Глава 1. Первое доверие и её потеря

***

Энадинт покоилась в своей древней пещере, переданной ей от предков. Биолюминесцентные растения отбрасывали призрачное сияние на горы золота и кости тех, кто осмелился потревожить её покой. Но ничто не могло осветить тьму, залегшую в её сердце. Весть о том, что её яйца бесплодны, была ожидаемой с возрастом, но от этого не менее горькой. Как бы она хотела снова ощутить тепло маленького тельца, прижимающегося к её чешуе, услышать первый робкий взмах крыльев… Лениво потянувшись, она вышла к реке, чтобы утолить жажду. Вода была холодной и гладкой, как полированный обсидиан, отражая багрянец заката. И тут шелест кустов нарушил тишину. Её уши напряглись, ноздри поймали запах. Не добычи. Не охотника. Что-то одинокое, чужое и… раненое. Материнский инстинкт, дремавший веками, вспыхнул в ней с силой молнии. Она бесшумно обогнула заросший мыс и увидела его. Человека. Сидел на корточках у воды, спиной к ней, худой и такой хрупкий, что его, казалось, мог сломать порыв ветра. Идеальный кандидат для усыновления. Мысль о том, что он может испугаться, даже не мелькнула в её сознании. — Что делаешь в этом лесу в одиночестве, дитя? Разве у тебя нет сородичей? Родителей? — её голос пророкотал, как отдаленный гром. Человек вздрогнул и медленно обернулся. Его глаза, широко распахнутые от страха, встретились с её горящими зрачками. —Родители… бросили. Друзей нет, — прошептал он, и в этом шёпоте была бездна отчаяния. Сердце Энадинт затрепетало от ликования. Идеально. —Отныне я твоя мать, — заявила она, не оставляя места для возражений. Он замер на мгновение, его лицо исказила гримаса, но затем плечи его обмякли, будто с них сняли невидимый груз. —Хорошо… мать, — он произнес это слово неуверенно, но для драконицы это прозвучало как величайшая победа. — Чем мы займемся? — Мы можем поспать в обнимку. А ты можешь рассказать мне что-нибудь, — предложила она, мягко обвив его своими огромными кожистыми крыльями. Они устроились на мягком мху, глядя на проступающие в небе звезды. И вот в тусклом свете она разглядела на его руках и спине бледные полосы шрамов и свежие ссадины. — Откуда эти раны, дитя мое? — её голос стал тише, в нем зазвучали металлические нотки. Он рефлекторно попытался прикрыться, съежившись. —Я… просто часто падал. — Не лги матери, — предупредила она, и от её тона задрожала земля. Его сопротивление рухнуло. —Папа… он бил меня. За всё. За малейшую провинность. Взрыв яроции был мгновенным и ослепляющим. Воздух затрещал, зарядившись озоном, а по чешуе Энадинт пробежали синие разряды. Образ неведомого ей человека, причиняющего боль её детенышу, её собственности, вызвал в ней первобытную, всепоглощающую ярость. —Этот червь больше никогда не тронет тебя! Я сотру его в пыль! Я испепелю его дом! — её рык раскатился по лесу, заставляя деревья гнуться до земли. Он весь затрясся от ужаса, его лицо побелело. —Нет, прошу, забудь о нём! Просто… просто поцелуй меня перед сном, как это делала мама, ладно? — его голос был тонким, полным мольбы, жалкой попыткой вернуть ту недолгую нежность, что была между ними секунду назад. Но Энадинт не слышала. Его просьба показалась ей слабостью, непослушанием. Он перечил ей! Он пытался диктовать ей, что делать! —Молчи! — прошипела она, её пасть с искрящимися клыками оказалась в сантиметрах от его лица. — Не смей указывать матери! Я решаю, что для тебя лучше! Я знаю, как защитить тебя! Ты будешь слушаться меня! Она не видела, как он съежился в комок под сенью её крыла, не видела, как слёзы катятся по его щекам. Она не понимала, что её слепая, удушающая ярость разрушает хрупкое доверие, которое только что родилось. Она видела лишь объект своей опеки, осмелившийся иметь своё мнение. Она продолжала рычать, изливая свой гнев, пока не почувствовала, как его маленькое тельце перестало вздрагивать и обмякло — он потерял сознание от страха и истощения. Тишина наступила внезапно. Гнев ушёл, оставив после себя пустоту. Энадинт уставилась на бесформенную маленькую фигурку в складках своего крыла. Она добилась своего. Он был здесь. Он был её. Он называл её матерью. Почему же тогда в её древнем, могучем сердце, способном вызывать грозы, поселился такой пронзительный и холодный осколок льда? Тишина, наступившая после её ярости, была оглушительной. Лишь прерывистое, хрупкое дыхание маленького существа в её крыльях нарушало её. Гнев ушёл, сменившись внезапной, леденящей душу пустотой. Энадинт медленно, почти нерешительно, развернула крыло, в котором лежал её новый детёныш. Он не приходил в себя. Его тело было безвольной куклой, лицо залито слезами, которые блестели в свете луны. Осторожно, кончиком когтя, она перевернула его, чтобы лучше разглядеть шрамы, которые он пытался скрыть. Вот длинная белая полоса на ребрах — от ремня. Вот следы от ожогов на предплечье. Свежие синяки, цветущие лиловым и желтым на бледной коже. Каждая отметина была молчаливым свидетельством боли, которую она, своим рёвом, лишь умножила. Её собственное дыхание застряло в глотке. Она, древняя, могущественная, почти бессмертная, сокрушала целые армии, а сейчас причинила страх единственному существу, которое согласилось назвать её матерью. «Что я наделала?» — пронеслось в её сознании, и эта мысль жгла больнее, чем пламя сородича. Она прислушалась к его дыханию — неровному, сбившомуся, с всхлипами, даже в бессознательном состоянии. Он был сломлен. И она была тем, кто его сломал. Сожаление, острое и непривычное, пронзило её. Оно было тяжелее золота в её пещере и холоднее горных вершин. Она не хотела этого. Она хотела защитить, обогреть, дать ему то, чего его лишили. Медленно, боясь даже пошелохнуть крылом, она притянула его ближе к своему боку, к источнику тепла, который исходил от её могучего тела. Она склонила свою огромную голову и, затаив дыхание, коснулась раздвоенным языком его волос — жест, полный неумелой, почти звериной нежности. Спи, дитя мое, — прошептала она беззвучно. — Спи. Мать… мать здесь. И она больше не причинит тебе боли. Она дала себе этот обет. Тихий и страшный. Она будет терпеливой. Она научится. Она должна была научиться. Ибо альтернатива — остаться одной в этой огромной пещере с безмолвным золотом и тяжким грузом бессмертия — была куда ужаснее любой битвы.