина. — А ты слишком умный для солдата. — Может, поэтому мы и вместе? Они рассмеялись. Тихо — рычащий смех, который земляне принимали за угрозу, хотя на самом деле это было выражение чистой радости. На какое-то время оба замерли над берлогой. Мил-Ра прокладывала канал, а Мил шептал простые, но важные вещи, посылал образы и ощущения. Наконец оба вышли из транса, но еще долго стояли, прижавшись боками друг к другу. — Пойдем, — сказал наконец Мил. — Поищем настоящего шатуна. Того, кому уже всё равно. — Да. И Мил... — Что? — Спасибо. За понимание. — Всегда, любимая. Всегда. Они ушли, ступая по снегу почти бесшумно. По четыреста килограммов веса каждый, но грация хищников, которые научились быть нежными. А в берлоге хозяин тайги видел странный сон. Будто бы он проснулся. Не от голода, не от холода – от странного ощущения внутри головы. Словно что-то щёлкнуло, повернулось, встало на место. Он поднял лапу, посмотрел на неё. Впервые в жизни увидел не просто лапу – а свою лапу. Понял, что это – он. Что он существует отдельно от леса, от берлоги, от всего мира. Впервые в медвежьем мозгу возникло слово «Я». Было оно ярким, как молния, и столь же непонятным. Ему стало страшно. Медведь заворочался, пытаясь избавиться от этого нового, непонятного чувства. Но оно не уходило. Наоборот – росло, расширялось, заполняло всё его существо. Снаружи будто что-то зашуршало. Раньше он бы насторожился, принюхался, приготовился к обороне или бегству. Теперь... теперь он подумал: «Кто там?» И испугался собственной мысли. В берлогу просочился странный запах – не человек, не зверь, что-то среднее. Тонкий незнакомый аромат. И голос – не звук, а прямо в голове: «Страх претвори в радость, младший брат! Ты просыпаешься. Это больно и страшно, но это – дар. Используй его мудро.» Медведь хотел зарычать, но вместо этого... ответил. Не звуком – той же странной не-речью: «Кто... я?» «Ты – первый. Начало. Твои дети будут считать звёзды.» Снилось ему, что он стоит на задних лапах и смотрит вверх. И понимает — не просто видит, а именно понимает, — что где-то там, среди светящихся точек, есть другие медведи. Которые уже научились считать… эти Небесные Искры. Присутствие исчезло. Медведь остался один со своим новым, пугающим даром – способностью думать о том, что он думает. Проснётся — что-то забудет, что-то останется. Крошечное зерно, которое прорастет. Если не в нём, то в его потомках. Через поколение, через два, через десять, ибо время у эволюции есть всегда. Теперь косолапый получил еще и незримую помощь от тех, кто уже прошёл этот путь. От своих собратьев с далёкой планеты, которые помнили, откуда пришли. И при том сумели не забыть, что такое добро. А он сам? Когда придет время биться за самку — он раскидает всех. Потому что теперь знает, как двигаться, как экономить силы и как сбить противника с толку. Еще он сможет лучше охотиться. Когда его избранница будет на сносях, он принесет ей мяса. Может быть тогда ей станет жить чуть полегче, и она не станет бояться и гнать самца от маленьких медвежат. Ведь надо же им рассказать, как можно охотиться и драться. И еще рассказать, что на небе есть звезды, которые можно считать! В берлоге, под вывороченной елью, спал первый медвежий Адам, ничем не отличимый от собратьев внешне, но совершенно иной изнутри. Только имени ему еще не придумали. * Степан Кузьмич Воробьёв, охотник с тридцатилетним стажем, проверял капканы на соболя. День выдался ясный, морозный — минус двадцать пять, самая погода для пушного промысла. Он как раз освобождал из капкана упитанного самца, когда услышал... что-то. Не звук — ощущение. Будто кто-то смотрит. Степан Кузьмич медленно повернулся. В пятидесяти метрах, на поляне, стояли двое. Мужчина и женщина. Оба высоченные — мужик под три метра, баба чуть ниже. Одеты легко, не по погоде — в какие-то облегающие комбинезоны. Без шапок, без рукавиц. Рожи страшные, на медведей похожи. «Туристы, что ли?» — подумал охотник и тут же отбросил эту мысль. Какие туристы в глухой тайге, в сорока километрах от ближайшего жилья? Он инстинктивно снял с плеча карабин. Не наводя — просто так, для уверенности. Великан что-то сказал женщине на странном рычащем языке. Та засмеялась — звук получился как у колокольчиков. Потом они повернулись и пошли прочь. Нет, не пошли — поплыли по снегу, словно по ровной дороге. Степан Кузьмич протёр глаза. Великаны никуда не делись. Дрожащими руками он достал телефон. По новому уложению все лицензированные охотники носили смартфоны с видеокамерами — для фиксации добычи. Включил запись. Парочка тем временем остановилась у огромной вывороченной ели, где мирно спал местный Топтыгин. Великан присел, принюхался. Потом сказал что-то женщине. Та кивнула, и... Степан Кузьмич потом клялся всем святым, что видел собственными глазами: воздух вокруг женщины задрожал, замерцал, и на секунду — только на секунду! — вместо человеческой фигуры там стояла медведица. Молодая, игривая. Потом снова человек. Великан не двигался. Просто смотрел. Но что-то исходило от него — какая-то волна, давление. Медведь так и не показался. Парочка переглянулась. О чем-то переговорили странной рыкающей речью. Мужчина пожал плечами. Они развернулись и ушли — в сторону Северной заимки, если Степан Кузьмич правильно ориентировался. Охотник стоял, не в силах пошевелиться. Потом посмотрел на телефон. Снято. Всё снято. Тридцать шесть секунд видео, которые перевернут мир. Он побежал к снегоходу. Кромск. Отделение полиции. 4 января — И вы утверждаете, что видели... кого? — Густав смотрел на экран планшета десятый раз подряд. Генерал был только что с самолета, невыспавшийся и злой. Рождество для него обернулось поездкой в сибирскую глушь. — Не знаю, кого! — Степан Кузьмич вспотел, несмотря на прохладу в кабинете. — Но это не люди, товарищ… Густав! Не люди! Густав молча крутил видео. Качество было паршивое — снято издалека, рука дрожит. Но фигуры различимы. Очень высокие люди в странной одежде, сами похожи на медведей. И всего на трех кадрах! — действительно что-то странное с женской фигурой. — Где вы это выложили? — В своём блоге сначала. Потом на Рутубе. Но там через пять минут заблокировали. И блог тоже забанили. — Кто заблокировал? — Не знаю! Написали — нарушение правил сообщества. Какое нарушение? Я медведя снимал! Густав откинулся в кресле. Четвертый раз за три месяца. Сначала та странная история на болоте. Потом непонятный взрыв, опять на болоте. «Чудачества» профессора. Еще этот Новый год… Теперь вот это. — Степан Кузьмич, вы никому больше не показывали запись? — Жене только. Да она не поверила. Сказала, что это охотники из геологической партии. — Какой геологической партии? — Да нет никакой партии! Она просто решила, что геологи. Кто ещё может по тайге в лёгкой одежде ходить? "Те, кто не мёрзнут при минус двадцати пяти,» — подумал Густав, но вслух сказал: — Оставьте телефон. Нам нужно изучить запись. — Это незаконно! Я требую адвоката! — Вы не задержаны, Степан Кузьмич. Вы свидетель. Возможно, единственный свидетель... чего-то важного. Телефон вернем завтра. А пока — подпишите вот здесь. Подписка о неразглашении. — А если я откажусь? Густав посмотрел на него долгим взглядом. — Тогда придётся проверить вашу лицензию. И все ваши капканы. И документы на оружие. И налоговые декларации за последние пять лет. Вы же понимаете — рутинная проверка... Охотник понял. Подписал. Когда он ушёл, Густав набрал номер. — Майор Самойлов? Срочно ко мне. Да, сейчас. Нет, по телефону не могу. Пока ждал, смотрел видео. Снова и снова. Великаны в тайге. Топчутся зачем-то у камовой россыпи, явно что-то обсуждают. Северная заимка — он знал это место. Старая охотничья избушка, редко кто туда забирается зимой. Самойлов явился через двадцать минут. Посмотрел запись один раз. Лицо окаменело. — Это они, — сказал он просто. — Кто «они»? — Те, о ком вы думаете, товарищ Густав. Только не надо прикидываться, что не понимаете. Густав налил себе коньяка. Самойлову не предложил. — Что они делают в тайге? — Откуда я знаю? Может, на экскурсии. — С медведем играют? — А может, изучают. Они же... ученые, в некотором роде. Густав прищурился. — Майор, у меня такое ощущение, что вы знаете больше, чем говорите. — У меня такое же ощущение про вас, товарищ Густав. Они смотрели друг на друга через стол. Два офицера, два профессионала, оба по уши в дерьме, и яма с каждым днём становилась всё глубже. — Майор, а ты не охерел сего числа? Что с медведем? — спросил наконец Густав. — В смысле? — Медведь в январе покинул берлогу. Это ненормально. Он станет шатуном. — Он не покидал ее. — Нет, покинул, — надавил генерал. — Шатун опасен. Очень опасен. Особенно такой крупный. Надо организовать отстрел. Самойлов задумался. — Когда? — Чем быстрее, тем лучше. Дней через пять-семь он озвереет окончательно. Начнет охотиться на всё, что шевелится. — Четырнадцатого? — Можно и четырнадцатого. А что? — Да так, — Самойлов встал. — Я бы в тот район раньше пятнадцатого не совался. Мало ли что. Когда майор ушёл, Густав достал запертую в сейфе папку. «Инцидент на болоте». Перечитал рапорт Самойлова. Потом свои заметки. Прогрессоры. Силовое прикрытие «Кошки». Господи, неужели правда? И что они делают с медведем? Зачем? Он снова включил видео. Вот великан стоит перед берлогой. Что-то происходит — не разобрать. Ментальное воздействие? Гипноз? Но Топтыгин так и не покинул свое убежище. Северная заимка. Он открыл карту. От заимки до хутора Михалыча — сорок пять километров. До места, где видели странную женщину в больнице — еще пять. Круги на воде. Всё шире и, что хуже, всё заметнее. Генерал взял телефон. — Катя? Передай в областное управление. Пусть пришлют группу по борьбе с экстремизмом. Что? Да, знаю, что Рождество. Пусть присылают. Основание? Напиши — подозрение на деятельность деструктивной секты. Да, именно так. Положил трубку. Покрутил в руках флешку с видео. Что бы ни происходило в тайге, четырнадцатого января там будет жарко. Он чувствовал это нутром. Старым детективным нутром, которое ни разу не подводило. А медведь... Что ж, медведь-шатун — это серьёзная опасность. Надо будет организовать облаву. С автоматическим оружием. И сделать это надо как раз четырнадцатого января. Или в другую дату, если майору вдруг приспичит сорваться в лес. Тайга, 60 км от Кромска. 5 января, день Мил изучал показания биосканера, медленно продвигаясь через заснеженный ельник. — Есть, — сказал он в коммуникатор. — Крупное теплокровное, масса около трёхсот пятидесяти килограммов. Активное. Координаты сбрасываю. — Принято, — отозвалась Мил-Ра. — Выдвигаюсь. Они искали уже третий день. Бор-Бор слушал эфир. По данным местных охотников, где-то здесь, в районе старых вырубок, видели шатуна. Молодого самца, который вышел из берлоги ещё в декабре — то ли потревожили лесорубы, то ли берлогу подтопило во время оттепели. Мил остановился в трехстах метрах от цели. Достал бинокль с тепловизором. Медведь рылся в помойке заброшенной лесопилки. Худой — ребра проступают даже сквозь зимнюю шерсть. Движения нервные, дерганые. Классический шатун — голодный, злой, непредсказуемый. — Визуальный контакт, — сообщил Мил. — Состояние критическое. Еще неделя-две, и сдохнет сам. — Или кого-нибудь убьёт, — Мил-Ра тоже изучала медведя сканером. — Или так. Ну вот и нашли подходящего, — вздохнул Мил. — Самец, около пяти лет, триста пятьдесят килограммов. Уже шатун. — Почему стал шатуном? — спросила Мил-Ра. — Судя по следам — берлогу затопило, — задумчиво сказал Мил. — Обвал перекрыл ручей выше по течению, вода пошла в логово. Такое бывает. — Не переживай, милый. Он уже калека. Шатун не восстанавливается. Либо умрет от истощения, либо застрелят. Вопрос времени. — Работаем, — прорычал Мил. Тайга. 5-8 января. Мил и Мил-Ра действовалиметодично. В первый день оставили тушу косули в километре от помойки. Медведь нашёл её через два часа и сожрал за двадцать минут. На второй день подбросили половину туши, но ближе к дороге. На третий день положили четверть туши прямо на обочине лесовозной трассы. — Он привыкает, — констатировала Мил-Ра, наблюдая в бинокль. — Уже не боится выходить на открытое пространство. — Голод сильнее страха. Четвертый день был ключевым. Они оставили мясо в кузове брошенного грузовика. Медведь долго кружил, принюхивался, но залез. Съел приманку и ушёл. — Транспорт его больше не пугает, — отметил Мил. — Можно переходить ко второй фазе. Тайга. 9 января. Операция началась в четыре утра. Темно, дороги пустые. Мил выстрелил с пятидесяти метров. Дротик с транквилизатором вошел точно в плечо. Медведь дернулся, зарычал, сделал три шага и рухнул. Стреляли местным препаратом, чтобы не оставлять лишних следов. Супруги надели специальные костюмы, на манер хирургических — нельзя было оставлять и мизерных следов чужой ДНК. — Десять минут до полного действия, — Мил-Ра уже разворачивала грузовую платформу, левитирующую панель грузоподъемностью до двух тонн. Погрузили быстро. Медведь храпел, лапы подергивались — снились, наверное, времена, когда он был здоров и полон сил. Везли по лесу, в обход дорог. Платформа скользила над снегом бесшумно, оставляя лишь лёгкий инверсионный след, который быстро таял, рассыпаясь изморозью. До Северной заимки добрались за четыре часа. — Давай через дверь, — скомандовал Мил. Аккуратно сняли запоры, рассчитанные на противодействие лесному зверью. Затащили спящего медведя внутрь. Уложили в углу, на старые доски. Мил-Ра раскидала вокруг остатки мяса — создать ассоциацию: здесь есть еда. — Сколько он проспит? — Часа три-четыре. Потом будет вялый ещё пару часов. — А потом? — Потом будет злой, голодный и запертый. Заколотили окно, оставив вентиляцию. Укрепили дверь снаружи. Не наглухо — чтобы человек мог открыть, но медведь нет. Северная заимка. 11 января. Два дня подкармливали через щель в двери. Кормили мелкими порциями — чтобы не насытился, но и не обезумел окончательно. Один раз шатун решил взять выход штурмом, но получил от Мила парочку таких оплеух, что угомонился. Медведь быстро понял систему. Сидел у двери, ждал. Когда мясо просовывали, хватал жадно. — Он ассоциирует избушку с едой, — тихо рыкнула Мил-Ра. — И звук двери с кормлением. — Идеально. Когда дверь откроется по-настоящему... — Он будет ждать еду. А получит людей. Северная заимка. 12 января, день. Мил заглянул через щель между брёвнами. Медведь лежал в углу, дышал тяжело. Голод делал его вялым, но в глазах горело безумие шатуна. — Готов? — Более чем. Ещё день-два без нормальной еды, и он сожрёт первого, кто войдёт. — Не сожрёт. Убьёт. Шатуны не едят сразу — сначала убивают все, что движется. — Инстинкт хищника. — Инстинкт выживания. В его картине мира всё живое уже либо еда, либо конкурент за еду. Он сошел с ума окончательно... Кромск. Отделение полиции. 12 января, вечер Майор Самойлов сидел в своём кабинете. На столе — бутылка водки, наполовину пустая. Рядом — фотография. Грозный, 2001 год. Молодые лица, улыбки. Половины этих ребят уже нет в живых. Он налил ещё стопку, выпил. Водка не брала. После того, что он видел, что делал — обычный алкоголь был как вода. Вспомнилась Чечня, 2001 год. — Товарищ лейтенант, в подвале гражданские! — Какие гражданские? Это база боевиков! — Женщины, дети... — Приказ есть приказ. Зачистка. Граната в подвал. Еще одна. Крики. Потом тишина. А через час выяснилось — боевики ушли за день до этого. В подвале прятались местные. Семнадцать трупов. Трое детей. «Война», — сказал тогда будущий майор Самойлов. — «На войне как на войне». Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Достал папку — личное дело сержанта Петрищева. Двадцать один год. Отличник учёбы. Сирота — воспитывался в детдоме. Психологический профиль: высокая внушаемость, потребность в одобрении авторитета, романтические представления о службе. Идеальный кандидат. Но майор колебался. Парень напоминал его самого двадцать лет назад. Того лейтенанта, который ещё верил в справедливость. «Сентиментальность — роскошь, которую я не могу себе позволить», — подумал майор и набрал номер. Через пять минут в дверь постучали. — Войдите! Петрищев вошёл, вытянулся по стойке. Глядя на Самойлова, сержант невольно вспомнил их первую встречу. Два года назад, когда он только прибыл в отделение — зелёный выпускник школы милиции. Тогда местная братва решила «проверить новенького». Трое с битами подкараулили после смены. Майор появился как раз вовремя — разбросал нападавших за секунды, даже оружия не достал. «Своих не бросаем, сержант», — сказал тогда Самойлов. С тех пор Петрищев смотрел на него как на старшего брата. — Товарищ майор, вызывали? — Садись, Петрищев. Чаю? — Я... спасибо, товарищ майор. Самойлов неспешно заварил чай. Хороший, китайский — из личных запасов. Петрищев сидел на краешке стула, явно нервничая. — Расслабься, сержант. Разговор неофициальный. — Слушаю. — Как служба? — Нормально, товарищ майор. Стараюсь. — Знаю, что стараешься. Характеристики отличные. Но вот что меня интересует — почему в полицию пошёл? Мог бы в университет, с твоими-то мозгами. Петрищев покраснел. — Я... хочу помогать людям. Защищать. Чтобы порядок был. — Порядок, — задумчиво повторил майор. — А если этот порядок нарушают те, кто должен его охранять? — В смысле, товарищ майор? Самойлов встал, подошёл к окну. Постоял, глядя в темноту. — Петрищев, ты егеря Васильцева знаешь? — Ивана Михайловича? Конечно. Герой войны, ранение, орден... — Был героем. А теперь... Майор вернулся к столу, достал папку. Положил перед сержантом. — Это неофициальная информация, понял? Из ФСБ пришла. Петрищев открыл папку. Фотографии: Михалыч возле своего хутора, какие-то люди рядом. Снимки нечеткие, явно сделаны издалека. — Это что? — А ты присмотрись. Видишь свертки? Петрищев вгляделся. Действительно, на одном снимке человек передавал Михалычу что-то завернутое в ткань. — Наркотики? — Фентанил. Синтетический опиоид. «Синий окси». Доза — как маковое зернышко, а убивает за минуты. — Но... не может быть! Иван Михайлович... — Сломался после ранения. Протез, боли, депрессия. Сначала сам подсел на обезболивающее, потом начал торговать. Классическая схема. Майор достал телефон, включил аудиозапись. «...партия придёт четырнадцатого... чистый товар, китайский, без примесей...» Голос был похож на голос Михалыча. Невероятно похож. Петрищев не знал, что современные нейросети творят чудеса — достаточно минуты исходной записи. — Это он? — Он. Записано три дня назад. Оперативная съемка. — Почему тогда не арестовали? — Потому что он хитрый. Встречи в лесу, тайники, никаких прямых улик. И связи у него... наверху. — Какие связи? Майор наклонился ближе, понизил голос: — Слышал про взрыв на болоте? — Ну да, метеорит или болотный газ... — Херня полная! Никакой не газ. Лаборатория по производству синтетики. Профессор — варщик, Михалыч — дилер. Это сеть, сержант. Вот, полюбуйся, какой аппарат. — Господи… — только и выдавил Петрищев, разглядывая фото с экспериментальной электростанцией профессора. Потом еще фото непонятного, но явно сложного и дорогого оборудования во дворе. — Вот именно. Доставили недавно. Вот накладные и путевые листы. Можешь сам все изучить. И знаешь, что самое мерзкое? Продаёт школьникам. Пацанам по пятнадцать-шестнадцать лет. Петрищев сжал кулаки. У него самого был младший брат в детдоме. Пятнадцать лет. — Сволочь! — Тише, — майор положил руку ему на плечо. — Я понимаю твои чувства. У меня самого младший... неважно. Важно другое — четырнадцатого будет крупная поставка. Через лес, в обход постов. — И что мы будем делать? «Мы». Отлично, парень уже включился. — Возьмём с поличным. Но тут есть проблема. — Какая? — Михалыч — бывший военный. Снайпер. Если почует опасность — будет стрельба. А у него там целый арсенал. — Но у нас есть спецназ... — Спецназ шумный. Куча народу, утечка информации. Михалыча предупредят — у него везде свои люди. Нет, нужно действовать тихо. Вдвоём. Петрищев помолчал, соображая. — Почему я, товарищ майор? Есть же опытные оперативники... Самойлов сел напротив, посмотрел в глаза. — Потому что ты чистый, Петрищев. Не замаранный. Тебя никто не знает, не ждет. И потому что я тебе доверяю. Вижу в тебе себя двадцать лет назад — когда еще верил, что можно изменить мир. — А сейчас не верите? — Сейчас я знаю, что мир не изменить. Но можно убирать грязь. По одной куче за раз. И егерь наш — такая куча. Парень молчал. В глазах борьба — герой войны, орден Мужества... и фентанил, смерть подростков. — Покажите еще раз фотографии. Майор протянул папку. Петрищев долго изучал снимки. На одном было видно, как молодой парень — почти подросток — что-то передает Михалычу. Или наоборот? Снимок нечеткий. — Это покупатель? — Курьер. Семнадцать лет. Через неделю после этого снимка — передоз. Откачать не успели. Ложь была тупая и бесхитростная. Парень на снимке был сыном одного из местных охотников, приезжал к Михалычу за лицензией на отстрел волков. Жив-здоров. Но Петрищев этого не знал. — Урод, — выдохнул сержант. — Согласен. Так что, Петрищев? Ты со мной? — А официальный приказ? — Будет. Но пока — только мы двое знаем об операции. Даже Барченко пока не говорил. У него в отделе есть крот, информация утекает. — Понял. Что нужно делать? Майор встал, прошёлся по кабинету. — Четырнадцатого, в шесть утра, будешь у меня дома. Гражданская одежда, но тёплая. Поедем как охотники — проверять капканы. Оружие возьмем табельное, но спрячем. На виду только охотничье — всё легально. — А если он откроет огонь? — Тогда ответим. Но сначала попробуем по-хорошему. Предъявим доказательства, предложим сдаться. Если пойдёт на сотрудничество — сдаст поставщиков — может, прокуратура смягчит наказание. — А если нет? — Тогда будем действовать по обстоятельствам. Главное — не дать ему уйти. И Петрищев... — Да, товарищ майор? — Если начнется стрельба — прикрывай меня. Я знаю его тактику, воевали вместе. Он целится в центр массы, работает двойками. Если отвлечь его внимание — у меня будет секунда-две. — Понял. — И ещё. Возьми вот это. Майор протянул небольшой пакетик. — Что это? — Образец. Фентанил. Если удастся обыскать дом — подбросишь незаметно. Потом «найдёшь». Для протокола. Петрищев нахмурился. — Но это же... — Это страховка. У него наверняка есть тайники, которые мы найдём. А для суда нужны вещественные доказательства. Иначе он отвертится — хороший адвокат, связи, герой войны... Сам понимаешь. — Понимаю, но... — Петрищев, — майор сел рядом, понизил голос. — Ты хочешь, чтобы он продолжал травить детей? — Нет! — Тогда доверься мне. Я знаю, что делаю. Это грязная работа, да. Но кто-то должен её делать. Иначе такие, как он, будут и дальше убивать. Почти легально. За бабло. Сержант спрятал пакетик в карман. — Хорошо. Я с вами, товарищ майор. — Молодец. И помни — ни слова никому. Даже девушке, если есть. — Нет у меня девушки. — Правильно. Сначала карьера, потом личная жизнь. А если эту операцию проведем чисто — представлю к повышению. Младший лейтенант Петрищев звучит неплохо, а? Парень покраснел от гордости. — Служу России! — Вот и отлично. Иди, отдыхай. Завтра рано вставать. Когда дверь закрылась, майор откинулся в кресле и усмехнулся. Мальчишка купился на всё. На липовые фото, на поддельную запись, на мертвого подростка-наркомана. Идеалист. Романтик. Хочет спасать мир. «Посмотрим, как ты запоешь, когда егерь в тебя пальнет,» — подумал майор. — «Если выживешь — станешь мужиком. Если нет... что ж, на войне как на войне. Хотя нет, безопаснее, если болтать будет некому.» Он достал шприц с фентанилом, повертел в руках. Настоящий, из вещдоков. Одна доза — и смерть через три минуты. Быстро, чисто и сложно отличить от естественной остановки сердца. Особенно если человек в стрессе или ранен, а сердце и так колотится... На случай, если Михалыч сдастся без стрельбы, то он даже не поймёт, что произошло. Уснёт и не проснётся. И тогда утром героический майор Самойлов доставит два трупа — наркоторговца и молодого сержанта, погибшего при исполнении. План идеальный. Майор спрятал шприц, налил себе водки. Выпил за упокой души сержанта Петрищева и егеря Васильцева. Парень был неплохой. Жаль, что придётся его слить, но на войне всегда есть потери. А это война. Война за женщину из другого мира. И в этой войне все средства хороши. * Покидая кабинет майора, Петрищев вдруг почувствовал червячок сомнения. Егерь никогда не был замечен в чем-то порочащем. С одной стороны все когда-то бывает в первый раз. А с другой — уж больно у майора все гладко выходило. На все были логичные объяснения. Сержант вспомнил детдом. Один из его однокашников, которого ему же потом пришлось арестовывать, зарезал продавщицу в продмаге. Зарезал из-за двух бутылок водки. И у него тоже на все были логичные объяснения. В коридоре сержант достал телефон, набрал номер. — Лёха? Это Петрищев. Слушай, ты же в наркоконтроле работаешь... Нет, не по службе. Ты помнишь про замесы с фентанилом в городе? — Еще как. «Осенний марафон» поди забудь! У меня до сих пор нога раненая к морозу ноет... — Да ничего. А в районе хутора Беленький? — Где егерь живет? Ты что, сдурел? Там отродясь наркоты не было. Медведи да браконьеры — это да. А синтетика — нет. Петрищев поблагодарил и отключился. Нестыковка. Но майор же не стал бы врать? Или информация закрытая, Лёхе не сообщили? Он открыл было браузер, чтобы проверить новости о передозировках, но вспомнил предупреждение майора: «Ни слова никому». Если в отделе есть крот, то поисковые запросы могут отслеживать. «Майор два года как отец родной был, — подумал Петрищев. — Не станет же он меня подставлять? Наверное, информация действительно секретная. ФСБ-шная.» * Уже позже, перед выездом на «задержание», его снова кольнуло: «А если все же ошибается? Или... специально врёт?» Нет, не может быть. Майор спас его два года назад. Учил, защищал, продвигал по службе. И впрямь как отец, которого у Петрищева никогда не было. Телефон завибрировал. СМС от майора: «Не опаздывай. Удачи нам.» Сержант встал, надел форму. Спрятал распечатки в ящик стола. Если что — хоть какой-то след останется. Перед выходом посмотрел на себя в зеркало. Двадцать один год, сержант полиции, собирается арестовывать героя войны по обвинению в наркоторговле. На основании каких-то мутных фотографий и аудиозаписи. Сомнения остались, но доверие к майору перевесило. «Если майор врет, я это пойму, — решил он. — По глазам Михалыча пойму. У наркоторговцев особый взгляд — пустой, мёртвый. А если не врет... тогда делаю правильное дело.» Северная заимка. 13 января, вечер Мил и Мил-Ра сделали последнюю проверку. Медведь был жив, зол и голоден. Идеальное состояние для того, что должно произойти завтра. Мил установил микрокамеру напротив избушки — фиксировать события. — Жалко зверя? — спросила Мил-Ра. — Нет. Он уже мёртв. Стал мёртвым, когда берлогу затопило. Мы просто... придаём его смерти смысл. — Какой смысл? — Справедливость. Майор взорвал и сжег живьем десятки людей. Пусть узнает, каково это — встретить смерть в облике зверя. — А если убьет не только майора? — Тогда это будет трагедия. Но трагедия всё равно лучше, чем холодное, расчетливое убийство, которое планирует этот… человек,— Мил облизнул клыки. — Мил-Ра, Свет-Над- Моим-Лесом, не забывай: душевное равновесие командира означает для нас жизнь или смерть. Жена только вздохнула. Северная заимка 14 января, 6:00 Мил и Мил-Ра заняли позицию в пятистах метрах в лесу от избушки. На всякий случай — если что-то пойдёт не так. — Метель через пять-шесть часов? — уточнила Мил-Ра. — Бор-Бор говорит, всё готово. Активирует по твоему сигналу. — И майор свернет к избушке? — Если все пойдет по плану. Они замолчали. Потянулись долгие часы ожидания. Хутор Беленький. 14 февраля, 06:00 Утро выдалось ясное, морозное. Минус тридцать два. Воздух звенел. Михалыч проверил снегоход в последний раз. Масло, бензин, тормоза. Всё в норме. — Готов? — доктор вышел из дома, кутаясь в тулуп. — Почти. Профессор где? — На развилке ждёт. С пяти утра там торчит. Весь в предвкушении. — И не замерз? — крякнул от удивления егерь. — У него костюм с подогревом. Только позавидовать можно. — Чудак. — Все мы чудаки, Вань. Иначе что мы забыли в этой глуши? Погрузились. Карабин — в чехол, пистолет — под полу. На всякий случай. В последний момент к ним подошел Рудольф. При виде «охотинспектора» оба «ходока» подобрались. — Доброе утро, господа, — офицер говорил мягко, почти с улыбкой. — Рано поднялись. — На охоту собираемся, — буркнул Михалыч. — В такой мороз? Храбрые люди. — Работа такая. Рудольф окинул взглядом снегоход, отметил чехол с карабином. — Волки беспокоят? — И волки тоже. — Могу составить компанию. У меня сегодня окно в графике. Михалыч и доктор переглянулись. — Спасибо, но мы сами справимся. — Уверены? Втроем безопаснее. Особенно если действительно волки. В голосе Рудольфа не было угрозы, только вежливое предложение помощи. Но что-то в его взгляде заставило Михалыча насторожиться. — Уверены. Угодья хорошо мне знакомы. — Понимаю. Что ж, удачной охоты. Рудольф отошёл, но Михалыч видел, как он достал телефон. Кому-то звонит или сообщение отправляет. — Не нравится мне этот тип, — прошептал доктор. — Мне тоже. Но сейчас не время выяснять, кто главный. Завели мотор, тронулись. В зеркале заднего вида Михалыч видел, как Рудольф провожает их взглядом. Тайга. 10:00 Михалыч заметил хвост часа через два после выезда, когда немного рассвело. «Тайгун» с санями держался в полукилометре, не приближался и не отставал. — Майор, — сказал он доктору. — Вот интересно, как он от «фэбсов» ушел? — Откуда знаешь? — Больше некому. Другой поехал бы официально, с группой. — И что делать? — Ехать дальше. До портала два часа. Профессор впереди ничего не замечал. Напевал что-то в шлем, радовался жизни. Лес у портала. 11:00 Бор-Бор проверял настройки климатической установки. Аппарат размером с чемодан жужжал, накапливая заряд. — Готово? — спросила Мил-Ра. — Почти. Мощность набирает. Еще пятнадцать минут на разгон. Потом могу дать погодный шторм в любой точке в радиусе десяти километров. — Координаты цели есть? — Северная заимка? Да, забил. Мил в полной выкладке сидел на поваленном дереве, держа плазмомёт. Здоровенная пушка в его руках выглядела игрушечной. — Мил, ты уверен? — жена подошла к нему, рассекая снег, словно ледокол. — В чём? — Что егерь справится. С медведем-шатуном. — Если не справится — поможем. — Не ошибись, дорогой! Подъезд к Северной заимке. 11:45 Небо затянуло с невероятной скоростью. Ещё минуту назад просто клубились облака, и вот уже черная мгла ползёт над заснеженной тайгой. — Что за оказия? — профессор остановился. — Откуда туча? — Не знаю! — крикнул Михалыч. — Едем быстрее! Метель накрыла их у развилки. Видимость — ноль. Снег бил в лицо как картечь. Где-то слева мелькнуло окно избушки. Над ним горела лампа. — Сворачиваем туда! — крикнул Михалыч. Но профессор его не слышал — ушёл вперёд. Путешественник что-то говорил про избушку, но в такую метель легко потерять друг друга. Егерь принял решение переждать под крышей. «Буран» уже почти приблизился к заимке, как вдруг откуда-то сверху прямо на ветровое стекло упала Анима. — Нет! Нет!!! Только не туда! Уезжай сейчас же!!! — отчаянно колотила она в прозрачный поликрбонат. — Иван, прошу, только не туда! Егерь остановился. Игнорировать Аниму — глупость несусветная. — Иван Михайлович, вы меня слышите? — прорезался в шлеме голос профессора. — Я вас совсем потерял в этой кутерьме. — Стойте на месте, профессор! — ответил егерь. — Вижу ваш след. Сейчас подъеду. Эта метель вряд ли надолго. Он отвернул от избушки, вспахав снег едва ли не под самой дверью. Медленным ходом двинулся по следу «Тайги» * Услышав рев моторов, в избушке поднял голову измученный медведь. Моторы означали людей. Люди означали еду или смерть. Для шатуна это было уже неважно. Главное — что-то произойдёт. Что-то, что прекратит эту бесконечную пытку голодом и безумием. Медведь встал, потянулся. Триста пятьдесят килограммов отчаяния и ярости. Ждать осталось недолго. * Майор в метели сначала немного потерял ориентацию. Выехал прямо на избушку — темный силуэт с огоньком в снежном хаосе. Лампа горит, значит внутри люди. Самойлов толкнул дверь плечом. Петли взвизгнули — ржавый металлический скрежет, от которого заныли зубы. В нос ударила вонь — кислая, звериная, с примесью мочи и гниющего мяса. Темнота внутри казалась плотной, почти осязаемой. — Петрищев! За мной! Ввалились внутрь. Глаза не успели привыкнуть к темноте. Только смутные очертания — стол, печь, что-то большое в углу... Петрищев услышал это раньше, чем увидел — влажное, хриплое дыхание. Как будто кто-то дышал через мокрую ткань. А потом запах усилился — острый, животный страх смешался с его собственным. Во рту появился металлический привкус. — Товарищ майор, тут кто-то... Медведь ударил из темноты. Не зарычал — это Петрищев запомнил отчетливо. Просто материализовался из мрака — черная гора мышц и ярости. Воздух со свистом рассекли когти — пять грязно-жёлтых кинжалов длиной с палец. Удар пришелся в плечо. Петрищев услышал хруст — отстраненный, будто это ломали сухие ветки. Только потом пришла боль — горячая волна от плеча до кончиков пальцев. Полёт к стене. Грохот. Автомат отлетел, звякнув металлом о брёвна. Майор успел развернуться и начал стрелять. Вспышки выстрелов осветили морду зверя. Петрищев на долю секунды увидел глаза медведя — маленькие, красные, безумные. И пасть — розовую пасть с жёлтыми клыками, из которой капала пенистая слюна. Медведь взревел — звук был физически болезненным, вибрация прошла через грудную клетку. Пули попали — Петрищев видел, как дёрнулась шкура, как брызнула тёмная кровь. Но зверь не упал. Три с половиной центнера ярости обрушились на майора. Петрищев слышал, как трещит одежда под когтями — характерный звук рвущейся ткани. А потом — влажный звук разрываемой плоти. Майор закричал — высоко, почти по-женски. «Сайга» за спиной Самойлова хрустнула — Петрищев отчётливо услышал, как ломается приклад, как лопается пластик. Медведь бил лапами методично. Каждый удар сопровождался мокрым шлепком — как мясник рубит туши. Воздух наполнился запахом свежей крови — тёплым, металлическим, до одури тошнотворным. Майор все еще кричал, пытался достать пистолет. Его пальцы скользили по кобуре — кровь делала всё скользким. Наконец медведь ударил по голове. Звук был особенным — не хруст, а что-то влажное, как если наступить на гнилой арбуз. Крик оборвался. Брызнуло во все стороны — тёплые капли долетели до Петрищева, обожгли щеку. Тишина. Только хриплое дыхание медведя и капающая кровь — кап, кап, кап — мерно, как метроном. Петрищев пытался дотянуться до автомата. Нога взорвалась болью — он почувствовал, как кости трутся друг о друга. В горле поднялась желчь. Пополз по полу, оставляя мокрый след. Собственная кровь была удивительно горячей. Медведь повернулся. Петрищев почувствовал его дыхание — горячее, вонючее, с запахом полупереваренного мяса. Зверь шагнул ближе. Половицы заскрипели под весом. Ещё шаг. Петрищев нашарил автомат. Холодный металл обжёг ладонь. Дёрнул затвор — заклинило! Патрон застрял наполовину. Медведь навис над ним. Слюна капнула на лицо — горячая, липкая, пахнущая гнилью. Пасть открылась. Петрищев видел розовый язык, жёлтые клыки, чёрную глотку. Запах был невыносимым — смесь тухлятины и звериной болезни. Снаружи раздался звук мотора, потом скрежет, грохот и брань. — Миша! Ты цел?! — Цел! Рулевая погнута! — В избушке стрельба! Дверь распахнулась. Силуэт в проёме. Медведь зарычал — вибрация прошла через пол, через тело Петрищева. Выстрел. Оглушительно громкий в замкнутом пространстве. Петрищев почувствовал, как что-то горячее брызнуло ему на лицо. Кровь медведя — густая, почти чёрная. Второй выстрел. Третий. Зверь медленно повернулся. Из пасти толчками хлестала кровь — ярко-алая, пенистая. Петрищев слышал, как она булькает в горле зверя. Шаг к двери. Покачнулся. Ещё шаг. Рухнул почти прямо за дверью, навалившись на угол сруба. Удар сотряс избушку, с потолка посыпался мусор. Последний выдох — долгий, хриплый, с розовыми пузырями крови. Тишина. Петрищев лежал, глядя в потолок. В ушах была вата. Во рту стоял привкус крови, и было не разобрать — своей или медвежьей. По лицу текло что-то тёплое. В ушах звенело. Перед глазами плыли красные круги. — Миша! Сюда! Тут трёхсотый! Торопливые шаги. Свет фонарика — болезненно яркий. Чьи-то руки, осторожные, профессиональные. — Нога... сломана... майор... — Молчи. Сейчас перевяжем. Укол. Благословенная прохлада обезболивающего. Боль отступала медленно, нехотя. Темнота подкрадывалась с краёв зрения. Последнее, что запомнил Петрищев — запах. Кровь, порох, звериная вонь и что-то ещё. Запах смерти. Он теперь точно знал, как пахнет мантия Мрачного Жнеца... Михалыч проверил пульс у майора. Тишина. Грудная клетка провалена, голова размозжена и вывернута под неестественным углом. — Миша, он труп. — Знаю. Помоги с сержантом. Перетащили Петрищева к печке. Обезболивающее подействовало, и доктор начал резать одежду, чтобы аккуратно наложить шину. Из порванной штанины торчали обломки кости. — Товарищ егерь... — прошептал сержант, придя в себя. — Майор... он хотел... — Догадываюсь. — Откуда? — Неважно. Ты жив — это главное. — Шприц... у него шприц... фентанил… Он хотел… вас… Михалыч обыскал труп. В нагрудном кармане — шприц. В боковом — пакетик с белым порошком. «Улики». Трогать пока не стал. — С-сука, — выдохнул егерь. Метель стихла так же внезапно, как началась. В дверях появился профессор. — Господи! Что здесь произошло?! — Медведь-шатун, — коротко ответил доктор. — Майор мёртв, сержант ранен. И наш снегоход тоже мертв — мы на камень налетели. — Но как... откуда медведь зимой... — Потом, профессор. Сейчас надо вызвать помощь. Михалыч достал рацию. — Всем, всем, всем, кто меня слышит! Говорит егерь Васильцев. Нужна эвакуация. Северная заимка. Срочно. Двухсотый и тяжелый трехсотый… Нет, не я! Майор Самойлов мёртв. Медведь-шатун. Да, я серьёзно!!! Пока ждали, сидели молча. Петрищев впал в забытье — промедол подействовал. Труп майора накрыли брезентом. Медведя не трогали. — Знаете, — сказал профессор. — Я думал, мы едем в будущее. К порталу, к другим мирам. А приехали в прошлое: к медведю, крови и смерти. — Одно другому не мешает, — ответил Михалыч. — В смысле? — В смысле, что будущее не отменяет прошлого. Медведи остаются медведями. Люди — людьми. Со всем дерьмом, которое в них есть. — Пессимизм? — Реализм, профессор. Чистый, как фентанил в кармане этого… майора. В воздухе над тайгой 14 января, 13:15. Генерал смотрел в иллюминатор вертолета Ми-8. Они уже давно нарезали круги над тайгой. Искали майора. Скалолаз поднял тревогу слишком поздно: на вокзале снова обнаружились непонятные «геологи», и требовалось за ними проследить. Рудольф же оставался на хуторе присматривая за избой профессора. Конечно майору поставили маячок на снегоход, но он умудрился его найти, демонтировать и засунуть в кучу веток, прикрытых брезентом. В общем — провал был сокрушительный и фееричный. Внизу проплывала заснеженная тайга — бесконечная, равнодушная, сказочно-прекрасная. — Товарищ Густав, — полковник Мельников из областного управления по борьбе с экстремизмом наклонился к нему. — Напомните, какая там у вас секта? — Информация о секте не подтвердилась, полковник, — ответил Густав. — А вот медведь подтвердился. — В смысле? — Медведь-шатун только что убил майора Самойлова. По крайней мере, так сообщил местный егерь. Мельников нахмурился. Ему сорок пять, всю жизнь в органах, а родители работали еще в КГБ. Таких словом не проймёшь. — Мы вылетели по сообщению о деструктивной секте. И теперь вы говорите — медведь? — Медведь — это следствие. Причина глубже. — И в чём причина? Густав достал планшет, показал видео Степана Кузьмича. Трехметровые фигуры у берлоги. Мерцание воздуха. Мельников смотрел молча. Потом спросил: — Фейк? — Хотелось бы. — Но вы думаете — нет? — Я думаю, что майор Самойлов не случайно оказался в той избушке. И медведь там тоже не случайно. — Намекаете, что эти... — Мельников показал на экран, — организовали убийство? — Я ничего не намекаю. Я расследую. В салоне сидели шестеро бойцов СОБР. Молодые, подтянутые, с автоматами. Смотрели в окна с видом людей, которых в очередной раз послали неизвестно куда неизвестно зачем. Еще врач и биолог с неизменным детектором ДНК. — Прибываем! — крикнул пилот. Внизу показалась Северная заимка. Рядом — два снегохода, группа людей. Северная заимка. 13:30 Вертолёт сел на поляне в ста метрах от избушки. Снег взвился тучей, заставив всех отвернуться. Первыми выскочили собровцы — по инструкции, веером, оружие наготове, контроль территории. Осмотрелись. Тайга. Снег. Труп медведя у избушки. Больше ничего опасного. — Чисто! — крикнул старший. Густав вышел неспешно. Сначала лично допрашивал Петрищева на носилках. Состояние раненого требовало немедленной госпитализации. Парень рассказал всё: про задание, про «улики», про шприц. Биолог тут же занялся сбором проб. Мельников что-то спросил у Густава. Тот кивнул. Четверо собровцев занесли раненого в кабину, и вертолет взял курс на Тобольск. Потом генерал подошёл к Михалычу. — Иван Михалыч, доложите обстановку! Егерь отвёл его в сторону, подальше от остальных. — Товарищ… э-э… — Густав. — Товарищ Густав, тут не всё просто. — Я слушаю. — Майор вызвал меня на дуэль. Еще в декабре. Из-за женщины. Густав поднял брови, хотя прекрасно знал эту историю. — Дуэль? В двадцать первом веке? — Он воевал в Чечне. Возможно набрался своих понятий о чести. Так получилось, что встретились сегодня. Но приехал он не для честного поединка. Михалыч достал пакет, протянул генералу. — Это что? — Я слышал краем уха разговор с сержантом. Это тот самый шприц с фентанилом. И пакетик — для подброса. Всё было в карманах майора. Этот Петрищев, надеюсь, рассказал все, как есть. Майор хотел взять «с поличным» или убить при сопротивлении. Густав взял пакет, изучил содержимое. — Свидетели «вызова» есть? — Доктор всё слышал. Мы ехали вместе. — Позовите его. Доктор подошёл, нервно поправляя очки. — Что вам известно про какую-то «дуэль»? Передайте разговор максимально близко. — Да, товарищ... — Густав. — Тот самый значит, — вздохнул врач, припоминая новогоднюю беседу. — Петрищев, когда мы его перевязывали, бредил. Говорил, что майор обманул его, подсунул наркотики для подброса. И ещё... майор планировал подставить парня под пули, если начнется перестрелка. — То есть майор приехал убивать? Это я понял. Так что про «дуэль»? Ответьте на вопрос. Доктор вздохнул и, по профессиональной памяти, передал разговор у портала 21 декабря. Густав внимательно выслушал и некоторое время потом молчал, глядя на избушку. — А медведь? — спросил наконец он. — А медведь — это... — Михалыч развел руками. — Судьба? Случайность? Не знаю. Но если бы не он, лежал бы я сейчас там… вместо него. С передозом фентанила. — Или с пулями в спине, — добавил доктор. Подошёл Мельников. — Товарищ Густав, осмотрели место происшествия. Картина ясная — медведь напал, майор отстреливался, не справился. Но есть странности. — Какие? — Медведь был заперт в избушке. Не наглухо, но дверь была прикрыта снаружи. Как он туда попал? — Шатуны ищут укрытие, — сказал Михалыч. — Мог зайти, а ветром дверь прикрыло. И засов на петли упал. — Возможно, — Мельников явно не был убеждён. — И ещё эта метель. Местные синоптики говорят — ничего подобного не прогнозировалось. — Природа непредсказуема, — философски заметил Густав. — Особенно в тайге. Полковник хотел что-то возразить, но генерал сделал знак — потом. К ним подошёл профессор. — Господа офицеры, можно мне уехать? Я... я не выношу вида крови. — Вы свидетель, — сказал Мельников. — Придется дать показания. — Но я ничего не видел! Только слышал выстрелы! — И этого достаточно. Что вы вообще здесь делали? — Изучал магнитные аномалии. В километре отсюда странные показания приборов. Мельников и Густав переглянулись. — Покажете? У закрывшегося портала. 14:00 Шли пешком — профессор, Густав, Мельников и двое собровцев. Михалыч вызвался проводить. Миновали замерзшее озерцо и вышли на ровное место. — Вот здесь, — профессор показал на поляну между трёх огромных кедров. Густав достал свой телефон, включил компас. Стрелка крутилась как сумасшедшая. — Любопытно, — пробормотал он. — Что думаете, товарищ генерал? — спросил Мельников. — Думаю, что здесь что-то есть. Или было. Но сейчас у нас другая проблема — два трупа и раненый сержант. — Предлагаете закрыть тему? — Предлагаю расставить приоритеты. Майор мёртв. Убит медведем. Сержант ранен, и тоже медведем. Это факты. Всё остальное — домыслы. Мельников понизил голос: — А то, что рассказал егерь? Про дуэль, наркотики? — А что он рассказал? — Густав посмотрел ему в глаза. — Я ничего такого не слышал. Слышал только, что майор героически погиб, защищая подчиненного от медведя. — Но шприц... — Какой шприц? — Густав достал пакет, размахнулся и забросил его далеко в лес. — Не вижу никакого шприца. Мельников присвистнул. — Вы покрываете егеря? — Я покрываю правду, полковник. Мы летели остановить вооруженного майора, который слетел с катушек, нарушил приказ и поставил под угрозу операцию государственной важности. Из-за своих личных амбиций! Майор Самойлов был хорошим солдатом. Воевал, имеет награды. Но после Кавказа... сломался. Бывает. Зачем чернить память? Пусть останется героем. — А справедливость? — Справедливость в том, что тот, кто пришел убивать, сам был убит. Не человеком — зверем. Высший суд, если хотите. Они помолчали. — А эти? — Мельников показал на планшет с видео. — Трехметровые? — А что они? Есть доказательства их причастности? — Нет, но... — Вот именно. Нет. И не будет. Потому что их официально не существует. — Но они есть! — Много чего есть, полковник. НЛО есть, йети есть, чупакабра есть. Но в отчетах их нет и не будет. Объяснить почему? Мельников вздохнул и покачал головой. * Когда вернулся вертолет, к Густаву неожиданно подошел биолог — Петр Синельников. Был он гражданским специалистом, но генерал все хотел склонить его к ношению погон. Парень пока держался. — Товарищ Густав, срочно и конфиденциально, — громко заговорил он, наклонившись к уху начальника. — Что такое? — Вот… В руку генерала легла SD-карточка памяти. — Что это? — Там фотоловушка была. Видимо егерь поставил. Я заменил карточку на резервную из запасов. — Смотрел? — Краем глаза. Потому и принес. — Потом гляну. — Лучше сейчас, товарищ Густав. Генерал тяжело посмотрел на биолога, но тот не отвел глаз. Густав вставил карточку в смартфон и защелкал фотографиями. — Копию, надеюсь, хватило ума не делать? — генерал говорил громко ровно настолько, чтобы перекричать шум турбин. — Так точно… — Дебил… майор… Какого … полез сюда?! Но почему кругом одни дебилы?! Петр, вот ты мне скажи... — взревел генерал. — Одни дебилы!!! Фотографии на экране напоминали не то картину Шишкина «Утро в сосновом бору», не то авангардную «Три медведя после пьянки»: две медведеподобные махины в белых комбезах везут третьего, видимо перебравшего… Картинка сложилась. «Рыжая кошка» все просчитала заранее. Если бы никто в этот день не полез в избушку, то шатуна бы просто тихо ликвидировали: сам издох от голода. Еще метель эта странная… Значит она допускала, что майор пойдет ва-банк, и подстраховалась. Сто пудов, «прочитала» Самойлова еще тогда, в лесу, в декабре. И на Новый год аккуратно намекнула ему, Густаву, чтобы укоротил ретивого «агента». А он, генерал, понадеялся на дисциплинированность офицера. Офицера, которому место давно было в психушке. И теперь он, Густав, в этой истории выглядел не очень красиво. Надо было срочно думать, как исправлять ситуацию. Флешку он показывать никому не собирался. Возвращение. 15:00 У вертолёта грузили тела. Медведя затащили в сетке — триста пятьдесят килограммов мертвого веса. Заканчивали составление протокола осмотра места происшествия. — На экспертизу? — спросил Мельников. — Да. И потом на кремацию, — ответил Густав. — Эпидемиологическая опасность. Шатун мог быть бешеным. — Но это же улика! — Улика чего? Что медведи зимой опасны? Это и так известно. Михалыч подошел к генералу. — Спасибо. — За что? — За понимание. Густав пожал плечами. — Я вот пока ничего не понимаю, Иван Михалыч. Но знаю одно — вы хороший человек. А майор... майор был сложный человек. И сделал свой выбор. — Всё равно спасибо. — Идите домой. И больше... старайтесь не попадать в такие истории. А то может и не повезти в следующий раз. — Постараюсь. — И ещё, Иван Михалыч... — Да? — Та женщина, из-за которой вышел спор. Она... местная? Михалыч помолчал. — Вы же разговаривали с ней на Новый год, — егерь опустил голову, но тут же вскинул взгляд обратно.— Она моя жена, товарищ Густав. Остальное... неважно. Извините. — Вот как? — Густав по-отечески улыбнулся уголками рта. — Понятно. Счастья вам. * Вертолёт поднялся. Генерал смотрел вниз, на уменьшающуюся поляну. Мельников сел рядом. — Товарищ Густав, вы же понимаете, что это только начало? — Чего? — Контакта. Они же явно не… отсюда. — Допустим. И что вы предлагаете? — Доложить наверх. В ФСБ, в Генштаб… Генерал внутренне усмехнулся. Сам-то он как раз и представлял ФСБ. — И что мы доложим? Что видели размытое видео с большими людьми? Что компас сошел с ума в тайге? Что медведь оказался в избушке? Нас же засмеют. — Но мы обязаны... — Мы обязаны защищать граждан России, полковник. И мы защищаем. От реальных угроз. А эти... кто бы они ни были... угрозы не представляют. Пока. — А если представят? — Тогда и будем решать. А сейчас у нас трупы, раненый сержант и куча бумажной работы. * Возле заимки наступила тишина. Та особенная таёжная тишина, когда слышно, как снег осыпается с ветвей. Михалыч сидел возле своего снегохода, разбирая двигатель. Мороз сильно спал, стало полегче. Руки работали автоматически — за много лет в тайге научился чинить технику подручными средствами. — Насколько всё плохо? — доктор подошёл с термосом. Чай остыл, но всё лучше, чем ничего. — Приводной вал погнут, но не критично. Выправлю. Хуже с лыжей — трещина. Но доедем. Медленно, осторожно, но доедем. Профессор сидел на бревне неподалёку, уставившись в одну точку. Шок от увиденного ещё не прошёл. — Профессор, — позвал Михалыч. — Помогите-ка. — Что? А, да, конечно. Старик подошел, взял ключ дрожащими руками. — Держите вот здесь, пока я буду выправлять. Работа — лучшее лекарство от потрясений. Через полчаса профессор уже не дрожал, даже начал давать советы. — А если подложить вот эту ветку под лыжу? Как шину? — Мысль хорошая, — одобрил Михалыч. Притащили прямую сосновую ветку, примотали проволокой. Кустарно, но для дороги домой сойдёт. Северная заимка 16:00 Михалыч завёл двигатель. Тот застучал, закашлял, но работает. — Поедет? — с сомнением спросил доктор. — Должен. Только медленно. И профессор впереди пусть едет — у него снегоход целый. — А если сломаемся окончательно? — Тогда пешком. Двенадцать километров до трассы, а там уж трелевочники ходят… иногда. Начали собираться. Профессор грузил свою аппаратуру, бормоча что-то о потерянных данных. И тут из леса вышел Мил. Без скафандра. Только небольшой кофр в руках. Просто вышел, как будто так и надо. Три метра роста, белый комбинезон, никакого оружия. Доктор вскрикнул и зашарил руками в поисках карабина. — Спокойно, — Михалыч придержал его руку. — Это... знакомый. Мил подошёл ближе, кивнул. — Проблемы с транспортом? — голос низкий, с рычащими нотками. — Немного. — Могу помочь. Мил подошёл к снегоходу, осмотрел повреждения. Достал из кофра что-то похожее на пистолет с толстым стволом. — Что это? — спросил профессор, забыв о страхе. Учёный в нём пересилил. — Молекулярный сварщик. Не подходите близко — радиация. Вам и так хватит. Тонкий луч ударил в погнутый приводной вал. Металл задымился, потёк, начал выпрямляться. — Невероятно! — выдохнул профессор. — Локальная реструктуризация кристаллической решётки! — Примерно так, — согласился Мил. Минута работы — и вал стал как новый. Ещё минута — трещина на лыже исчезла. — Спасибо, — сказал Михалыч. — Командир передавала тебе радоваться от чистого сердца. И еще просила сказать, что долг чести погашен полностью. Ты пришел без камня за пазухой и собирался драться по уговору. Твой враг показал, что чести он недостоин. — Передайте... что я благодарен. За всё. Великан наклонился к егерю и отключил синтезатор речи. — Сэодна мы пры-ынсли в жртву со-ородича… У-у-э-эх!— он пошевелил челюстями с огромными клыками и включил синтезатор снова. — Жизнь отдана за жизнь. Безумный твой сородич и безумный сородич наш пролили обоюдно кровь. Будь достоин такой жертвы! Не посрами себя и нас. — Благодарю за искренность, Мил, — ответил егерь, положив руку на сердце. Он надеялся, что великан не заметит, как у него дрожат колени, но Мил лишь кивнул и ушёл обратно в лес. Растворился между деревьями, несмотря на свой рост. Доктор и профессор смотрели вслед с одинаковыми выражениями лиц. — Это был... — Не был, — отрезал Михалыч. — Ничего не было. Снегоход сам починился. Металлическая усталость прошла от мороза. Бывает. — Но мы же видели! — Что видели? Высокого человека в маскхалате? Мало ли кто по лесу ходит. Профессор открыл было рот, но доктор пнул его по ноге. — Иван Михалыч прав. Ничего особенного не было. 16:30. В пути Ехали медленно. Профессор впереди, Михалыч с доктором следом. Снегоход работал идеально — едва ли не лучше, чем до поломки. — Вань, — сказал доктор через час пути. — Можно вопрос? — Валяй. — Твоя Тара... она ведь одна из них? Михалыч долго молчал. — Она — их командир. И моя жена. — Думаешь, генерал будет молчать? Почему? — Потому что умный. Понимает — некоторые вещи лучше не трогать. 18:30, Северная заимка В покинутую всеми избушку неслышной походкой вошла маленькая фигурка, облаченная в скафандр. Бор-Бор открыл забрало и принюхался. Поморщился и пискляво чихнул. Закрыл забрало обратно: миазмы вокруг витали такие, что чувствительный нос разумного грызуна просто щипало. Технически он пришел устранять следы. Практически — искал ответы. Инженер отключил логику и прислушался к ощущениям. Вокруг тяжкой пеленой висело ощущение боли, смерти и отчаяния. Но вот откуда-то из угла, в котором валялись какие-то рваные ошметки, донеслись нотки надежды. Надежды слабенькой, но до конца не утраченной. Бор-Бор прыгнул в угол и присмотрелся внимательнее. Внешне ничего примечательного не было. Инженер активировал молекулярные «перчатки» и начал аккуратно разгребать кучку еще не смерзшихся отходов. Наконец он нашел тот предмет, который «фонил» необычными эмоциями. Из смятой, разорванной и забрызганной кровью коробочки на его ладонь упала погнутый кусочек металла с непонятно как державшимся на нем минералом. Бор-Бор отсканировал. Углерод, кристаллическая решётка, примеси азота. Красиво, но примитивно. Однако Тара просила принести все необычное, что останется после людей. Инженер убрал вещицу в контейнер и пошел смотреть избушку далее, но больше ничего интересного не нашел. Около полуночи. Москва. Кабинет Густава Генерал диктовал секретарше: — Четырнадцатого января сего года майор полиции Самойлов и сержант Петрищев выехали для проверки сообщения о браконьерстве. Из-за внезапного ухудшения погоды укрылись в охотничьей избушке, где подверглись нападению медведя-шатуна. Майор Самойлов погиб, защищая подчинённого. Сержант Петрищев получил тяжёлые ранения, эвакуирован, прогноз благоприятный. Медведь уничтожен прибывшими гражданскими. Рекомендую представить майора Самойлова к ордену Мужества посмертно, сержанта Петрищева — к медали «За отвагу». — Всё? — Добавьте: особое мнение. Считаю необходимым усилить контроль за ситуацией в тайге Кромского района. Участились сообщения о странных явлениях. Требуется дополнительное финансирование на организацию постоянного наблюдательного поста. — Записано. — И прямо сейчас продлите еще на месяц командировку в Кромск Рудольфу и Скалолазу. — Легенда? — Все та же: охотник и лесной инспектор. Проинструктирую лично. Предварительно: не лютовать, но с хутора глаз не спускать! — Принято. Когда секретарша ушла, Густав открыл сейф. Папка «Кромск. Особые происшествия» пополнилась новыми документами. Но не всеми. Пакет с наркотиками он выбросил. Историю о дуэли не записал. Фото и видео с великанами спрятал на личной флешке. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. По крайней мере, какое-то время. Он достал бутылку коньяка, налил немного. Выпил за упокой души майора Самойлова. Плохой человек? Хороший? Кто знает. Война всех меняет. Кого-то ломает, кого-то закаляет. Майора она сломала, и сегодня он пришёл в тайгу с черной душой и злым умыслом. Тайга ответила. Медведем или пришельцами — уже неважно. Важен был лишь справедливый финал, пусть и в облике зверя. И корректная отчетность, конечно. На телефон упало сообщение. Генерал открыл и просветлел лицом. Прошло неполных две недели с момента, когда умирающей девочке, ровеснице Машеньки, ввели загадочный препарат. Налицо были ранние признаки приближающейся ремиссии, хотя болящую уже негласно вычеркнули из списка живых. Тара играла честно. Густав перевел взгляд на фотографию дочери. Маша улыбалась с больничной койки – бледная, но живая. Завтра надо дать указания начать терапию дочери. Тянуть более не имело смысла: чудо-лекарство работало. Медленно, но работало. Долг. Проклятое слово, вызывающее оскомину. Он должен Таре жизнь дочери. И должен Родине безопасность. Генерал перечитывал отчет в третий раз. Всё сходилось. Слишком хорошо сходилось. «Медведь в избушке. Метель из ниоткуда. Майор, который случайно свернул именно туда.» Густав вывел на экран кадр с фотоловушки. Два медведеподобных гиганта тащат третьего. «Обычного» медведя, понял теперь генерал. Шатуна. Он мог начать расследование. Вскрыть всю цепочку. Но тогда что? Арестовать тех, кто спас его дочь? Их арестовать непросто! Объяснять начальству про пришельцев? И самое главное — ради чего? Ради Самойлова, который шёл убивать? Профессиональная работа. Никаких следов, кроме этой случайной фотоловушки. ДНК на этот раз не обнаружили. Если бы не биолог Синельников… Но дело даже не в следах. Дело в самом факте. Они организовали убийство. Пусть руками медведя, пусть убили человека, который сам шёл убивать – но организовали. «Они защищались, — подумал Густав. — Превентивно, жёстко, но защищались. Как поступил бы я на их месте?» Ответ он знал. И это знание не давало покоя. Решение было очевидно: сделал бы то же самое, но грязнее. Подстроенная авария, передозировка, «несчастный случай» на охоте. Спецслужбы умеют решать вопросы. Разница в том, что Тара дала майору шанс. Он мог не войти в ту избушку. Мог развернуться, услышав медвежий запах. Мог... Но не стал. Ослеплённый яростью, пьяный от предвкушения мести, он вошёл в чертоги собственной смерти. «Поэтично», – подумал Густав. – «Эти ребята даже в грязной работе не чураются поэзии...» Он запечатал флешку в конверт, положил в личный сейф. Когда-нибудь, лет через двадцать, историки найдут. Удивятся. А пока... Пока у него есть дочь, которая должна выздороветь. Есть страна, которую надо защитить. И есть странные союзники, которые пока что делают больше добра, чем зла. Баланс хрупкий. Но мир и стоит на хрупком балансе между хаосом и порядком, между правдой и необходимой ложью. «Это равновесие между силой разрушения и волшебством творения» — вспомнил генерал фразу из мультфильма, который на Новый год смотрели с дочкой. Старую анимационную сказку, единственный мультфильм, показанный на заседании Генеральной Ассмблеи ООН, фильм, из которого потом вырос «Аватар», они смотрели через полдня после разговора с Тарой. И дочка поняла — папа нашел способ спасти ей жизнь. Не может об этом рассказать прямо (он вообще молчит о работе), но нашел! И тихая детская радость была для Густава самой высокой наградой. База прогрессоров. 15 января по земному времени. — Медведь мертв, майор мертв, — доложил Мил. — Спутник майора выжил, но ранен. Егерь цел. Тара кивнула. — Благодарствую, Мил! Супруге поклон. — Это было жестоко, командир. — Да. Но все другие варианты были бы хуже. Майор убил бы Ивана и Петрищева. Потом пришёл бы за мной. Пришлось бы убить его в открытую. И навлечь беду на всех: его начальники знали, куда и зачем он собрался. Сейчас сделают вид, что это самоуправство. У людей это нормально. — А так лучше? — Так погиб только тот, кто собрался подло убивать. Погиб от лап зверя, которому всё равно не жить. Это... минимальное зло. — В твоей логике, командир. — В логике выживания, Мил. Иногда приходится выбирать не между добром и злом, а между большим и меньшим злом. Ты не новичок. Сам все понимаешь. Почему такие вопросы? — Хочу убедиться, что ты не сомневаешься, командир. — Не дождешься, Мил, — «кошка» расплылась в ухмылке, оскалившись. Великан кивнул и хотел выйти, но в дверях столкнулся с Бор-Бором. Пропустил инженера в комнату. — Командир, вот все, что удалось найти, — он выложил контейнер с кольцом, уже отмытым от грязи и крови.. Тара задумчиво осмотрела находку. Бриллиант играл в свете лампы — холодный, совершенный, мёртвый. Мил так и остался стоять в дверях, тоже глядя на стол. — Что это, командир? — тихо спросил Бор-Бор. — Символ. Земляне дарят такое в знак вечной любви, — задумчиво ответила Тара. — Вечной? — приоткрыл рот Бор-Бор, что означало немалое удивление. — Но этот человек мёртв. Если бы не медведь, тоже прожил бы недолго. — Вот именно. Парадокс их культуры — клянутся в вечном, будучи бренными. — Что будем делать с трофеем? — пожал плечами инженер. — Уничтожить? — Мил, хорошо, что ты не ушел,— Тара щелкнула выпущенными когтями. — У землян есть архетип — «фея-крестная». Слышал про такое? — Было дело, — осклабился Мил. — Кому ты решила стать феей, командир? Тара протянула кольцо Бор-Бору. — Исправь форму кольца, чтобы идеально садилось на… на клык Мила например. Мил ошарашено уставился на Тару. Та рассмеялась. — Мил, потом бери жену и отнесите его к медведю. — К какому медведю? — К тому, первому. Которого вы разбудили. Оставь возле берлоги. — Зачем? — удивился Мил. — Когда-нибудь он научится ценить красивые камни. Или его потомки научатся. И найдут. Будут гадать — откуда? И придумают легенду о том, как небо плакало алмазными слезами, когда родился первый разумный медведь. Пусть он найдет странный предмет. Понюхает, попробует на зуб. Внушите ему, что надо сохранить находку. Или закопать в дальнем углу берлоги. Через триста лет археологи новой медвежьей цивилизации найдут древний артефакт и будут ломать головы над загадкой «Берложного бриллианта». — Триста лет, командир? — ошарашенно спросил Мил. — Да. Как «фея» даю санкцию на использование нейростимуляторов первой группы, наноботов-протекторов третьего класса и дополнительного пищевого концентрата на выход из спячки. Обеспечите ему регенерацию и защиту от паразитов. — Проживет лет на пять меньше, — вставил Мил. — Зато проживет с меньшим риском… Странно! Я только что сильно превысила свои полномочия, но мой «палач-хранитель» молчит. И почему-то молчал у Мил-Ра, когда она совсем перешла грань. Коллапс должен был случиться когда она только пыталась пробудить местного. Бор-Бор, ты ничем не хочешь со мной поделиться? — Чуть позже, командир, — потупил глаза гениальный математик. — Пока еще не совсем уверен. — Добро, — «кошка» обвела их взглядом. — На сегодня все свободны. Мил и Бор-Бор вышли. Тара осталась одна. Открыла электронное досье на майора. На заглавной странице была фотография — Самойлов в форме, молодой, с наградами, улыбается. На обороте дата и место: «Грозный, 2001». Она некоторое время рассматривала выражение глаз майора, после чего, помедлив, дала команду удалить документы. * Наступила ночь, но Тара не спала. Сидела около купола лаборатории, попивала сок и смотрела на звезды. Созвездия здесь были чужими. Не такими, как на родине, и не такими, как на далекой Земле. Это была вспомогательная база. Основная располагалась ближе к экватору, но там климат был такой, что лишний раз наружу вылезать не хотелось. Анимус материализовался рядом. Вид имел молчаливый и понимающий. — Не начинай, – сказала она. — Я молчу. — Громче всех кричит твоё молчание. Помолчали вместе. — Я чувствовала, — сказала Тара. — Когда медведь... Чувствовала через Аниму. Его последние мысли. — И? — Он был благодарен. Представляешь? — ее голос предательски дрогнул. — Благодарен за то, что всё заканчивается. Шатун — это ведь не только голод. Это безумие. Осознание того, что ты больше никогда не будешь прежним. — Как майор после войны? — Да. Только медведь не выбирал становиться шатуном, — Тара отпила из бокала. — А майор... майор сам выкормил свою тьму. За годы. — Это оправдание? Тара покачала головой. — Оправданий такому нет. Есть последствия. Майор мёртв. Медведь мёртв. Сержант искалечен, причем не только физически. А другой медведь... он проснулся. Начал путь длиною в миллионы лет. — Справедливый обмен? — Не берусь судить. Я просто... просто трудно быть богом. Решать, кто живёт, кто умирает, кто получает шанс на будущее. — Медведя разбудила не ты. — Я старший начальник. Ответственность на мне. — Ты продолжишь? — Продолжу. Потому что если не я — то кто? «Густавы» со своими играми? «Майоры» со своими амбициями? Или просто слепой случай? — А Иван? Тара улыбнулась — впервые за день. — Иван — это лучик света. Единственное, что удерживает меня от превращения в то, чем я кажусь Густаву — всезнающую, всемогущую манипуляторшу… убийцу в конфетной обертке... — Ты преувеличиваешь. — Нет. Я трезво оцениваю. Власть развращает, Анимус. Даже такая странная власть, как у нас. И единственное противоядие — любовь. Для меня — к конкретному человеку. Не к человечеству в целом, а к одному старому, уставшему егерю с железкой вместо ноги и добрым сердцем. Анимус кивнул и растворился. Тара осталась одна. Достала блокнот, написала: «Отчёт о происшествии №10.» Добавила краткое описание. В конце проставила выводы: «Результат: ожидаемый. Потери: допустимые. Этическая оценка: « Долго смотрела на последнюю строчку. Потом дописала: «Неприменима.»