Снова ярость и примирение

Сердце Энадинт колотилось в унисон с трепетным сердцем мальчика у неё под крылом. Его обморок был тихим укором. Ей нужно было действовать, исправлять, защищать. Осторожно обхватив его лапами, чтобы не сдавить рёбра, она расправила могучие крылья и взмыла в ночное небо. Обычный полет был быстрым, но сейчас она летела плавно, почти паря, прикрывая его тело от холодного ветра своим теплом. В логове она бережно опустила его на каменный пол у гнезда. Он был таким бледным и маленьким на фоне её сокровищ. Взгляд метнулся к его грязной, простой одежде, к дрожи, что пробежала по его телу даже в бессознательном состоянии. Этого нельзя было допустить. Её детёныш должен быть в тепле и комфорте. В глазах Энадинт вспыхнули молнии. Не ярости, а решимости. В мгновение ока её тело растворилось в ослепительной вспышке, и она исчезла, двинувшись со скоростью молний(ну то есть приблизительно скорости света)к самому ближайшему человеческому поселению. Деревня спала. Вспышка у дома плотника — и резная деревянная кровать с тюфяком исчезла. Вспышка у торговца тканями — в когтях оказалась стопка мягчайших одеял и подушек. Она хватала всё, что, по её драконьему разумению, могло пригодиться: глиняную кружку, кусок мыла, даже детскую игрушку — деревянную лошадку. В последнюю очередь, уже медленнее, на крыльях, она залетела в курятник и аккуратно взяла в пасть нескольких кур, оглушённых, но живых. Её детёныш должен есть. Когда она вернулась, в пещере царила тишина. Но не покой. Мальчик сидел на полу, прижавшись спиной к груде золота. В его руках блестел осколок. Рядом валялись остатки изящной фарфоровой статуэтки эльфийской танцовщицы — безделушки, которую какой-то принц подарил ей три века назад в обмен на жизнь. Для Энадинт — пыль. Для него — невообразимая ценность. Услышав шум её приземления, он вздрогнул так сильно, что осколок выпал из пальцев. Голова ушла в плечи, взгляд прилип к полу. Всё его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, как у зайца перед ударами когтей. Он не плакал. Он замер, ожидая казни. Энадинт, сгорбившись, чтобы пройти в пещеру, высыпала перед ним свою добычу. Мягкая кровать, горы ткани, еда. — Смотри, детёныш, я принесла…— начала она, но голос её замер. Он даже не смотрел на подарки. Его страх был физической стеной. Сжавшись от жалости и непонятной досады, она быстрым движением подхватила его и уложила на ещё пахнущую деревом кровать, укутала самым пушистым одеялом. Потом, не зная, как иначе дать ему понять, что она не причинит вреда, она осторожно-осторожно уложила свою массивную морду ему на грудь. Под чешуёй и костью она чувствовала, как бешено, как птичка в клетке, стучит его маленькое сердце. — Почему ты дрожишь? — наконец прошелестела она, когда пульс чуть замедлился. — Что ты сделал? Он замер. Глаза, полные слез, метнулись к осколкам в углу, куда он их сгрёб, пытаясь скрыть «преступление». Ужас перед её реакцией на правду пересилил всё. — Я… я хотел украсть золото, мама, — выдохнул он, глядя в сторону. — Чтобы сбежать. Прости. Тишина повисла на мгновение. Потом её дыхание стало горячим, как из горна. Из ноздрей повалил едкий дым. — УКРАСТЬ? — её рёв содрогнул пещеру. Это был не прежний гнев. Это был ураган ярости, взлелеянный страхом потерять его, преданностью, которая оказалась миражом. Молнии, уже не искры, а толстые, ядовито-синие жилы, оплели её тело, осветив пещеру беспощадным, мерцающим светом. — Я ОТДАЮ ТЕБЕ ВСЁ! Я НОШУ ТЕБЯ НА КРЫЛЬЯХ! А ТЫ — КРАДЁШЬ? ЧТОБЫ СБЕЖАТЬ ОТ МЕНЯ? Она не просто кричала. Она била хвостом по грудам золота, рассыпая монеты градом. Она встала над ним во весь свой исполинский рост, её тень поглотила его, маленького и испуганного на огромной кровати. — Я ТЕБЯ СПАСЛА! Я ТЕБЯ ЛЮБИЛА! А ТЫ — ВОР! ПОДОБНО ЕМУ! ПОДОБНО ТОМУ, КТО ОСТАВИЛ ТЕБЕ ШРАМЫ!» Каждое слово было ударом. Он вжался в подушки, закрыв лицо руками, беззвучно плача, его плечи тряслись. Ему казалось, что стены пещеры рухнут, что этот гнев сожжёт его дотла. И в этот миг абсолютного отчаяния, когда её коготь в очередной раз вонзился в дерево кровати в сантиметре от его головы, он выдохнул правду, криком, перекрывающим её рёв: — Я СОВРАЛ! Я НЕ ВОР! Я РАЗБИЛ ЭТУ ХРУПКУЮ ЖЕНЩИНУ ИЗ ФАРФОРА! Я ИСПУГАЛСЯ, ЧТО ТЫ УБЬЁШЬ МЕНЯ! ОСКОЛКИ В УГЛУ! Рёв оборвался. Молнии погасли, оставив после себя звон в ушах и слепящие пятна в глазах. Тишина стала оглушительной. Энадинт застыла, её горящий взгляд медленно, механически переместился в тот самый угол, где тускло поблёскивали осколки фарфора. Из-за… этого? Из-за пыльной безделушки, которую она даже не помнила? Шок сменился новой, леденящей душу волной ярости. Но теперь это была ярость на себя. На его страх. На его враньё, которое родилось из её же собственного монструозного поведения. И эта ярость, не найдя выхода, вылилась в последний, ужасающий импульс. — ЗА ТО, ЧТО СОВРАЛ МАТЕРИ! — прошипела она уже совсем тихо, и это было страшнее любого крика. Кончик её хвоста, обвитый остаточной энергией, дрогнул и со свистом рассек воздух. Не со всей силы. Но с достаточной, чтобы тонкая ткань его рубахи и кожа на спине разом вспоролись. Он даже не вскрикнул — воздух вырвался из его легких тихим стоном. На его спине, поверх старых, заживших шрамов, расцвела одна новая, алая и ужасающая. В следующий миг ярость иссякла полностью, оставив лишь пустоту и леденящий ужас от содеянного. Она ахнула, отпрянув, как от огня. Что она наделала? Он лежал, притихший, сжавшись в комок, с глазами, полными немой боли и принятия, как будто всегда этого ждал. От неё. От «мамы». Со стоном, похожим на рыдание, Энадинт рухнула рядом с кроватью и накрыла его своим крылом поверх одеяла, создавая тёплый, тёмный кокон. Дрожащей лапой она осторожно вытерла с его щеки мокрые от слёз волосы. Её голос, когда она заговорила, был разбитым и тихим. — Больше… никогда… не обманывай меня. Правда. Всегда только правда. Я… я не убью тебя. Никогда. Пообещай. Он, всё ещё плача, еле слышно кивнул в складках её крыла. — Прости, — простонала она. И, вспомнив его робкую просьбу, ту самую, что привела к первой вспышке, добавила ещё тише: — Можно… я поцелую тебя перед сном? Как мама? Он замер, потом медленно, преодолевая боль и страх, снова кивнул. На этот раз уже веря, надеясь. Она наклонила свою огромную голову и, с невероятной, почти невероятной нежностью, прикоснулась чешуйчатой щекой к его мокрой от слёз щеке. — Спокойной ночи, мой мальчик, — прошелестела она. — Спи. Мама здесь. Он закрыл глаза, всхлипывая всё тише и тише, пока, наконец, истощённый страхом и болью, не провалился в сон под тяжестью её крыла и мерным грохотом её раскаивающегося сердца. Энадинт же не сомкнула глаз до утра, глядя на новую рану на его спине и понимая, что самые страшные шрамы, которые она ему нанесла, были невидны глазу.

***

Энадинт не смыкала глаза всю ночь. Её дыхание было медленным, осторожным, чтобы не потревожить сон мальчика, лежащего под её крылом. С первыми лучами солнца, пробивавшимися в пещеру, она увидела его лицо — бледное, с высохшими следами слёз, но спокойное в забытьи. И алую полосу на его спине, ужасающий памятник её вчерашнему безумию. Укор, который жёг её изнутри сильнее собственного пламени. Она медленно, миллиметр за миллиметром, приподняла крыло. Нужно было действовать. Исцелять. Осторожно, не дыша, она подкралась к своей груде сокровищ и начала рыться в ней не как дракон, ищущий золото, а как аптекарь, ищущий зелье. Где-то здесь было… Да! Она вытащила лапой маленький хрустальный флакон, подаренный лесной ведьмой за защиту рощи век назад. В нём переливалась густая, серебристая мазь с запахом мёда и полыни. Целебный нектар лунных цветов. Вернувшись к кровати, она замерла в нерешительности. Как нанести? Когти были слишком грубыми. Она принюхалась к мази, потом к его ране. Потом, сконцентрировавшись так, как никогда не концентрировалась в бою, она позволила слабому, сдержанному разряду молнии пробежать по кончику своего раздвоенного языка. Не чтобы ударить, а чтобы стерилизовать, сделать его чистым и тёплым. — Проснись, детёныш, — прошелестела она, едва касаясь мордой его плеча. — Нужно обработать рану. Это будет немного жечь, но потом станет легче. Он застонал, открыл глаза. Испуг мгновенно вернулся в них, когда он встретился с её взглядом. Он инстинктивно попытался прикрыть спину. — Не бойся, — её голос был глухим, но мягким. — Я не буду причинять тебе боль. Дай мне помочь. Пожалуйста. Последнее слово вырвалось непривычно, почти по-человечески. Он замер, оценивая. Потом, видя флакон в её когтях, медленно, с трудом, повернулся на бок, подставив спину. Его тело напряглось в ожидании. Энадинт опустила голову и осторожно, с невероятной нежностью, коснулась языком к краю раны. Он вздрогнул, но не отпрянул. Она чувствовала, как его мускулы дрожат под её прикосновением. Она нанесла мазь, а потом снова провела тёплым, заряженным целительной энергией языком по порезу, распределяя снадобье. Рана сразу же начала светлеть, воспаление спадать. — Спасибо, — выдохнул он так тихо, что она едва расслышала. Это слово обожгло её иначе. От стыда и тепла одновременно. — Не за что, — пробормотала она, отодвигаясь. — Это… я должна была сделать. Это моя вина. Она помолчала, собираясь с мыслями, глядя, как он снова укладывается на подушки. — Ты голоден? Я принесла… кур. И ягоды там были. Можешь разжечь огонь, если знаешь как. Или я могу… слегка поджарить их для тебя. Без пепла. Он кивнул, всё ещё не решаясь говорить. Энадинт принесла одну из оглушённых птиц и положила её на плоский камень недалеко от кровати. Потом глубоко вдохнула и выдохнула тончайшую струйку пламени — не яростный поток, а аккуратный, контролируемый жар, в мгновение ока опаливший перья и слегка подрумянивший кожу. Запах жареного мяса заполнил пещеру. Пока он ел, осторожно и медленно, она сидела напротив, свернув хвост вокруг лап, и наблюдала. Её огромная голова была склонена набок. — Как тебя зовут? — спросила она вдруг, поняв, что даже не знает этого. Он поднял на неё глаза, карие и глубокие. — Кай. Меня зовут Кай. — Кай, — повторила она, пробуя имя на языке. Оно звучало коротко и прочно, как камень. — Красиво. Я — Энадинт. Но ты… ты можешь звать меня мамой, если захочешь. Или… как тебе удобно. — Мама, — сказал он почти сразу, и в его голосе прозвучала твёрдость, которой раньше не было. Возможно, это было решение довериться ещё на один шаг. Она чувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое застряло у неё в горле. — Расскажи мне о себе, Кай. О чём-нибудь хорошем. О чём ты мечтал, когда был один? Он отложил еду, задумался. — Мечтал… о том, чтобы у меня был свой угол. Где никто не кричит. И чтобы была собака. Большая и лохматая. Она бы меня защищала. Энадинт наклонила голову ещё ниже, почти до уровня его кровати. — Угол у тебя теперь есть. Это целая пещера. А насчёт собаки… — она призадумалась. — Я, конечно, не собака. И не очень лохматая. Но я большая. И я буду тебя защищать. Лучше любой собаки. Обещаю. Больше не буду… кричать. Он смотрел на неё, и в его глазах впервые появилось что-то, кроме страха. Любопытство. Смутное доверие. — А о чём мечтаешь ты, мама? Вопрос застал её врасплох. Драконы нечасто думают о мечтах в человеческом смысле. Она посмотрела на него, на его худые плечи, на след мази на спине, на то, как он сидит посреди украденной для него кровати в её логове. — Я уже осуществила свою мечту, — тихо сказала Энадинт. — У меня снова есть детёныш, о котором нужно заботиться. Они сидели в тишине, наполненной теперь не страхом, а чем-то новым и хрупким. Потом Кай осторожно потянулся и положил руку на её морду, на крупную чешуйку у ноздри. Это было крошечное прикосновение, но для Энадинт оно значило больше, чем вся гора золота. — Мама, а можно… мы сегодня просто будем тихими? И ты расскажешь мне про звёзды? Про те созвездия, что видели твои предки? Энадинт закрыла глаза, чувствуя тепло его ладони. — Можно, Кай. Мы можем быть просто тихими. А когда стемнеет, я покажу тебе Дракона и Щит, Это самые яркие созвездия над нашей пещерой. И в этот раз, когда она говорила, в её голосе не было ни капли ярости. Только обещание, которое она наконец-то была готова сдержать.