Часть 6

— Не представишь нам своего спутника? — Лидия забавно пыталась строить глазки абсолютно невозмутимому Харумасе. — Мы впервые видим тебя в такой... интересной компании. — Конечно. — Я улыбнулась, хотя эту улыбку только слепой мог бы принять за искреннюю. Уголки губ дрожали от напряжения. — Асаба Харумаса.       Я намеренно не стала упоминать о Секции, чтобы не поставить его в неловкое положение, но он, видимо, был другого мнения. — Агент Секции 6, — он обворожительно улыбнулся, взгляд его золотистых глаз казался беззаботным, но я-то знала — он уже успел просканировать и оценить каждую из моих «подруг», включая саму Эмилию. — Польщен встретиться с вами, дамы.       «Дамы» замерли в легком ступоре. Я начала невольно постукивать пальцем по дну бокала, а затем одернула себя, поймав на странном, едком чувстве. Неужели я... ревную? К этим трем фуриям? Да, черт возьми, ревную. Я окинула их таким ледяным взглядом, что даже обычно невозмутимая Сэла поперхнулась своим вином. Фирменный взгляд Лиамов — он никогда не подводил. — Вот как, — Эмилия улыбнулась, но ее глаза сузились с профессиональным интересом. — Вы прибыли сюда как гость или...?       Харумаса, видимо, мгновенно прочитал всю невысказанную динамику между нами и, невинно улыбнувшись, мягко положил мне руку на талию. Его пальцы легли точно на мою талию, и от этого прикосновения по всему телу пробежали мурашки. Он притянул меня ближе к себе, так что мое плечо уперлось в его твердый бок. — Как спутник моей Эйлин, — произнес он четко и ясно. «Ведьмы» застыли с открытыми ртами, а у Эмилии буквально загорелись глаза. — Прошу прощения, если поставил вас в неловкое положение, не был уверен, что смогу приехать. Поздравляю вас с днем рождения. — Спасибо, — Эмилия очаровательно улыбнулась, а у меня по спине пробежал холодный пот.       Меня ждет допрос. С пристрастием. И на этот раз даже Харумаса не спасет — он лишь подлил масла в огонь. — Если моя подруга счастлива, то и я тоже, — Эмилия улыбнулась еще более ослепительно, и мне захотелось дать стрекача. НЕМЕДЛЕННО. — Как вы познакомились?       Я перевела взгляд на улыбающегося Асабу. Его глаза блестели азартом и игривостью. Кажется, кто-то уже перебрал с вином и завтра будет жалеть о сказанном... Хотя сейчас можно было просто наслаждаться моментом. — О, мы познакомились на одном приеме, — он улыбался Эмилии ничуть не менее очаровательно. — Нас объединяло страстное желание...       На этой многозначительной паузе, которую он явно затянул специально, в моей голове всплыли только две картинки: как мы шепотом обсуждаем план побега через окно и карнизы, и вторая... где он нависает надо мной в полумраке его квартиры, его губы прижимаются к моим, а его бедра продолжают неторопливое, сводящее с ума движение.       Видимо, мой покрасневший вид и учащенное дыхание только добавили масла в огонь, потому что улыбка на его лице стала еще шире, когда он заметил мой румянец. — ...потанцевать.       Провались оно все пропадом. Помогите. Его интонация — томная, с легкой хрипотцой — сделала все еще хуже. Теперь даже Эмилия смотрела на меня с таким неподдельным интересом, что пыток и допроса с пристрастием было точно не избежать. Его пальцы слегка сжали мою талию, словно напоминая: «Игра только начинается».       Пришлось изобразить блаженную улыбку и просто отпустить ситуацию. Зачем переживать? После неизбежного допроса от Эмилии от меня отстанут надолго. Можно будет наконец вдохнуть полной грудью без этих вечных расспросов. — Правда? Ой, как интересно! — Эмилия притворно надула губы, но в глазах плясали веселые чертики. — А вот нам она ничего не рассказывала! Эх, могла бы и подруге посвятить в такие важные новости. — Ну что ты, — я мило улыбнулась, чувствуя, как мышцы лица застывают в этой маске. — Я собиралась, но тут свалилось такое... неожиданное счастье.       Делаю вид, что не заметила легкое постукивающее движение его тонкого пальца на моей талии — ритмичное, настойчивое, словно он отбивает какой-то тайный код прямо на моей коже. — Понимаю, — она улыбнулась, снова оценивающе окинув Харумасу взглядом. — Садитесь на диван, там будет куда удобнее общаться. — Благодарю за заботу, — Харумаса ответил быстрее меня, его рука уже мягко направляла меня к глубокому дивану у стены, скрытому в уютном полумраке. — Какое... уединенное место.       Он сел с изящной небрежностью, а затем ловко усадил меня к себе на колени, будто мы делали это всю жизнь. Его пальцы тут же скользнули в боковой вырез моего платья, коснувшись обнаженной кожи бедра. Легкое, почти невесомое поглаживание вызвало мурашки по всему телу. Попытаться возмутиться? Только на смех себя подниму перед всей этой компанией. Лучше подыграть. Моя рука сама легла ему на шею, пальцы впутались в короткие волосы у затылка, а затем я облокотилась о его грудь, прижимаясь ближе и чувствуя, как учащенно бьется его сердце под тонкой тканью рубашки.       С тихой, почти хищной радостью я наблюдала, как темнеют его глаза, превращая золотистые радужки в узкие ободки. Как сжимаются его пальцы на моем бедре и талии — уже не нежно, а с выраженным напряжением. Как он резко сглатывает, и кадык плавно скользит вверх-вниз.       Черт. Он тоже не так спокоен, как пытается казаться.       «Ведьмы» захихикали, демонстративно отведя взгляд. Они снова принялись рассматривать гостей и молчаливо поддерживать Эмилию, к которой то и дело подходили поздравители. Кто-то — искренне сияя, кто-то — с заученной улыбкой. Меня от этого карнавала фальши и анализа гостей качественно отвлекал Харумаса — его большой палец продолжал рисовать невидимые узоры на внутренней стороне бедра, каждый круг все ближе подбираясь к запретной территории.       Изредка на нас бросали взгляды другие гости, но тут же отводили глаза, притворно увлеченные беседами. Конечно, по местным раскрепощенным нравам, мы были просто милой парочкой. Уверена, на фоне некоторых пар мы выглядели скромно — где-то в углу уже вовсю целовались, а чья-то рука скрывалась под юбкой.       Его губы коснулись моей щеки, шепот был горячим и влажным: «Нравится, как они на нас смотрят?» Пальцы слегка сжали бедро. «Словно ждут, когда мы начнем снимать с друг друга одежду прямо здесь.»       Я лишь прижалась ближе, позволив тихому смеху превратиться в приглушенный стон, когда его зубы легонько задели мочку уха. Пришлось напомнить и себе, и ему о том, где мы находимся — шепотом, губами, едва касаясь его виска: «Люди смотрят...» — но в потемневших золотых глазах читалась лишь безрассудная игривость, которая постепенно передавалась и мне, разливаясь по венам теплой волной.       Он подмигнул мне спустя какое-то время — быстрый, заговорщицкий жест, — а затем ловко поднял меня на ноги и встал сам, отпуская так неохотно, что его пальцы скользнули по моей талии с ощутимым сопротивлением. — Прошу прощения, дамы, но нам пора, — он ослепительно улыбнулся, но в его поклоне чувствовалась легкая торопливость. — Был бесконечно счастлив познакомиться.       Пока «ведьмы» не успели возразить или придумать что-то внятнее привычных пустых любезностей и затянутых прощаний, Харумаса уже ловко потащил меня в сторону выхода.       Его рука крепко сжимала мою, а тело служило живым щитом, пока он лавировал между танцующими парами, чьи разгоряченные тела раскачивались в такт пульсирующей музыке. Проблески разноцветного света выхватывали из темноты его профиль — собранный, решительный, с приподнятыми уголками губ.       Уже в гардеробе, где воздух стал прохладнее и пахло чужими «надушенными» вещами и духами, я забрала свою шелковую шаль — ту самую, что прихватила на случай, если вечером станет прохладно. Легкая ткань скользнула по плечам, и я машинально поправила макияж в зеркале, хотя зачем? Помада была стерта, щеки пылали румянцем, а волосы растрепались... Вид был более чем красноречивый.       Харумаса, оставив меня «на пять минуточек», бросил через плечо такой многообещающий взгляд — горячий, полный невысказанных намерений, — что щеки вспыхнули с новой силой. Он что-то шептал гардеробщику, и тот кивал с понимающим видом, бросая на меня быстрый оценивающий взгляд.       Пальцы сами потянулись к вискам, пытаясь остудить жар, но это было бесполезно. Каждая клеточка помнила вес его рук на моей талии, тепло его дыхания на шее, твердую мускулатуру бедер подо мной. Этот вечер явно не собирался заканчиваться обычным «до свидания». — Пора покинуть этот вечер, — Харумаса появился из-за спины так бесшумно, что я вздрогнула. Его руки легли мне на плечи, а губы коснулись виска. — Надеюсь, за руль ты не сядешь? — Нет, — покачала головой, прекрасно понимая, что выпила более чем... достаточно. Вино делало тело легким, а голову — приятно мутной. — Голова немного кругом. И ноги ватные. — Сейчас выйдем на свежий воздух — полегчает, — он улыбнулся, его дыхание пахло мятой и вином. Беря меня за руку, он крепко переплел наши пальцы — влажная ладонь прижалась к его прохладной коже. — Идем, я вызвал такси.       Спрашивать «куда?» было бы глупо. Мы снова едем к нему. Ох. Губы сами растянулись в улыбке — счастливой, довольной, предвкушающей. Харумаса шел чуть впереди, его силуэт вырисовывался на фоне ночного города, и когда он ловко распахнул передо мной тяжелую дверь, порыв свежего ветра обжег разгоряченную кожу.       Ночной воздух был прохладным и влажным, пахнущим дождем и асфальтом. Пока мы ждали машину, я успела немного «протрезветь» — достаточно, чтобы через гардеробщика оставить ключи от машины Эмилии. «Она ведь завтра на работу поедет, там пусть и оставит её», — пробормотала я, вспоминая, как однажды уже просила её пригнать машину на работу. Правда, забрала только через неделю.       Хмыкнула про себя, затем вернулась к Харумасе. Тот осмотрел меня с ног до головы — медленный, оценивающий взгляд — и снова улыбнулся, но на этот раз мягче, без привычной насмешливости. — Выглядишь куда... расслабленнее и спокойнее. — Да, — пожала плечами, чувствуя, как ветер играет прядями волос. — С тобой это как-то само собой выходит. Как будто всё лишнее просто отваливается. — Вот как? — он притянул меня ближе, его пальцы вцепились в шелк моей шали. — Я рад. — Его голос прозвучал тише, почти серьезно. — Не холодно? — Ну, ты ведь меня потом согреешь, — игриво улыбнулась я, ощущая, как дрогнули его руки на моей талии. — Так что нет.       Прежде чем успеть смутиться от собственного намека, я заметила подъезжающую машину. Судя по номерам — наша. — О, вот и такси, — потянула его за руку в сторону машины, чувствуя, как сердце начинает биться чаще — уже не от вина, а от предвкушения. — Поехали? — Да, — его пальцы сжали мои чуть сильнее, а в глазах вспыхнул тот самый огонь, который я уже научилась узнавать. — Поехали.       Мы сели в прохладный салон такси, и почти сразу же рука Харумасы опустилась мне на колено. Его пальцы мягко сжали сустав, а затем начали медленное, намеренное движение вверх по внутренней стороне бедра, ощутимое даже через тонкую ткань платья. Я накрыла его руку своей, пытаясь остановить продвижение, и бросила на него крайне неодобрительный взгляд.       Но эти глаза… Золотистые, светящиеся задорным и лукавым огоньком в полумраке салона, отражающие мелькающие за окном уличные фонари. Они смотрели на меня с таким открытым вызовом и шаловливым ожиданием, что я не смогла сдержать улыбку, позволив уголкам губ дрогнуть.       Его рука, почувствовав мое ослабевшее сопротивление, ловко выскользнула из моего захвата. Вместо того чтобы отступить, она нырнула прямо в боковой вырез платья. Его прохладные, ухоженные пальцы коснулись обнаженной кожи на внутренней стороне бедра — нежное, почти исследующее прикосновение, от которого по всему телу пробежали мурашки, а из груди вырвался сдавленный, тяжелый вздох.       Я быстро зажала его руку между бедер, создав теплую ловушку, не позволяя ни выбраться, ни двинуться выше. Харумаса в ответ лишь тихо рассмеялся — низкий, бархатный звук, который смешался с шумом двигателя. Он не стал бороться. Вместо этого его большой палец начал медленно, почти гипнотически гладить нежную кожу, описывая крошечные круги, от которых по жилам разливалась сладкая, ленивая теплота. Каждое движение было обещанием, каждое прикосновение — намеком на то, что ждало впереди.       Я откинула голову на подголовник, глядя на него сквозь полуприкрытые веки. Уличные огни проносились за окном, ритмично освещая его профиль — усмехающиеся губы, сосредоточенный взгляд, устремленный на мою реакцию. Воздух в салоне стал густым, насыщенным невысказанными словами и тяжелым дыханием.       «Тише» — прошептала я беззвучно, но он только улыбнулся шире, а палец на мгновение усилил нажим, заставляя меня непроизвольно содрогнуться. Это была игра в которой не будет победителя…       Машина плавно остановилась у знакомого подъезда. Харумаса убрал руку — пальцы его на мгновение задержались на моей коже, словно нехотя отпуская, — затем вышел и обошёл машину, чтобы помочь мне выбраться. Его рука под локоть была твёрдой и уверенной. Он пропустил меня вперёд под козырёк, а сам остался, чтобы расплатиться с таксистом. Слышно было лишь негромкий мужской говор и шелест купюр.       Он нагнал меня уже у лифта, его шаги отдавались эхом в пустом мраморном холле. Знакомый тихий звон, мягкий шум раздвигающихся дверей. Внутри — прохладный воздух и огромное зеркало, в котором я машинально поправила растрепавшуюся причёску и стёртую помаду. Отражение было довольно четким, в нем было видно как Харумаса, нажав кнопку этажа, перевёл взгляд на меня.       Его глаза смеялись в отражении — тёплые, золотистые, полные немого веселья. — И зачем ты это делаешь? — Он тихо хмыкнул, и звук его голоса, низковатый и бархатный, наполнил маленькое пространство. — Всё равно через пять минут всё поплывёт. И причёска, и макияж, и твоё хладнокровие. — Ну, я хотя бы попытаюсь быть красивой, — парировала я, пытаясь пригладить непослушную прядь. — Ты и так более чем красива, — его голос прозвучал прямо у самого уха. Он подошёл вплотную, его рука легла на мою талию, мягко прижав мою спину к своей груди. Я почувствовала тепло и ровное, чуть учащённое дыхание. — Ты прекрасна всегда. Особенно когда перестаёшь об этом думать.       Он склонился к моей шее, шумно, почти по-звериному вдыхая аромат моих духов, смешавшийся с запахом ночного города и его собственного. Затем его губы коснулись кожи — не поцелуй, а скорее обещание поцелуя, мягкое, влажное прикосновение, от которого по спине побежали мурашки. Дзинь.       Тихий, безэмоциональный звон. Двери лифта снова разъехались, открывая длинную, слабо освещённую коридорную галерею.       Харумаса не стал ждать. Он схватил меня за руку, его пальцы крепко переплелись с моими в горячий, живой замок, и потащил за собой быстрым, почти бегущим шагом. Наши шаги гулко отдавались по паркету. — Утаскиваешь в своё логово разврата? — выдохнула я, едва поспевая, смеясь от внезапного прилива адреналина и лёгкости. — Угадала с первого раза, — он рассмеялся, звонко и открыто, вытаскивая ключи.       Одним ловким движением он втолкнул меня в квартиру, сам проскользнул следом, и дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным щелчком. Тихо. Полная темнота на пару секунд, пока он не щёлкнул выключателем. И тут же — он прижал меня к холодной, гладкой поверхности металлической двери, своим телом отсекая весь внешний мир.       Его поцелуй был... неожиданным. Не жадным и требовательным, как я подсознательно ожидала, а нежным, дразнящим, игривым. Его губы мягко исследовали мои, словно заново узнавая вкус, без спешки, без той гнетущей, всепоглощающей интенсивности, что была в прошлый раз. Это была лёгкость, обещающая, что впереди — целая ночь, и торопиться некуда. И от этой смены темпа у меня закружилась голова сильнее, чем от любого вина.       Неожиданный противный, настойчивый звонок отвлек его. Харумаса разорвал поцелуй с тихим, разочарованным стоном, и его лоб на секунду уткнулся в мое плечо. — Нужно ответить… Это может быть важно, — он сказал это извиняющимся тоном, но в его глазах уже промелькнула профессиональная собранность, та самая, что превращала игривого соблазнителя в холодного агента за долю секунды. — Тогда спокойно говори, — выдохнула я, чувствуя, как пульсация в висках начинает утихать, сменяясь легкой досадой. — А я, пожалуй, воспользуюсь твоим душем. Мне кажется, я пропахла чужими духами, алкоголем и дымом сигар. — Полотенца в ванной на верхней полке, — он кивнул, его пальцы легонько провели по моей щеке, прежде чем он повернулся. — В шкафу в спальне можешь найти чистую рубашку. Бери любую.       Он ушел на кухню, и вскоре до меня донесся его голос — низкий, деловой, но с привычной ему мягкой усталостью. Я уловила только одно имя: «…Янаги…» Вроде бы, это их замкомандующая? Бедная девушка, — подумала я, направляясь в ванную, — содержит весь цирк под названием «Секция шесть», а то, глядишь, и остальным помогает.       Ладно, не мне судить. Сейчас важнее смыть с себя весь этот вечер. В просторной, выдержанной в темных тонах ванной я достала с верхней полки пушистое серое полотенце, пахнущее тем же хвойным кондиционером, что и сам Харумаса. Затем заглянула в спальню — минималистичную, почти стерильную — и из полупустого шкафа вытащила на вид просторную белую рубашку из мягкого хлопка. Только после этого, вернувшись в ванную и щелкнув замком, я расстегнула платье. Ткань с шелестом соскользнула с плеч и упала к моим ногам мягким шелковым облаком. Белье последовало за ним.       Горячие струи душа обрушились на кожу, смывая не только запахи, но и остатки напряжения. Вода была почти обжигающей, но приятной, она расслабляла затекшие от высоких каблуков ноги и плечи, скованные необходимостью держать осанку весь вечер. Я закрыла глаза, позволив воде стекать по лицу, смывая стойкую тушь, тональную основу и налет светской улыбки. Потрепанная укладка окончательно пала, и тяжелые мокрые пряди упали на плечи.       Быстренько застирав в раковине свое белье с каплей его геля для душа (пахнущего мятой и кедром), я развесила его на теплой полотенцесушителе — к утру должно высохнуть. Затем, тщательно вытершись мягким полотенцем, я принялась за волосы. На полке нашла дорогой, почти бесшумный фен. Немного повозившись с неудобно расположенной розеткой, я все же включила его. Горячий воздух и монотонный гул заполнили тишину, и в этом ритуале было что-то медитативное, успокаивающее. Я стояла перед зеркалом, затянутым легким паром, в его рубашке. Она была очевидно маловата в груди — ткань натянулась так, что пришлось расстегнуть еще пару пуговиц, чтобы они с треском не отлетели.       Рукава приходилось закатывать почти до локтей. Но при этом, обернувшись в этот мягкий хлопок, пропитанный его запахом — не просто одеколоном, а смесью кожи, мыла и чего-то неуловимого, что было просто им — я чувствовала себя странно, словно дома. Это осознание нахлынуло таким же неожиданным и сокрушительным, как и тот проклятый звонок.       Вышла из ванной, протирая последнюю влажную прядь волос концом полотенца, и заметила Харумасу. Он стоял в полутени у стены, опершись плечом о косяк, тусклый свет ночника из спальни выхватывал только острые скулы и превращал его и без того яркие глаза в два расплавленных золотых слитка. Он явно закончил разговор и теперь просто смотрел. Увидев меня, его губы тронула медленная, оценивающая улыбка, а в глубине глаз загорелся сложный коктейль эмоций — восхищение, теплая усмешка и что-то еще, более глубокое, что заставило мое сердце сделать непроизвольный перебой.       Он оттолкнулся от стены и подошел ближе, его шаги были бесшумными на паркете. — Увидев такое зрелище, у любого мужчины перехватит дыхание, — его голос был низким, хрипловатым от недавнего молчания. Конечно, мою вынужденную меру по спасению его рубашки он заметил сразу — его взгляд скользнул по расстегнутому вороту и задержался там, где ткань все же не могла скрыть изгибов. — Черт, — он тихо рассмеялся, покачав головой. — А тебе мои рубашки идут больше, чем мне. Не будь я таким тощим — сидели бы идеально. Но, признаю, этот вид…       Он протянул руку, не чтобы прикоснуться, а просто провести кончиками пальцев по краю отворота рубашки, едва касаясь обнаженной ключицы. Его прикосновение было легким, как дуновение, но от него по всему телу пробежали мурашки. — Заставляет сердце биться чаще, — он усмехнулся, и в его золотистых глазах вспыхнул знакомый, вызывающий огонек. Его рука, только что ласкавшая воротник, двинулась вниз смелее. Кончики пальцев скользнули по тонкому хлопку, безошибочно находя под тканью упругость груди и тут же — уже очерствевший от его внимания сосок. Он не спеша провел по нему подушечкой большого пальца, сначала легонько, затем с чуть большим нажимом, заставляя ткань тереться о чувствительную кожу.       От этого дразнящего, почти невесомого прикосновения у меня перехватило дыхание. Вторая его рука, невзначай коснулась талии. Пальцы впились в мягкую ткань рубашки, а затем начали медленное, неуклонное движение — сначала к спине, прижимая меня чуть ближе к его телу, чтобы я почувствовала всю длину его твердых бедер и напряженный пресс. А затем рука сместилась ниже, ладонь легла на изгиб ягодицы, крепко и уверенно сжимая, утверждая владение.       Воздух в прихожей, казалось, сгустился, наполнившись звуком нашего дыхания — его ровного, но с заметным усилием, и моего, сбившегося и прерывистого. Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, отбрасывающую тень на щеку, и легкую, едва заметную тень усталости под глазами. Но в них не было и намека на утомление — только сосредоточенная, хищная внимательность, изучающая каждую мою реакцию. — Жаль, — прошептал он, его губы почти касались моих, а дыхание пахло мятой и чем-то горьковатым, вроде кофе. — Жаль, что эта рубашка такая новая. Я начинаю подумывать, что было бы неплохо её… немного испортить.       Его поцелуй был дразнящим, но уже не мягким. В нем появилась требовательность, та самая, которая была мне знакома. Губы прижимались к моим с таким головокружительным, сладким нажимом, что руки сами по себе обвили его шею, а пальцы одной впились в короткие, густые волосы на его затылке, слегка надавив, притягивая его еще ближе. Он чертовски хорошо целуется… так сладко, что хочется ещё.       Он посмеивался прямо в мои губы — низкий, довольный звук, который вибрировал где-то у меня в груди. Его руки, до этого игравшие с тканью, стали проворными и целеустремленными. Одной он придерживал мою голову, пальцы впутались в мои влажные волосы, а другой быстро, почти профессионально расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке. Ткань разошлась, обнажив кожу, но снимать ее он не стал — лишь откинул полы в стороны, и его ладонь тут же легла на мой живот, горячая и чуть шершавая.       Я, едва переводя дух между поцелуями, пыталась ответить тем же — мои пальцы дрожали, пока я расстегивала пуговицы на его безупречной рубашке. Успела одолеть лишь половину, обнажив гладкую, горячую кожу груди и заметный в полумраке рельеф пресса, когда он с тихим, сиплым смешком слегка толкнул меня.       Не сильно. Но достаточно неожиданно, чтобы я потеряла равновесие и мягко, с легким шумом упругих перьев, упала на спинку кровати, погрузившись в мягкую, прохладную пастель. Рубашка распахнулась окончательно. Он на мгновение застыл, смотря сверху вниз. Его глаза, темные от желания, медленно скользили по моему телу, залитому тусклым светом ночника, и в них читалось не просто вожделение, а какое-то глубинное, почти жадное восхищение. — Вот этот вид, — прошептал он хрипло. — Лучше, чем я когда-либо представлял. Даже в самых наглых фантазиях.       Я победно усмехнулась, чувствуя, как его восхищение разливается по моей коже теплее, чем его прикосновения. — И давно ты фантазируешь обо мне, агент Асаба? — спросила я, позволяя своему взгляду скользнуть по его обнаженному торсу, останавливаясь на каждой детали — от узкой талии до напряженных мышц плеч.       Ответом стал его смех — низкий, бархатистый, исходящий прямо из груди. Этот звук пробежал по моему телу волной мурашек, а внизу живота что-то сладко и неумолимо сжалось. Особенно когда он снова так посмотрел на меня — не сводя глаз, медленно опускаясь на кровать рядом, опираясь на локоть. Его рука легла мне на живот, ладонь была обжигающе горячей. Мои руки непроизвольно сжали покрывало. — Ох, госпожа Лиам, — прошептал он, его губы снова нашли мое ухо, а зубы легонько задели мочку. — Если бы я начал перечислять все моменты… мы бы не вышли отсюда до полудня. Начиная с того дня, когда я пришел в твой кабинет…       Его пальцы начали медленное, гипнотическое движение по моей коже, скользя от живота вниз, задевая тазовые косточки, щекоча невесомым прикосновением лобок, но затем его руки с двух сторон коснулся моих бедер. — Или когда ты, концентрируясь на документах, кусала свою нижнюю губу. Или когда в кафе, мокрая от дождя заказывала кофе…— его голос стал еще тише, еще интимнее, — ты даешь мне новые идеи. Новые… сюжеты для фантазий.       Он не спешил. Сначала просто легонько сжал, позволив мне почувствовать его силу, а затем, не отрывая от меня взгляда, нежно, но без возможности сопротивления, развел мои ноги шире. Движение было плавным, преднамеренным, открывающим ему пространство.       Он с комфортом устроился между ними, его собственные бедра прижались к моим внутренним сторонам. Через тонкую ткань его брюк я чувствовала мускулатуру его ног и твердый, недвусмысленный намек его возбуждения, прижимающийся ко мне. Этот контакт заставил меня выдохнуть резко, прерывисто, а низ живота снова сжался от острого, сладкого ожидания. — И теперь, — добавил он, наклоняясь, чтобы коснуться губами моего ключицы, моя рука зарылась в его жесткие волосы на затылке, прижимая ближе, — пришло время некоторые из них… проверить на практике.       Его пальцы бессовестно и точно легли прямо на самый чувствительный, уже набухший узелок, слегка надавив круговым, уверенным движением. Резкий, огненный спазм удовольствия пронзил меня насквозь. Стон вырвался непроизвольно — низкий, хриплый, совершенно бесстыдный звук, который, казалось, повис в воздухе комнаты. Мое тело отреагировало раньше сознания: бедра сами развелись еще шире, поддаваясь навстречу его руке, искажая еще большего давления, большего контакта. Рука, вцепившаяся в его волосы, сжала их сильнее, притягивая его ближе, как бы в наказание и в поощрение одновременно.       Он слегка прикусили кожу на ключице — не больно, но с той самой дерзкой уверенностью, что завтра точно оставит багровый след. Затем он начал медленное, неумолимое путешествие вниз. Его поцелуи были то нежными, как прикосновение лепестка, то вдруг прерывались едва заметными, но жгучими укусами, которые заставляли мою кожу гореть и оставляли на ней невидимые обещания синяков. Каждый его вдох, каждый выдох обжигал кожу.       Он добрался до груди, и его язык, горячий и влажный, медленно, с наслаждением обвел ореолу, прежде чем обхватить сосок губами. Но вместо того, чтобы сразу взять его в рот, он лишь облизнул, а затем — о, этот …! — легонько подул на влажную кожу. Холодок от воздуха смешался с жаром его дыхания, вызвав судорожную дрожь. И в этот самый миг его рука между моих ног снова надавила — уже не мягко, а с уверенной, требовательной силой.       Новый стон вырвался из моей груди — протяжный, сдавленный, полный такой наглой потребности, что у меня самих зазвенело в ушах. Вторая его рука, до этого лежавшая на моем бедре, сжала его почти больно, утверждая владение, а затем поднялась вверх, скользя по моему боку, чтобы захватить вторую грудь. Его пальцы нашли другой сосок и начали играть с ним — покручивая, пощипывая, заставляя волны удовольствия накатывать с двух сторон одновременно, смешиваясь в один оглушительный, сладкий хаос.       Мир сузился до приглушенного света, до запаха его кожи и моих духов, до звука нашего прерывистого дыхания и влажного шепота его губ на моей коже. До невыносимо сладкого давления его руки там, внизу, и обещания того, что будет дальше.       Палец скользнул внутрь — один, уверенный, заполняющий. Короткая, судорожная дрожь вырвалась из глубины. Он недовольно цыкнул — насмешливо, будто упрекая в нетерпении, — а затем его губы снова начали свое медленное, неотвратимое путешествие вниз. Его горячий, влажный язык не коснулся промежности, а впился в нее, вызвав шумный, захлебывающийся стон и безумную хватку моих пальцев на покрывале. Вид его между моих широко разведенных бедер, его темные волосы на фоне моей кожи, его сосредоточенный, почти научный интерес к тому, что он делал, возбуждал похлеще любой виагры.       Широко разведенные бедра мелко вздрагивали от каждого движения его языка — бесстыжего, умелого, то широко скользящего по всей чувствительной поверхности, то фокусирующегося на одном крошечном, невыносимо жгучем участке, а затем снова проникающего внутрь, заставляя мое тело сжиматься в сладком спазме. Его руки не давали бедрам непроизвольно свестись обратно.       Сердце колотилось как бешеное, громко, глухо, отдаваясь в ушах. Дыхание стало шумным и прерывистым, словно у загнанной лошади. Харумасе явно нравилась эта музыка — каждый мой вздох, каждый сдавленный стон, кажется, только подстегивали его. Он продолжал свои ласки с методичной, увлеченной настойчивостью, заставляя меня метаться по скрипящей кровати и издавать звуки, о которых я даже не подозревала.       Он так старательно и увлеченно вылизывал, что пальцы на ногах невольно поджимались. Моя рука, дрожа, потянулась к его волосам, запуталась в них. Он приподнял голову — жидкое золото в его глазах плавилось, будто под воздействием нестерпимого жара, и с каждым его взглядом меня утягивало в эти пучины все глубже. Его губы и подбородок блестели.       Харумаса облизал губы, медленно, намеренно, не сводя с меня глаз, а затем склонил голову чуть набок, слегка потерся щекой о мое внутреннее бедро в почти кошачьем, нежном жесте. Черт. Мои губы сами искривились в заплетающейся, пьяной от удовольствия полуулыбке. Он ответил ей — озорной, торжествующей улыбкой, полной понимания.       Затем рука лучника с нежной, почти трепетной осторожностью опустилась на низ моего живота. Пальцы деликатно скользнули ниже, нарочито медленно задевая нежные, уже набухшие губы, пока мягкая подушечка его большого пальца не легла с невероятной, почти мучительной точностью прямо на клитор и не надавила. Не сильно. Но с той самой идеальной точностью, которая стирает грань между болью и наслаждением.       Дрожь, острая и всепоглощающая, пронзила все тело. Спина сама выгнулась дугой, отрываясь от кровати, а из груди вырвался настолько пошлый, громкий и неконтролируемый стон, что моя рука сама метнулась ко рту, пытаясь его заглушить.       Для Харумасы этот звук стал спусковым крючком. В его глазах что-то щелкнуло. В одно движение он встал на колени, и оставшиеся на нем рубашка и брюки в считанные секунды полетели куда-то в темноту. Его руки, сильные и властные, схватили меня за бедра, слегка подтащили к самому краю кровати и резко, без предупреждения, перевернули на живот.       Я неловко приподнялась на дрожащих руках, чувствуя, как покрывало холодит горячую кожу груди. Слегка повела бедрами, инстинктивно поддаваясь назад, навстречу ему. Между моих ягодиц, уже влажных и готовых, недвусмысленно уперся его член — твердый, горячий, пульсирующий, будто второе сердце. Я закусила губу, ощущая, как руки Харумасы скользят по моей спине, ладони охватывают бока, а большой палец впивается в ямочку на пояснице. Задрала бедра еще выше, насколько могла, вжимаясь ими в его пах в немом требовании. Тишину комнаты разорвал его собственный, низкий, сдавленный стон — звук последней оборвавшейся нити терпения.       Зубы Харумасы впиваются сзади в ключицу — не больно, но с той чувствительной остротой, что заставляет вздрогнуть все тело. Отодвинуться невозможно — его сильные ладони, словно стальные тиски, стискивают мою талию, а секундой позже накрывают грудь, перекатывая между пальцев уже напряженные до боли соски. Влажный, горячий язык тут же с особым усердием зализывает место укуса, и эта смесь легкой боли и невыносимой нежности вырывает из груди прерывистый вой.       Он словно помнит карту моего тела наизусть, чувствует каждую чувствительную зону, заставляя меня задыхаться в стонах, когда он резко, одним мощным толчком, входит внутрь. От неожиданной полноты я слегка морщусь, но тут же расслабляюсь, расплавленная его последующими ласками — поцелуями в шею, шепотом прямо в ухо, нежными поглаживаниями по животу.       Руки слабеют, соскальзывая по скользкому от пота покрывалу, и я падаю лицом в ткань, из груди вырывается не то стон, не то крик, когда он начинает двигаться. Четко, размеренно, с той самой глубиной и углом, которые сведут с ума. Кажется, в прошлый раз он не просто запомнил — он изучил. И теперь доставляет такое мучительно острое, прицельное удовольствие, что в честь его мастерства впору возводить алтарь.       Не прекращая двигаться — быстро, размашисто, практически вколачиваясь в мое тело с животной силой, — Харумаса продолжает с невероятной, почти болезненной осторожностью выцеловывать мою шею и плечи, везде, где только может дотянуться губами. Его острые клыки едва задевают кожу, оставляя обжигающие следы. От этого контраста — грубой силы снизу и нежной, почти хищной ласки сверху — сознание плывет. Внизу живота туго закручивается спираль наслаждения, готовая в любой миг взорваться ослепительными фейерверками.       И вдруг он останавливается. Полностью. Замирает, глубоко внутри.       Распаленная, сбитая с толку, я даже не замечаю, как снова оказываюсь на спине. Он перевернул меня одним плавным движением, и теперь Асаба нависает надо мной, его тень поглощая весь свет. Расплавленное золото его глаз светится в полумраке не просто похотью, а какой-то темной, всепоглощающей жаждой. Он целует меня — глубоко, властно, заставляя мои слабые руки обвить его шею и с немой мольбой притянуть ближе.       Но он отстраняется. Его пальцы перехватывают мои запястья — жестко, почти болезненно — и фиксируют их над головой, прижимая к покрывалу. Затем он закидывает одну мою ногу себе на плечо, открывая меня еще больше, и после, помедлив лишь мгновение, снова подается бедрами вперед, меняя угол. Этот новый, невероятно глубокий толчок заставляет меня взвизгнуть от неожиданности, а затем сорваться в полный, бесстыдный крик, когда он задает сумасшедший, неистовый темп. Я выгибаюсь дугой, инстинктивно закидывая и вторую ногу ему на поясницу, чтобы принять его еще глубже. Жарче. Теснее. Глубже.       Тугая спираль в животе резко, с болезненной сладостью, распрямляется. Она взрывается изнутри, накрывая с головой ошеломляющим, ослепительно ярким оргазмом. Волны конвульсивного удовольствия бьют через край, крупная дрожь пробегает по всему телу, вырывая хриплые, сдавленные звуки. Я обессиленно откидываюсь на покрывало, чувствуя, как между ног все пышет жаром и пульсирует, а нутро еще долго судорожно сжимается вокруг него.       Но он и не думает останавливаться. Каждое его следующее движение, уже на пределе чувствительности, накрывает новой порцией почти болезненного, чрезмерного наслаждения. Харумаса, с лицом, искаженным наслаждением и усилием, на секунду замирает в самой глубине, его тело напрягается в последнем, мощном толчке, и я чувствую, как внутри становится горячее и влажнее. Затем он с тихим, сдавленным стоном немного дергано отстраняется, и его руки, теперь уже дрожащие, бережно перекладывают мое бедро с его плеча обратно на простыни. Он опускается рядом, тяжело дыша, хватка на запястьях ослабевает.       Невольно морщусь, слегка потирая запястья, на которых остались красноватые отпечатки его пальцев. Он замечает это, и легкая, чуть виноватая улыбка тронула его губы. Не говоря ни слова, он прижимается ко мне всем телом, его рука обвивает талию и подтаскивает ближе, пока мой позвоночник не впишется в изгиб его торса. — Не стоит спать на покрывале, — тяжело дыша, поворачиваюсь к нему лицом. От его кожи исходит жар. — Эх, снова в душ волочься. Неужели нельзя было хоть немного придержать коней?       Он смеется, и его грудь вибрирует у меня за спиной. — Я отволоку, — говорит он просто и, не дав мне опомниться, встает. Легко, как перышко, поднимает меня на руки — я инстинктивно обвиваю его шею, — и несет в сторону душевой.       Его шаги уверенны, несмотря на только что пережитое напряжение. Поставив на теплый кафельный пол, он включает воду, проверяет температуру локтем, а затем целует меня — быстрый, липкий, усталый поцелуй. — Потом моя очередь, — бросает он на ходу, поспешно уходя и оставляя меня под струями почти обжигающе горячей воды.       Улыбка не сходит с моих губ, пока я стою под водой, позволяя ей смывать с кожи пот, его запах и следы нашей страсти. Слегка придерживаюсь за холодный металлический поручень — ноги все еще дрожат, и колени вот-вот подкосятся. Улыбка становится шире, глупее, счастливее. Это чувство опасное.       Помывшись, вытираюсь мягким полотенцем, снова пахнущим им. Просушиваю волосы, включаю фен и расчесываю их, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале — опухшие губы, сияющие глаза, следы от его зубов на ключице. Метки. Я быстро отворачиваюсь.       В спальне меня ждал Асаба. На нем была надета лишь расстегнутая рубашка и мягкие тренировочные штаны. На кровати лежала сложенная футболка нежно-голубого цвета. — Подарили, но с размером не угадали, — он усмехнулся, заметив мой взгляд. — Переодевайся, а я в душ.       Он снова подошел, чтобы поцеловать меня — на этот раз медленнее, слаще, его губы были мягкими и уставшими. Затем скользнул в ванную, упорно стараясь смотреть только мне в глаза. Я хихикнула, а затем перевела взгляд на футболку. Ожидаемо, даже мне она была огромной. Надевая, я утонула в ткани. Рукава свисали ниже кончиков пальцев, широкая горловина постоянно съезжала, обнажая то одно плечо, то другое, а подол болтался где-то на середине бедра. Зато рисунок с умиротворенно спящим котиком был довольно милым.       Хмыкнув, я сбросила испачканное покрывало с кровати в темный угол и нырнула под прохладное, свежее одеяло. Усталость накатила тяжелой, приятной волной, смывая последние остатки адреналина. Глаза слипались, тело было тяжелым и расслабленным, пропитанным его запахом, который теперь исходил и от футболки. Засыпая, последней смутной мыслью промелькнуло: «Мне, наверное, стоило уйти. Не оставаться здесь.» Но, тело уже тонуло в матрасе, а сознание уплывало в теплые, темные воды, куда тревоги не могли добраться.