Глава 1. Лев и драконы.

Сегодня был тот самый день. В столь ранний час принцесса Ольга была занята собой. Она не доверяла служанкам, опасаясь, что они могут быть подосланы ее братом и сестрой-полукровками, поэтому сама ухаживала за своими волосами и лицом, поддерживая неслыханную для других женщин красоту… Как, разумеется, казалось самой Ольге. Однако ее старания возымели свои плоды. Ведь именно сегодня к ней прибудет жених!.. В столь юном возрасте — ему недавно минуло двадцать лет — Давид стал лордом дома Деймуров, действительно самого богатого в Маргилосе. Более того, они были признаны вторыми по могуществу — сразу после королевской семьи Плакс. Принцесса Ольга была лишь второй из детей короля Архипа от первого брака с прекрасной королевой Каздоей, но ни на секунду не сомневалась, что именно она достойна такой чести. Кто, если не она?.. Она была старшей, именно ей клялись лорды верных королевской семье домов. Вперед нее родился только ее старший брат, Вячеслав, но его настиг некий неустановленный мейстерами душевный недуг. Более того, Слава не мог соблюсти традицию их дома, ведущую традицию испокон веков. Каждому наследнику дома Плакс клалось в колыбель драконье яйцо, но в случае со Славой оно так и осталось безжизненным камнем. После Оли же родился еще один мальчик, принц Артем, и хотя в его колыбели проклюнулся Караксес — свирепый и грозный зверь с кроваво-красной чешуей отличался от сородичей очень длинной шеей, за что в совокупности с непокорным нравом завоевал прозвище Кровавый Змей, однако сам Артем родился болезненным и слабым. Ему пророчили скорую смерть. Последней в их семье была принцесса Камила, но она была младшей из девочек, а значит не могла наследовать отцу вперед Ольги. К тому же, ее дракон, Арракс, ящер жемчужно-белого цвета с золотыми глазами и золотой грудью, до сих пор оставался одним из самых маленьких из драконов и размера и был лишь немного больше лошади. Нет. Ольга была идеальной наследницей. Она была старшей, она была хороша собой, умна и образованна. Ее драконом стала самка Сиракс. Ее пламя было желтым и ярким, как восходящее солнце, а чешуя была яркого золотого цвета, и Ольга считала свою питомицу самой прекрасной в королевстве. Кому, как не ей, стать женой лорда? К тому же… это могло сильно укрепить ее положение при дворе. Ведь королева Каздоя скончалась на родильном ложе, подарив жизнь принцессе Камиле. Но король горевал недолго. Его десница предложил взять в жены его дочь — юную Агафоклию, и… она действительно стала королевой меньше, чем через полгода после смерти Каздои. А вскоре она подарила Архипу Первому новых детей. И старшим… родился мальчик. Принц Серафим был здоров физически и духовно — или просто умел скрывать последнее. Следом, всего через год, родилась принцесса Евлалия — та, которая неизменно становилась королевой цветов на всех турнирах, та, о красоте которой слагали легенды. Последними стали принцессы Светлана, Златослава и Татьяна, тоже родившиеся погодками. Серафим стал первым наследником мужского пола, и потому у него находились союзники. Находились те, кто считал, что именно он должен наследовать королю. В нем видели даже Обещанного Принца — того самого героя из легенд, который должен был спасти Маргилос ото всех бед. Более того, они с Лали… были женаты. Король Архип настоял на этом, даже несмотря на то, что сами они восторга не испытывали. А принцесса Ольга злилась, ведь… Да, за год глупышка Лали не смогла понести от брата, но если это произойдет… именно от Серафима появятся новые Плаксы, с самой чистой кровью. Род драконьих владык укрепится в них, и… Нет. Ольге абсолютно точно нужно было выйти замуж именно за Давида. Дверь в покои принцессы вдруг открывается с грохотом. Виола занимала особое положение среди слуг. Она была достаточно невзрачной для того, чтобы стать глазами и ушами Ольги. И сейчас именно Виола столь бестактно ворвалась в покои принцессы, в последний момент вспоминая о церемониальном поклоне. И тогда она заявляет: — Принцесса… Они опять! Гребень, которым Ольга расчесывала свои золотые волосы, выпадает из ее рук. Едва не рыча от раздражения, она бросается на балкон, и… Порыв ветра от того, как два могучих зверя пролетают в опасной близости над замком, почти сбивает Ольгу с ног — только верная Виола успевает подхватить ее под руки, но принцесса немедленно брезгливо ее отталкивает. Ольга считала свою Сиракс прекраснейшей из дракониц. Однако… когда простой люд говорил о крылатых ящерах, всегда вспоминали их. Впереди летел Вермитор — бронзовый дракон, признанный самым крупным из ныне живущих ящеров династии Плакс. У него были широкие бурые, цвета дуба, крылья, а глаза выглядели омутами расплавленной бронзы. Сейчас небо озарилось яркой вспышкой его золотого пламени. Уже в первые годы своей жизни Вермитор достиг размеров, когда ему на завтрак забивали быка, и двадцать лет спустя стал действительно устрашающим существом. Характер у него был скверным, он был скор на гнев и подпускал к себе только своего всадника, за что завоевал прозвище Бронзовый Гнев. А следом летела действительно самая прекрасная драконица королевства. Среброкрылая была младше Вермитора на год. Она уступала Бронзовому Гневу в размерах, но ее изящество поражало. Вермитор был зверем войны — Среброкрылая, как и ее всадница, несла красоту и любовь. Блеск ее серебристой чешуи захватывал дух, а ее голубое пламя видели лишь однажды — она никогда не изрыгала огонь без крайней необходимости. За счет меньшего размера, Среброкрылая была гораздо быстрее Вермитора, но сейчас, очевидно, поддавалась — в ее льдисто-голубых глазах действительно можно было увидеть лукавый блеск. Всадником Вермитора стал принц Серафим, а всадницей Среброкрылой — принцесса Евлалия. И новоиспеченные супруги все еще игнорировали правило, диктующее, что драконы не должны покидать Драконье Логово и всегда обязаны быть закованы в цепи. Они раз за разом поднимали своих тварей в небо, летали над городом и просто не делали… ничего! Разумеется, Ольге было невдомек, что между братом и сестрой, ставшими супругами, происходила настоящая драма. Сейчас они отлетают от Королевской Гавани на достаточное расстояние и приземляются в лесу. Первым грузно приземляется тяжеловесный Вермитор, а за ним изящно опускается Среброкрылая. И тогда… бронзовый ящер оборачивает огромную голову к своему всаднику, обдувая его струйками дыма. Они с драконицей переплетают шеи, ведь… Они были близки. Плодами этой любви стали Тессарион — драконица Светланы, Солнечный Огонь — дракон Златославы, и Утро — дракон Татьяны. Яйца своих драконов Серафим и Лали лично положили в колыбели сестер, ведь… Вермитор и Среброкрылая любили друг друга. В отличие от своих хозяев. Серафим сходил с ума. Он бросается к Лали, желая помочь ей слезть с драконицы, но смущенная сестра отвергает его помощь и предпочитает сделать все сама. И это… убивало его. Она не позволяла себя касаться. Они до сих пор спали в разных кроватях, никогда не были близки, целовались лишь однажды — на свадьбе неловко клюнули друг друга в губы, и… Серафиму казалось, что Лали просто его не любит. Проблемой было то, что он сам в это время горел от любви к ней. Любви, которую… испытывают к женщинам. И сейчас он, смущенный и потерянный, приваливается спиной к горячему боку Вермитора, который заботливо приподнял крыло, чтобы закрыть всадника от света солнца. Знал, что тот его не любит. Единственное солнце, которое признавал Серафим — это Лали, и она была так прекрасна сейчас, но… Он бы никогда не тронул ее без ее согласия, без ответного желания. А этого… не случилось. — А ведь в честь их свадьбы, скорее всего, устроят турнир… — рассеянно протягивает Серафим, заставляя себя оторвать взгляд от сестры. — Как думаешь… поучаствовать?.. — Зачем?.. — немедленно хмурится Лали. Турниры в подавляющем большинстве случаев были… смертельны. И сейчас принцесса и не скрывает переживаний за брата и мужа, когда вытирает о свою юбку даже взмокшие от одной тревожной мысли ладошки. На ней было прекрасное розовое с золотым платье. Юбка, выполненная из нескольких слоев блестящего фатина, делала ее похожей на нежную зефирку, переполненные золотые ленты под приемлемым для королевской особы декольте, которое, впрочем, на Лали все равно практически не оставляло простора для воображения — она была обладательницей очень пышного бюста. — Сим, я… я ничуть не сомневаюсь в твоих способностях, — мягко начинает она, подходя ближе. Невысокие каблучки тонули в земле, но ее походка все равно оттого менее грациозной не становилась. — Но это опасно. А я хочу напомнить, что ты — наследник куда лучше Ольги, это твое по праву, как первого здорового мальчика. Ты не должен рисковать собой… Разумеется, все это — лишь жалкие отговорки. Лали просто… слишком боялась его потерять. Не хотела, чтобы он как-то пострадал. Ведь… Лали его любила. Чисто и искренне. Но… она так страшно смущалась. Она была слишком молода, слишком… не готова к браку, когда отец решил все за них с братом. И только совсем недавно она стала осознавать себя как полноценную женщину, которая прекращала верить в розовые сказки. Все чаще у Лали возникали мысль, что она хочет… Серафима поцеловать. Прижаться к нему. Но они действительно были в браке уже год, и за это время между ними не было… буквально ничего. Оттого ей и начало казаться, что… возможно, она своего мужа и не привлекает?.. А лезть и чего-то… требовать — это не в ее правилах. И только Лали собирается протянуть руку, чтобы поправить выбившиеся от ветра кудряшки брата, как вдруг… Среброкрылая издает глубокий гортанный звук, оборачиваясь в сторону прямой дороги к замку. Младшая Плакса отвлекается, чтобы подойти уже к своей драконице и погладить ее грубую чешую в успокаивающем жесте, и тогда тоже… слышит лошадей. — Экипаж? — рассеянно хмурится Лали. — Неужто лорд Деймур прибыл к Ольге?.. У нее, признаться, совсем Из головы вылетело то, что это случится именно сегодня. И при официальном знакомстве была обязана присутствовать вся семья. Серафим едва заметно кривится, когда тоже слышит лошадиное ржание. Сводная сестра свела всех с ума тем, как она возвысится, когда станет женой лорда Деймура. Да, статус этого загадочного Давида был высок, но она, как дочь короля, все равно будет выше. Она уже решила, что после того, как они поженятся, лорд Давид превратится в короля-консорта Давида, пока она, как мудрая и лучшая правительница, будет править целым королевством. И заниматься планированием она имела полное право — было очевидно, что королю Архипу осталось не так много, поэтому Ольге жизненно необходимо было скорее выйти замуж, скорее обзавестись наследниками и быть готовой к настоящей войне. Не все дома Маргилоса примут ее в качестве правительницы. Но что, если… — А что, если я… не хочу быть наследником?.. — вдруг тихо-тихо шепчет Серафим. — Что, если я всегда хотел… другого? Если от него это потребуют, он сделает то, что ему предназначено. Он знал, что матушка была занята тем, что готовила для него надежную опору. Если ко власти придет Ольга, она не будет церемониться со своим братом и сестрами, «полукровками», как она их называла — она убьет всех, а королеву Агафоклию отправить служить Богам. Но если они возведут на трон Серафима… Лали будет королевой-консортом при нем, а девочки останутся принцессами. Все будет хорошо. Серафим осознавал свою ответственность. К этому его готовили все — матушка, дед, многочисленные воспитатели… даже Лали заговорила об этом. Но что, если… Все, чего он хотел — это просто ее любви? Наконец из тени деревьев действительно выезжает экипаж. Разумеется, с лордом Деймуром прибыл вооруженный отряд, разумеется, он вез богатые дары для своей будущей невесты. Карета была украшена золотом, а идущие впереди воины вели на поводках… львов. Именно золотые львы красовались на гербе дома Деймуров, и именно этих больших котов с пышной черной гривой лорд, очевидно, желал преподнести в дар принцессе Ольге. Но в какое сравнение они шли… с драконами? Воины лорда немедленно поднимают мечи и арбалеты, вставая в боевое построение. Для большей части королевства драконы, столь привычные для Плакс, все еще оставались диковинкой. Огромных ящеров, подконтрольных только своим хозяевам, боялись. Среброкрылая укрывает чешуйчатым боком Лали. А Вермитор вздымает могучую шею над Серафимом, и он прекрасно видит, как раскаляется докрасна бронзовая чешуя на его груди. Всего одно слово, и весь отряд вместе с лордом полягут в огне… — Опустить оружие! Но сам лорд Деймур немедленно выскакивает из своей кареты. Он едва ли был сильно старше принца и принцессы — ей было шестнадцать, ему семнадцать, а лорду, вероятно, около двадцати. У него были чуть вьющиеся русые волосы и стальные серые глаза. Изящный камзол был расшит красным и золотом — цветами его дома, на поясе оставался меч… И он отстегивает ножны, бросая его на землю. Вермитор косит бронзовым глазом на Серафима с легкой, свойственной только осознанным драконам издевкой — мол, посмотри-ка, сам догадался. Однако пламя в груди еще не утихает. Деймур поднимает безоружные руки вверх, прося: — Я сожалею об этом недоразумении, принц, принцесса! Однако мы не ожидали, что встретим вас здесь… И ведь догадывается даже, что подходить ближе не стоит, хотя, в отличие от Вермитора, Среброкрылая вдруг… словно ослабила хватку. Даже позволила Лали чуть отступить от нее, очевидно, зеркаля настроение всадницы. — Добро пожаловать в Королевскую Гавань, лорд Деймур, — цедит Серафим с плохо скрываемым раздражением. — Мы тоже не ожидали вас здесь увидеть. Ему категорически не нравилось то, что происходило сейчас. Предчувствие… нехорошее… И оно было оправдано. Ведь Лали, действительно выглянувшая из-за крыла своей драконицы, смотрит на лорда так… завороженно. Хлопает длинными ресницами, так и пялится огромными шоколадными глазищами… и вдруг поспешно приседает в изящном реверансе, чуть склонив голову ты, что ее собственные золотые локоны рассыпаются по плечам. — Рады приветствовать, лорд Деймур, — и улыбается она так… робко самыми уголками пухлых губ. Даже… зарделась что ли?.. — Добро пожаловать. Лали не могла объяснить свою реакцию никак. Она действительно очень любила Серафима, даже не догадываясь, что это нежное чувство взаимно, потому что до этого она ещё… до прям взрослой любви и не доросла. Лишь сейчас осознала, что наконец созрела, но… не знала — а надо ли это ее любимому мужу теперь? Он ведь и сам не спешил как-то проявлять чувства большие, чем братские. Ее душа находилась в смятении, буквально выла от тоски. И нормально ли это, что… увидев красивого и галантного молодого лорда, она аж… растаяла?.. И теперь ему улыбалась. Смущено убрала золотой локон за ушко и тогда перевела взгляд на львов. Лали очень любила их драконов, символ их дома, но… львов прежде никогда и не видела. И теперь Лали бесстрашно делает пару робких шагов вперед, кивая в сторону больших котов: — А можно…? Они такие красивые… И ей хотелось почувствовать, как пальцы зароются в густую гриву… любопытно же!.. — Для меня будет огромной честью, принцесса, — так же мягко улыбается ей Давид. — Прошу, подойдите ближе. Он — воистину лев. Уверенный, статный, прекрасно знающий себе цену. В нем не было этой чрезмерной эмоции, в нем не было этой повышенной чувствительности. Он великолепно держался, был прекрасно обучен и воспитан — сейчас, например, он касается руки принцессы только тогда, когда получает от нее едва заметный кивок… и от ее супруга — тоже. Только Серафима трясет. Он не мог объяснить этого чувства, но сейчас внутри поднималась… боль. Боль слепая и едва ли не первобытная. Хотелось кричать — так, как ревут драконы, когда им очень и очень больно. Но почему… почему так болит?.. Ведь со стороны казалось, что ничего такого не происходит. Лорд подводит Лали ко львам, дает им обнюхать ее руку, пока сам держит ее ладонь в своей. А потом она зарывается пальцами в густую гриву, и… На ее губах расцветает такая искренняя и счастливая улыбка. Глаза сияют от восторга, и… Серафим никогда не видел такого взгляда у Лали в его сторону. Да, для них обоих этот брак стал настоящей неожиданностью. Но он всегда старался… быть хорошим не только братом, но и мужем. Он не касался ее и пальцем с самого момента заключения брака, но заботился, всегда старался радовать, всегда старался… быть рядом… Но ему так хотелось… обнять. Поцеловать. К себе прижать. Уснуть вместе. И… возможно… не только уснуть?.. А теперь Лали смотрит полными обожания глазами на этого лорда, и Серафиму… плохо. И даже воинственный Вермитор вдруг затихает. Струйки дыма ерошат ему кудряшки, и принц едва ли не беспомощно цепляется за чешую дракона, не замечая ее жара. Смотрит только… на совершенно счастливую Лали. А Давид тем временем говорит: — Я был бы лжецом, принцесса, если бы не сказал, насколько вы невероятно прекрасны. Признаюсь и в том, что мне жаль, что вы уже замужем. Он ходит по грани. Он галантный, он оказывает знаки внимания, но при этом оно… не переходит черту допустимого. А ощущается-то при этом… как свежая и активно кровоточащая рана. А Лали… млеет. Нет, ей частенько оказывали знаки внимания — даже те же болезные сводные братья, Вячеслав и Артём, едва ли не слюной капали, когда принцесса просто появлялась в поле их зрения. Придворные, бывало, тоже вот… смотрели. Но никто из них не был похож на Давида. Лали не знала о чувствах Серафима, даже несмотря на то, что они были уже в браке, да. Совсем малышка в день свадьбы, она так глупо не могла сообразить, что родной брат просто ее слишком… уважает и любит, чтобы делать что-то против ее воли. И она ведь тоже… тоже любит, но по своей глупости действительно уверена в том, что неинтересна Серафиму как женщина. И это причиняло боль. Лали принималась искать в себе изъяны, уверенная в том, что это лично с ней что-то не так, раз она уже год в браке остается девственницей. Но сейчас… Лали млеет. Она, кажется, даже мелко подрагивает… столкнувшись вот с таким вот… восхищением со стороны прекрасного лорда. Львы гортанно урчат, но принцесса не пугается — оба ведь, не выказывая никакой агрессии, а скорее даже наоборот, тычутся своими здоровенными башками ей в живот, требуя ласки, как настоящие домашние котики… и даже Среброкрылая, не чувствуя никакой угрозы, просто наблюдает. — Благодарю… — расплывшись в ломкой улыбке, Лали поднимает такой беззащитный и совершенно очарованный взгляд снизу вверх на Давида. — Благодарю, лорд… я… Зарделась-то страшно. И у самой внутри всё по швам трещит просто от знания, что… вот он достанется Ольге, пока сама Лали останется в браке, в котором она уверена, что ее чувства не взаимны. Что Серафим ее любит не больше, чем как непутевую младшую сестру. И теперь она с такой тоской, кусая дрожащие губы, опускает взгляд на их сцепленные руки. Внутри так… больно и пусто становится. — Мы должны отвести драконов домой, — аж сипит Лали. — Успеем предупредить… принцессу Ольгу о том, что вы скоро прибудете. На верных летающих ящерах-то они явно доберутся в замок куда быстрее, чем экипаж по ухабистым лесным тропам. — Конечно, — улыбается ей Давид, учтиво склонив голову. — Я буду с нетерпением ждать нашей новой встречи, принцесса. Кивает он и Серафиму, но тот делает вид, что этого не заметил. На этой ноте лорд возвращается в свою карету. Львы явно выглядят достаточно расстроенными из-за того, что прекрасная принцесса покинула их, на что Среброкрылая только фыркает на них. Серафим, у которого ходуном ходили руки, помогает Лали подняться на дракона, а потом сам забирается в седло. — Возвращаемся, — тихо командует он. — Раз твой лорд так сильно… ждет новой встречи. Жалеет он, что она уже замужем. Может, развод еще затребует? Не захочет такую жену, как Ольга, потребует себе Лали? От одной мысли об этом Серафима начинает трясти еще сильнее, и потому он спешно командует Вермитору, заставляя его подняться в небо. Нет. Нет, никаких претензий именно Лали Серафим высказывать не будет. Как муж, он, возможно, имел такое право, но он был для нее и старшим братом, и… Он все еще слишком сильно любил ее и уважал, чтобы позволить себе такое. Даже несмотря на то, что самому больно. Подъем в небо, ветер, обдувающий лицо, никак не смогли распутать мысли. И вот мысль о том, чтобы вызвать на дуэль Давида, начинала казаться все более привлекательной. Но Лали и представить подобного не могла. Ведь… зачем дуэлиться тому, кто и не любит, а? В конце концов, Среброкрылая вновь игриво обгоняет Вермитора, не забыв сплясать ему романтический танец прямо в воздухе, хлопая мощными серебристым крыльями, в честь красоты которых и получила свое имя… и так они добираются до Драконьего логова — сети пещер прямо под замком. Драконы Серафима и Лали были очень умны, они бы никогда не сделали чего-то во вред себе и своим всадникам, поэтому принц и принцесса предпочитали не заковывать их. Пусть свободу будут знать хотя бы прекрасные Вермитор и Среброкрылая. Спешившись, Серафим и Лали направляются к коридорам, что выведут их наверх, откуда им сразу придется идти в главный банкетный зал, где и состоится знакомство Ольги и Давида. И Лали… Лали было так тошно об этом думать. Ольга всегда считала себя самым очевидным кандидатом на престол, лучше всех остальных, словно дети королевы Агафоклии — вовсе второй сорт. Сколько же пакостей она приносила Лали годами, просто завидуя ее красоте… и почему именно ей по итогу должен был достаться такой галантный жених, как Давид?.. Лали не любила злиться и желать кому-то плохого, но… сейчас ей так хотелось повредничать и попредставлять, как львы Деймура не примут Ольгу в качестве его невесты. Что не просто не будут так ластиться, как ластились к Лали, а ещё и желательно старшую из принцесс сожрут. Так она и шла через коридоры замка в рассеянной и мрачной задумчивости… пока не оступилась на одной из ступеней. Серафим, идущий сразу за ней, успел поймать Лали за талию, чем уберег от падения, и она… У нее губы дрожат — теперь он может это увидеть. — Лаль, Лаль, эй, ты чего? — сбивчиво шепчет Серафим, ловя ее лицо в свои ладони. — Лаль, Лалечка… В моменте он даже пугается. В младших сестрах это пока проявлялось меньше, но старшие дети королевы Агафоклии всегда были излишне чувствительными. Лали вот, бывало, плакала, когда они, только учившиеся управлять драконами, ходили их кормить. Однажды на ее глазах Среброкрылая поджарила козу до хрустящей корочки, а потом Серафим несколько часов успокаивал рыдающую от ужаса сестру. Но сейчас… Его пугает не то, что Лали сейчас явно в шаге от того, чтобы расплакаться. Его пугает то, почему у нее сейчас так очевидно трясутся губы. И пока Серафим баюкает ее в своих дрожащих руках, пытаясь успокоить и ласково гладя по спине… Ему очень, очень сильно страшно. Они всегда с Лали понимали друг друга лучше всех на свете — собственно, кроме одного вопроса. И сейчас ему кажется, что он… тоже понимает. Все дело в Давиде, да? Однажды принц и принцесса, тоже улетая на драконах подальше от замка, говорили о любви. Они сошлись на том, что самое настоящее чувство — это когда вот так, с первого взгляда и до последнего вздоха, и искренне мечтали ее познать. Кажется, Серафиму было десять, а Лали девять?.. Они были так юны… Сейчас — ненамного старше. И Серафиму кажется, что он… уже познал эту безвозвратную любовь. Получается, что Лали тоже? Просто… не с нии. Или… Ведь лорд сам начал с ней общаться так, и… — Ты… — вдруг еле-еле шелестит Серафим. — Тебе… нужен он, да?.. А Лали действительно аж всхлипывает. Она мелко дрожит, все пытается взгляд отвести, потому что так близко смотреть в родные и любимые голубые глаза было просто невыносимо, и… Сердце долбит, как испуганная пташка слабенькими крылышками. Ей так хочется… признаться, черт возьми. Рассказать о своих чувствах, чтобы знал, почему у нее сейчас так предательски спирает дыхание, но… она не может. Ей страшно. Ей очень, очень страшно… узнать, получить подтверждение, что ее чувства не взаимны, и… этот лорд Деймур… Придворные вечно шептались, что принцесса Евлалия — буквально главная красавица Маргилоса, унаследовавшая от своей матери и пышный бюст, сейчас перетянутый вместе с тоненькой талией корсетом, и шоколадные глаза, напоминающие глазки беззащитного олененка. У нее были пухлые губы, похожие на розовый бутон, аккуратный носик, и вся она была как из фарфора со своими платиновыми, но иногда отливающими золотом волосами… Но Лали не чувствовала, не видела себя настолько красивой, как все вокруг. Она… могла осознавать свою ценность лишь тогда, когда ее любили, внедряли эти мысли извне… И пока она уверена, что Серафим не видит в ней женщину вовсе, это состояние оказывалось весьма шатким. А Давид… Давид так на нее посмотрел, так с ней заговорил… он и сам действительно был неописуемо прекрасен. Настоящий суженый из сказки, и… Он обратил на нее внимание. Но он никогда не сможет быть ее, как бы сердце ни екало. Лали замужем. А он женится на Ольге. И… и… Принцесса всхлипывает громче, и глаза наполняются слезами, которые ей так стыдно проливать при муже… но в итогу она даже ответить вслух не может. Просто… активно кивая на его вопрос, подтверждая… его самые страшные мысли. В этот момент Серафиму кажется, что мир рухнул. Словно каменные стены замка складываются, как бумажные, словно все вокруг рушится, и… Он не знает, что в этот момент Драконье логово сотрясло оглушительным рыком Вермитора, почувствовавшего боль своего всадника. Он просто… просто… — Не плачь, пожалуйста, — тихо-тихо просит старший Плакса. — Я… я тебя услышал, Лаль… А что он может сделать? Официально расторгнуть брак способен был только их отец-король, но едва ли он пойдет на это — он ведь так настаивал на их женитьбе. Тем более, что Давид, даже если Оля ему не понравится, а это очевидно, что она ему не понравится, он тоже… узник своего положения. Для него будет совершенно невыгодно развязывать войну с самим королем. Но… Больше всего на свете Серафим не хотел, чтобы Лали была несчастлива. И если он… будет ей противен… если он — не тот, кого бы она хотела видеть рядом, то… На контрасте со всепоглощающей болью и жрущим его одиночеством внутри полыхает ярость. Что сделал этот проклятый Давид, чего не делал сам Серафим? Почему даже в этот краткий миг встречи с ним Лали была настолько счастлива, а как только они остались с Серафимом, она начала так горько плакать? В ушах звенит. У них никогда не было тех, с кем можно было полноценно поговорить, поделиться чувствами, кроме друг друга. Мама тоже… не всегда понимала. Серафиму было всего семнадцать, но на его не самые широкие плечи давно взвалился груз ответственности. По мнению многих, он — потенциально будущий король. Он — муж. Он — старший брат, в конце концов, и… — Я все сделаю, Лаль, — тихо-тихо сипит Серафим, ласково стирая слезы с ее щек. — Я все сделаю… Для тебя — все сделаю… Так они и появляются в тронном зале — совершенно потерянные, а Лали еще и заплаканная. Оказывается, что все уже были готовы. На троне восседал король Архип — он был уже седым, частично лысеющим мужчиной, чье лицо с одной стороны пожирала гниль. Из-за этого отец постоянно носил маску, скрывающую эту рану. Рядом с ним, на троне чуть меньше, восседала королева Агафоклия — прекрасная, как и всегда. По правую руку от короля расположились дети его первой жены — первой стояла принцесса Ольга, звезда сегодняшнего вечера, скривившая свой маленький нос при появлении полукровок, принц Вячеслав, даже сейчас пускающий слюну изо рта и потянувшийся к своим штанам, едва увидел Лали, болезный принц Артем, вперивший в Лали тяжелый взгляд мутных глаз, и принцесса Камила, бросающая чрезмерно вожделенные взгляды на Серафима. По левую руку стояли маленькие принцессы — Светлана, Златослава и Татьяна, хорошенькие и очаровательные, как все женщины их семьи. На плечах Тани, подобно воротнику, свернулась ее драконица Утро — самка нежно-розового цвета. Ей, как и Тане, было всего семь лет, размерами она была с крупную кошку, и потому принцессе позволялось носить ее с собой. Серафим и Лали занимают свои места. И сейчас он ловит ее руку в свою, сжимает ладонь, и шепчет: — Я тебя люблю, Лаль. Просто… просто знай это. Говорил он, конечно, совсем не как брат… А лорд Деймур явно очень хотел скорее оказаться в замке, ведь вскоре… двери открываются. Глашатаи приветствуют лорда дома Деймур, Хранителя Запада, Давида, но как только прекрасный лорд оказывается в тронном зале во всем своем красно-золотом великолепии… Его взгляд останавливается не на будущей невесте, а на принцессе, встреченной ранее. И каким обеспокоенным он выглядел, когда одними губами спросил, все ли хорошо… Лали смотрит в ответ. Губы пухлые кусает, мнется с ноги на ногу едва заметно, но все равно храбрится, силясь выдавить улыбку, адресованную именно ему. Даже если она… ему приглянулась, она просто… не имеет права претендовать на что-либо. По щеке вновь скатывается хрустальная слезинка. Разумеется, слова о любви от брата… были восприняты Лали именно как братские. И оттого становилось ещё больнее в груди и ещё удушливее в корсете. Зато принцесса Ольга аж в улыбке расплывается. Она всегда страшно визжала, когда королевская швея шила самые красивые платья для Евлалии и тотчас истерично требовала, чтобы ей организовали такие же… но не могла учесть того момента, что розовый совсем не шел ее оттенку кожи, ужасно его желтя, что груди ей не хватало, и становилось лишь заметнее то, насколько она плоская, а талию не мог сотворить даже самый узко затянутый корсет. И все равно она, бледная копия, даром, что старше по возрасту, выглядит такой торжествующей… потому что лорд Деймур оказался весьма горяч. Именно так Ольга его себе и представляла. Король Архип Первый церемониально приветствует гостей, но с трона не поднимается — ему было тяжело это делать в силу возраста. Он заводит целую речь, восхваляя старшую дочь, благодаря лорда за визит… и сразу переходит к обсуждению свадебного торжества. — Я считаю, что чем скорее, тем лучше, папенька, — вклинивается сама Ольга, обнажая зубы в воистину хищной улыбке. — Чтобы я как можно скорее могла принести истинных наследников, и… Лали дурно. Очень, очень дурно. От нее ведь тоже наследников требовали. Они с Серафимом в браке уже год, и… за это время даже в одной кровати ни разу не спали, да. Отец этого, разумеется, не знал, но… а как она могла? До недавнего времени ей и самой было страшно думать о соитии, но в моменте, когда она поняла, что готова… что ей было делать? Унизительно приставать к мужу насильно?.. И пока Ольга разглагольствует, Лали… аж пошатывается. Воздуха предательски не хватает… И это замечают оба… объекта ее душевных мук. Однако Давид соображает быстрее, чем все еще оглушенный Серафим. Лицо его невесты непередаваемо перекашивается в момент, когда в несколько стремительных шагов лорд преодолевает расстояние, разделяющее их, для того, чтобы… броситься к ее сводной сестре. Он успевает перехватить Лали, ноги которой начинают подкашиваться, за талию, удерживая от падения, и… Вот так, прямо при всех, он начинает торопливо расшнуровывать ее корсет, ослабляя тугие путы и давая возможности вдохнуть в себя больше воздуха. Одобрительно улюлюкает Слава, продолжающий наминать выпуклость в своих штанах. Младшие девочки недоуменно шепчутся, переглядываясь с матерью, ведь тоже понимают, что сейчас происходило что-то… не совсем хорошее. Не менее негодующе задыхается негодованием сам король, ведь сейчас… прямо на его глазах… буквально порочили честь его дочери. Во спасение, бесспорно. Однако очевидно, что метод для этого был выбран… весьма неоднозначный. Ведь как только он ослабил корсет, грудь перестало поддерживать так сильно, и она вполне резонно устремилась к выходу из платья, которое и так не оставляло сильного простора для фантазии… У Артема кровь носом пошла от восторга. Лязгнул меч. — Руки! — едва ли не рычит взбешенный Серафим. Именно острие его клинка сейчас упиралось в кадык Давида, заставляя его отойти на несколько шагов, поднимая руки вверх. И теперь уже сам старший Плакса стремительно убирает меч, чтобы… подхватить сестру на руки. И для того, чтобы удержать, и для того, чтобы… уберечь ее от неприятной ситуации, которая явно повлияла бы на нее. — Я просто хотел помочь, мой принц… — мягко начинает Давид, но Серафим только качает головой, сам почти рыча: — Не смей. Ее. Трогать. И столько в этом такой вот… чисто мужской ревности. Бросив сбивчивые извинения отцу и семье, Серафим с Лали на руках направляется к выходу из тронного зала… Не видя, с какой тоской на нее вслед смотрел Давид. Но сама принцесса, к которой возвращалась ясность мышления, это увидеть успела. И вдруг даже… — Сим… — шепчет она, силясь выпрямиться. — Сим, поставь меня, я… я в порядке… К счастью, и опозориться Лали все же не успела — никто полноценно ничего не разглядел, а корсет она уже сама прижимала к груди рукой, второй хлопая Серафима по плечу у самых дверей. — Пусти, пусти, пожалуйста… — сипя, настаивает она и все же… добивается своего, ненамеренно выкручиваясь. Теперь, когда Лали вновь стоит на ногах, придерживая платье уже обеими руками… она не может объяснить и того, почему это сделала. Она не потеряла сознание полноценно, лишь в глазах потемнело, и в ушах слегка зазвенело, но ведь… успела почувствовать прикосновения бережные Давида. Осознать, что это вообще был он. А потом Серафим ее унес, и такая близость к нему тоже ощущалась болезненно, и… Сейчас она просто неловко застыла перед всеми членами своей семьи и делегацией от дома Деймуров. Сама посмотрела на Давида взглядом, полным отчаяния практически, а потом… — Простите, — шепчет она, в воцарившейся тишине ее было слышно отлично каждому. — Пожалуйста, извините… И сама весьма спешно, стуча каблучками, выбегает через открытые двери в каменный коридор, тормозя лишь на углом у окна. Впивается ладонями в острый подоконник и просто… старается дышать… И ведь сейчас Давид больше всего на свете хотел пойти за ней. Он не мог объяснить этого невероятного притяжения к прекрасной принцессе, с которой у него состоялась всего одна мимолетная встреча, но при этом казалось, словно… они были знакомы всю жизнь. Потому и хотелось сорваться, успокоить, утешить, заключить в объятия, но… Он знает, что не может. Точно не сейчас, когда проходило знакомство с его невестой, которая была Деймуру отвратительна буквально с первого взгляда. Он уже перешел черту, и ради того, чтобы его родовой замок не сожгли драконами, а его, как лорда, не лишили головы, Давид должен… вести себя аккуратнее. Его бабушка, леди Констанция, возлагала на него большие надежды, которые он не мог не оправдать. Но это не значило, что он оставлял Лали. И сейчас, когда с места срывается Серафим, Давид едва заметно ему кивает, словно заключая незримый союз ради благополучия… очевидно, им обоим дорогой девушки. Но в ответ принц на него с такой болью смотрит, что в моменте Давиду становится даже жутко. Серафим спешно покидает тронный зал, даже не посчитав себя нужным извиняться перед кем-то. Он несется по каменному коридору и… замирает только тогда, когда находит Лали. Она его замечает не сразу, и это дает ее брату-мужу секунду промедления, чтобы… А что он должен был сейчас сказать? Говорить о своей любви? Не получится ли так, что он буквально… заставит сказать ее в ответ что-то, чего она, возможно, не испытывает? Это же Лали. Она бы испугалась, что сможет его расстроить, и… Говорить о Давиде? Пускай Серафим и был уверен, что их чувство с Лали абсолютно взаимно, пускай, на самом деле, не было никакой разницы, кого из дочерей женить на лорде, Оля взвоет, и Серафим вряд ли сможет провернуть план с тем, чтобы дать Лали развод. И что… что ему тогда делать?.. Ведь Серафим, несмотря на всю взваленную на него с ранних лет ответственность, все равно оставался… мальчишкой. Мальчишкой, которому иногда было так страшно, который не знал, что делать со всей этой взрослой жизнью… Но он все равно идет к Лали. Ноги кажутся такими тяжелыми, потому что Серафиму очень страшно сделать для любимой сестры все еще хуже. Но… Он обнимает ее со спины, прижимается ближе, когда… подчиняясь этому шальному желанию, мягко целует ее в плечо. — Хочешь, еще полетаем? — глупенько предлагает старший Плакса. — Или… просто в комнату пойдем… Все, что ты захочешь, Лаль… А она… аж вздрагивает. Ее платье было с частично открытыми плечами, и сейчас Серафим поцеловал именно открытую кожу… посылая по ее телу целый табун мурашек. — Я… я… — аж задыхается Лали, тоже совершенно инстинктивно накрывая его руки, обнимающие ее, своими. Как ей правильно себя вести? Принцесса ничуть не сомневается в том, что Серафим ее любит… Как брат. Но ведь… не как мужчина же?.. И эты мысль сейчас искрит по оголенной коже драконьим пламенем, опаляя то самое место, где ее коснулись его губы. Лали долго не могла отпустить беззаботное детство. До сих пор она обожала мастерить кукол и шить им платья, точные маленькие копии своих собственных. Делала вид, что все это для младших сестричек, но на деле… год назад, выходя замуж, Лали оставалась такой… малышкой. И только сейчас начала созревать, понимая, что… ее реакции сильно изменились. Она росла на сказках. На историях, где должен был появиться герой, спасающий принцессу от душащей ее ситуации. И ведь младшая Плакса действительно испытала это сильнейшее притяжение к жениху своей старшей сестры… но и не могла не реагировать на собственного мужа в равной степени. Это смущало, это пугало, и… Лали очень старается не плакать, хоть и ощущает себя запутавшейся в клубке из совсем не мягкой пряжи. Натянутые нити могут впиться в кожу до крови. Лорда ей не видать — он обязан жениться на Ольге. Нужно обрубить в себе эту тягу, замять, уничтожить… но при этом Лали и не верит, что ее собственный муж в ней нуждается так же, как она в нем. Как в сестре, как в соратнице — разумеется, но… неужели она так плоха, что у него не возникает желания ее… целовать или даже… больше?.. И сейчас, все же не выдержав и всхлипнув, Лали очень порывисто в его руках разворачивается, чтобы иметь возможность так… болезненно ломко заглянуть в его голубые глаза… и тут же сама тушуется. Хочет поднять руки, за шею обнять, зарыться пальцами в кудряшки, но… держит себя, отчего слезы вновь выступают на глазах. — Все, что я захочу?.. — глупо повторяет она. — А если я… если я… А если ее юное сердце требует нежности, любви и ласки? Не будет ли ему с ней… вовсе противно?.. Должна же быть причина, почему до сих пор в их общих покоях стояло две кровати, а не одна. Лали не смелая. Совсем. Даже имея прирученную драконицу, она остается робкой и хрупкой. Даже… слишком для их-то реалий. Но она набирается хоть бы крупиц храбрости, чтобы… не теряться догадках больше, чтобы… обрубить все на корню, если ее предположения окажутся верны… и муж ее не любит. Потому она и совсем неуверенно руки все же поднимает. Они дрожат, когда Лали обнимает Серафима за шею и… мягко-мягко касается своими губами самого уголка его губ. И все равно тут же жмурится, сипя: — Я… извини, пожалуйста… Он не отвечает. Это мимолетное прикосновение от губ отдается жаром по всему телу, словно… на него сейчас на самого дыхнул пламенем дракон. Кажется, что на короткое время Серафим буквально перестает дышать, прежде чем сам… Еще в детстве болезный сводный брат Слава бессвязно рассказывал ему, как задирал юбки тем или иным несчастным служанкам. Не единожды Серафим видел, как он нападал на несчастных девушек со слюнявыми поцелуями. Серьезно, он приникал к ним так, что потом по их трясущимся подбородкам пузырями скатывалась их слюна. Ни одна несчастная не могла ему отказать, опасаясь перечить принцу, но он видел, как мерзко им было. Видел Серафим и то, сколько опороченных несчастных выбегало из спальни Артема. Иногда они вылетали с кровавыми пятнами между ног, зареванные, испуганные… Он над ними надругался, но почему-то тоже пытался рассказывать Серафиму, как вести себя с женщинами. Он сам… не знал ни одной. Потому что не хотелось. Потому что в целом свете никого не было прекраснее, чем Лали. И в свои семнадцать Серафим все еще имел весьма поверхностные представления о том, как целоваться. Со стороны казалось, что это легко — просто прижмись своими губами к чужим, но… Когда Серафим это делает, ему страшно мешает нос. Он сам ударился об Лали так, что аж зашипел от боли, но желания это не убавило. Следующая попытка закончилась столкновением зубами, но это уже не остановило так сильно. И вот тогда созрел вопрос… А дальше — чего? В моменте Лали, кажется, случайно абсолютно приоткрывает губы, и… Вот тогда это становится чем-то, похожим на тот самый… взрослый поцелуй. И пускай сам факт того, что он пихает язык в рот своей младшей сестре, когда они ими соприкасаются, это ощущается даже… приятно?.. И так они и… целуются. Неуклюже, тоже — слюняво, явно неумело, но… целуются. И это ощущается так сладко, так… будоражаще, что в моменте просто перестает хватать кислорода. Серафим в итоге отстраняется, но недалеко — лбом прижимается ко лбу Лали, заторможенно спрашивая: — Так за что… ты извиняешься?.. Она ответить не может — задохнулась прям… совсем. Ее руки, лежащие на его шее, все еще дрожали, ведь это… был их первый настоящий поцелуй, а не тот неловкий чмок на свадьбе. Лали даже просто… поверить не могла, что это случилось. Тело реагировало приливом жара в низу живота, хоть и считалось, что Плаксы вовсе неопалимы… но, должно быть, перед любовью все люди слабы одинаково?.. И… правда? Любовью?.. Лали совсем как маленький детеныш прижимается к Серафиму ближе, все за шею цепляется, вдруг все же поднимая одну руку выше, зарываясь пальцами в мягкие кудряшки, слегка почесывая загривок… и сама резко выдыхает, когда брат-муж едва ли не урчит. — Я… я не знаю, я думала… — глупенько лепечет она. — Я думала, что не… не нравлюсь тебе… так?.. Сердце долбит по-страшному. Колотится так, что ребра должна уже раскрошиться от толчков этой глупой мышцы, и кажется, что она просто задохнуться может. Лали ведь… она правда думала, что… все просто не может быть взаимно, если за год Серафим ни разу не попытался ее… коснуться?.. И вот осознание, что она, возможно, ошибалась… заставляет младшую Плаксу снова начать его целовать. По сути — просто беспорядочно касаться губами везде, где может. От щеки до носа и… вновь губ. Поцелуи такие мягкие, чувственные, неверящие… и абсолютно беспорядочные. — Я… я… — и продолжает дышать через раз. — Я думала, что… И не понимает ведь даже, что жмется к нему в этом подраспущенном корсете, норовящем вовсе от каждого движения сползти… — Не нравишься? — аж севшим голосом переспрашивает Серафим. — Нет, да, то есть, ты мне… ты мне не нравишься, а я тебя… Я тебя люблю. Мне кажется, что в этом есть такая… большая разница, на самом деле… Ведь «нравишься» — это что-то такое… поверхностное, наверное? Любовь ощущалась как чувство гораздо более глубокое, всеобъемлющее. Когда хочется просыпаться вместе, когда хочется, чтобы она улыбалась, когда ее счастье ставишь превыше своего… И когда любишь не только душой, но и телом, и… Такой вот… абсолют… И сейчас кожа там, где ее касались губы Лали, горит. Как будто на ней действительно огненные клейма остаются. И тогда он сам целует — сначала в губы, а потом… не по лицу идет. Ниже. У Серафима перехватывает дыхание, когда он касается губами ее шеи и чувствует под ними очень быструю пульсацию сердца. — Я просто… Тебе страшно было, когда нас поженили. Я это не просто знал, я… чувствовал. Что тебе даже со мной… страшно было. И мне так хотелось… всякого… хотя бы просто обниматься… Но я не хотел тебя напугать, Лаль. И я думал, что раз тебе страшно, если тебе… не хочется, то… как я вообще мог?.. И… А потом он снова возвращается к ее губам. Уже более уверенно Серафим размыкает их, и вот тогда… От его суетливой возни, от тяжести ее груди корсет продолжал свой путь вниз. И Серафим это почувствовал. И вообще-то, он просто хотел его удержать, но… Его ладони оказались на ее груди. Корсет-то, может, частично и подхватил, а щеки так покраснели, но… убирать руки страшно смущенный принц явно не спешил. Лали снова вздрагивает, но… тоже не отшатывается и не отстраняется. Дыхание сперло напрочь, и она может только… действительно гореть в местах, где Серафим ее касается. Даже и не понимает, что вообще-то под его ладонью аж соски встают, потому что к щекам приливает жар, делая принцессу буквально пунцовой. Он сказал, что… ее любит?.. То есть… больше, чем как сестру?.. Лали действительно была очень напугана в день свадьбы, но не потому, что ее выдали за Серафима, а просто… просто самим фактом женитьбы. Ей было страшно, она не была готова… но год — срок немаленький, чтобы успеть… вынужденно, но вырасти. Сейчас… Лали чувствовала себя готовой и душой, и… телом. Отец сильно возмущался, что она ещё не принесла… наследника. Но ведь младшая Плакса и не думала, что сможет, потому что переживала о невзаимности собственных чувств… а все оказалось совершенно иначе. Лали Серафиму едва ли не на голову лезет. Ещё привстает на носочках, буквально на его шее и вися, пока внутри все так… трепещет. И слова в горле от волнения застревают, когда она все же признается в ответ: — Я… я тоже очень тебя люблю?.. От эйфорической взволнованности ее утверждение даже звучит вопросительно, а голосок, и без того высокий, вовсе становится похожим на писк. Лали очень смущена тем, где рука брата-мужа в этот момент покоится, но… все внутри требовало не останавливаться. Даже… наоборот — ластиться ближе и ближе, зацеловывая линию челюсти… и почему между ног становится так жарко?.. — Очень, очень люблю, Сим… Когда-то давно то ли Слава, то ли Артем говорили ему, что… «ты сам поймешь, когда женщина тебя захочет». Их сигналами было то, что несчастные служанки на них просто смотрели или… просто существовали рядом и являлись женщинами. Это казалось Серафиму глупым. Но весь год, что они с Лали жили в одних покоях, он пытался… понять. Очень аккуратно оказывал знаки внимания, пытался коснуться, хотел стать ближе, но… Он не знал, что он должен был в итоге понять, но казалось, что Лали все еще было страшно, и тогда он… отступал. А теперь… — Подожди, подожди, — сбивчиво шепчет Серафим, на мгновение останавливая ее, чтобы… просто заглянуть в глаза. — То есть… я всегда любил тебя, но я думал, что ты меня боишься и ничего не чувствуешь… А ты всегда любила меня, но думала, что ты мне неинтересна, как женщина?.. То есть… Они были женаты уже год. Все это время были рядом, очень много времени проводили вместе и испытывали друг к другу взаимную любовь, но при этом… не могли в этом признаться. То есть, они… буквально ходили вокруг да около все это время, да?.. Серафима вдруг разбирает смехом. Таким вот добрым и… полным облегчения. Он снова тянется именно к ее губам, целует так, словно Лали из рук в любой момент могла исчезнуть, как огненный всполох, и все шепчет: — Я тебя люблю, люблю, люблю… А руки он не убрал. И в моменте вдруг… чуть перемещает ладони. В осознанном возрасте женской груди он все еще не видел, но сейчас… ведомый порывом, Серафим накрывает большими пальцами ее соски. Вот сейчас казалось, словно под руками — как бусины с ее платья, но… это абсолютно точно были не они. И сейчас он обводит их большими пальцами сквозь ткань по кругу, ласкает, особенно останавливаясь именно на… вставшей части, и… Аж глаза загораются, когда он слышит этот судорожный вздох от Лали. — Значит я могу… взять тебя на руки? — все равно считает нужным уточнить Серафим. Это совершенно глупый вопрос, но он просто… поверить не может… Как, впрочем, и она. Ей очень приятно от его прикосновений даже через камизу — сорочку на тоненьких бретельках до колена, которую она носила под платьем. И Лали в моменте… просто млеет, глаза блаженно прикрывает, и ресницы так трепещут, потому что Серафим, наблюдая за ее реакцией, явно не планирует останавливаться. — М-можешь… — аж заикается младшая Плакса. И все равно пищит, когда он действительно берет ее на руки, подхватывая по колени. Лали всю будоражит, она все еще очень смущена, но… и сама начинает беспорядочно прижиматься губами к его шее, когда муж несет ее через, к счастью, пустующие коридоры в крыло Красного замка, где и располагались их покои. У них, конечно же, не было первой брачной ночи тогда. Лали действительно была встревожена и напугана, и по итогу они просто… разговаривали всю ночь, сидя на разных кроватях. Перед замужеством королева Агафоклия проводила со старшей дочерью… поучительный разговор. Объясняла, что Серафим должен будет… в нее войти, что в первый раз может быть больно. Так они могли бы заделать наследников. Но мать точно не предупреждала Лали о том, какие реакции могут быть у нее самой. Например, что между ног может быть очень горячо и… мокро. Влажно настолько, что при каждом движении будет слышно… хлюпанье. Серафиму приходится открыть двери в спальню с ноги, чтобы выходит весьма громко, но Лали на это только смеется, пряча лицо у него на груди. И потом, ещё до того, как он ставит ее на ноги, она у него на руках пищит: — Стой, стой, дай я запру… — Запирай, — с легкой руки соглашается Серафим, и тогда он ставит ее на ноги. Но пока Лали возится с замками, потому что руки категорически ее не слушали, он сам страшно осложняет ей процесс. Ведь… Целовать перестать не может. Губы продолжают касаться ее шеи такими поцелуями, что после них оставалась влажная дорожка. А руки продолжают скользить по ее телу — сжимают тонкую талию и… выше. Серафим все еще в душе не ебал, что делает, но в момент, когда он как-то по особенному сжимает ее грудь, она так… плавится вся, откидываясь на него. У Серафима у самого все трепещет внутри… и не только внутри. Нет, с этой реакцией тела он уже был знаком, и… Обычно оно настигало по утрам. Однажды было такое, что он видел, как от этой проблемы избавляется Слава… Стоя на окне, он активно двигал рукой по члену и мычал от удовольствия, и тогда это было… мерзко. А сейчас оно… поднялось… просто от Лали рядом. От того, как она нежилась к нему, от того, что ее можно было обнимать, от того, что ей сейчас… хорошо. Она улыбается, смеется, и… — Заперла? — вкрадчиво интересуется старший Плакса. — Значит… И он снова поднимает ее на руки, чтобы даже этот маленький путь до кровати Лали проходила не сама. Даже несмотря на то, что они спали по раздельности, их кровати были большими, с балдахинами, и сейчас… впервые за год их брака он самым бережным образом сажает Лали на кровать. Пока сажает, ведь… — Не бойся, — тихо, но очень ласково просит Серафим, пока возится с вязками корсета, чтобы окончательно его развязать. — Я тоже… не очень понимаю, что делать. Но он все равно старается быть самым нежным и ласковым, продолжая целовать, ведь… Сам, наверное, умрет, если сделает Лали больно. Мама говорила, что больно будет точно. Говорила, что не нужно пугаться крови — в ее собственную первую ночь ее было много. Очень. Но Лали… сейчас все равно не страшно. Она буквально трепетала в руках своего мужа… так, как и должна трепетать жена. Ее руки выскальзывают из рукавов платья, и она охотно приподнимается, чтобы Серафим мог его с нее стянуть вовсе. Так она и остается в тонкой светлой сорочке… через которую так отчетливо просвечивали затвердевшие соски. Инстинктивно младшей Плаксе хочется смущенно прикрыться, спрятать и налившуюся желанием грудь, и свое покрасневшее кукольное личико, но когда она видит, как на нее восхищенно смотрит Серафим… Лали, все так же розовея, тянет его к себе, чтобы приняться и самой расстегивать его камзол… вся дрожит, изнывает, отвечает на влажные поцелуи, в которых оставалось все меньше невинности, и обороты набирала неслыханная ранее страсть… — Я не боюсь, — шепчет Лали. — Только… не тебя… Камзол оказывается на полу — там же, где и ее романтично-розовое платье. Под ним у Серафим ещё остается льняная рубаха, но… Лали избавляет мужа и от нее. Судорожно и коротко дышит, когда может касаться пальцами его уже открытой кожи на груди и животе… И отдается инстинктам, которые сейчас действительно подсказывали, что делать, и придавали смелости. Например, чтобы повалить Серафима на кровать, а потом… самой его оседлать. И с такого ракурса перед ним открывается особенный вид, когда Лали спускает с плеч лямки сорочки, позволяя тонкой светлой ткани с груди просто… соскользнуть. И в этот момент… У Серафима снова перехватывает дыхание. Так иногда бывает, когда они с Вермитором поднимались слишком высоко в небо, к самым облакам. Там воздух был совершенно другим, и сейчас кажется, что он… другой. И все вокруг другое, и… — Ты такая… красивая… — шепчет Серафим, задыхаясь собственным восторгом. — Я… я… Он хотел пообещать, что будет осторожным, что не сделает ей больно. Все вокруг твердили, что будет больно, и те самые служанки, сбегающие от Артема в крови, это подтверждали. Одно время и вовсе казалось, что такие проявления любви — это мерзко и исключительно больно, но Серафим был уверен, что у них с Лали будет по-другому. Обязательно будет. Сейчас она сидела так, что… выпуклость в его штанах оказалась четко между ее ног. И когда Серафим чуть приподнимается, малейшее трение отдается волной жара внизу живота, и старший Плакса в моменте даже… стонет, уткнувшись губами ей в изгиб шеи. Это было… даже интересно. Ну, изучать. Ведь Серафим уже успел заметить, что Лали понравилось, когда он касался груди. Сводные братья, по их рассказам, обычно заламывали силой и брали свое, но он не хотел никуда торопиться. И сейчас придвигается ближе, чтобы… коснуться языком ее соска. Просто провести кончиком по нему, продолжая гладить талию, спину… и ниже, сжимая ягодицы. Лали в его руках дрожит, и Серафим расценивает это как-то, что делает все правильно. И теперь он усиливает ласки, обхватывая его губами и даже… посасывая, что само по себе ощущалось страшно интимным и запретным, но… Они же муж и жена. Они… могут… всякое… Вторая рука опускается на вторую грудь, гладя ее и лаская сосок. И он все еще не может полноценно осознать, что это реально происходит, что они сейчас… в одной постели… Не может осознать, но все равно буквально… умирает от любви. Как и она. От того, как он пальцами и языком играл с ее сосками, по всему телу отдается таким вот… тягуче-сладким, щекотливым чувством, концентрируясь в низу живота и… ещё ниже… Под сорочкой на ней, естественно, ничего нет. И Лали чувствует между ног такой жар, такую… пульсацию, когда тоже невольно трется о его штаны… и тогда у нее тоже начинают вырываться глухие стоны. Лали и сама пугается собственной реакции, краснеет снова, но… остановиться не может. И не хочет. Лали никогда в голову и не приходилось, что… ее лону вообще может быть от чего-то настолько приятно. Будучи ужасно робкой, она даже сама к себе никогда не прикасалась. А сейчас все эти… новые ощущения… они такие… яркие… Что постепенно она чувствует себя все раскованнее. Сползает ниже, отчего Серафим с очень пошлым влажным звуком выпускает изо рта ее сосок, мокрый настолько, что от любого дуновения сквозняка грудь мурашками покрывается… и теперь Лали обращает внимание на его штаны. Под тканью действительно заметно что-то… твердое и выпуклое. А ещё на самих штанах она наоставляла блестящих пятен… И теперь совсем окончательно дрожащими руками она берется за завязанные поясом веревочки… ей волнительно, но не страшно. И… — Я… мне не верится… — смущенно улыбается Лали самыми уголками губ. — Мы… И осекается на полуслове, когда видит… член. До этого она разве что от матери просто знала факт, что у мальчиков и девочек гениталии… ну, разные. Но не имела ни малейших представлений о том, как они у мужчин должны выглядеть. И вот… Лали на пробу касается самого верха, и не зная, что гладит так-то открывшуюся головку — самое чувствительное место. И пугается, когда этим действием выбивает из мужа стон. — Прости!.. — аж пищит Лали. — Я что-то… не так?.. — Нет, нет!.. — слишком поспешно выпаливает Серафим. — Стой… верни… Он-то ведь… касался, да. Не так откровенно, как братья, но… было. И все же, собственная рука не шла ни в какое сравнение с ее. Серафим в итоге только и успел шепнуть, чтобы… обхватила, и вот тогда… еще один стон получается гораздо очевиднее и ярче, чем предыдущий. Его все еще не слушались собственные руки, потому что накатывающее волнами удовольствие, в том числе и от самого осознания, что это его Лали, лишало всякой способности что-то осознавать. Но он все равно… стягивает с нее такую мешающуюся сейчас сорочку, и сам избавляется от остатков одежды. Просто… чтобы удобнее было. И тогда Серафим переворачивает сестру-жену на бок и сам ложится так же. Так у них было больше простора — так она могла продолжать… ласкать его член, с каждым движением явно делая это все смелее, а он… Не замечал ведь даже, как начал навстречу ее руке толкаться. Слишком поглощен удовольствием, желанием и… жизненно необходимой потребностью сделать Лали так же хорошо. Тогда Серафим снова возвращается к ее груди, но теперь в рот берет другой сосок. Со вторым в это время играется левая рука, а правая… Когда она опускается слишком низко, Лали явно инстинктивно пытается свести ноги крепче. Серафим притормаживает тогда — зацеловывает грудь, шею, гладит спину и талию, иногда сползая к ягодицам, и все признания в любви повторяет. И только когда чувствует, что расслабилась… Между ее ног — очень влажно и жарко. И он все еще очень плохо представлял, что вообще ищет, но… оно находится само. Такой… бугорок. И когда Серафим его касается… он ведь прекрасно слышит, как шумно втягивает носом воздух Лали. Оно, да? — Если что… останови меня… — шально просит Серафим, прежде чем снова возвращается к ее груди, и теперь уже… самого сокровенного места касается двумя пальцами, обводя его круговыми движениями. И рука так хорошо… скользила… А у Лали только скулеж и вырывался. Такой вот тоненький котеночий писк — совсем не драконий рокот. Она тоже нежится, льнет к его руке, буквально… дурея от полноты ощущений. Мама говорила, что это всегда больно, но ей было так… приятно. Постепенно младшая Плакса, буквально тая, растворяясь в том, насколько ей от всего разом хорошо, раскрепощается. Перестает стесняться стонать и… двигать рукой активнее. Она же, блять, вообще понятия не имела о том, что ее тело способно… чувствовать такое. Она не пыталась себя трогать раньше, да, и для нее было… открытием, что Серафим нашел какую-то особенную точку, от которой ей стало так приятно, так просто… нереально. И теперь она тоже задыхается в попытках снова и снова повторить, как сильно она его любит. И ей хотелось… больше. Между ног с каждым круговым движением все сильнее и громче хлюпало, и Лали сама не понимала, не знала просто, как, что и куда, но… — Сим, Сим… — стонет она. — Я хочу… мама говорила, что… надо внутрь?.. И теперь-то ей становилось куда понятнее, про что говорила мать… ну, про мужские гениталии. Логично предположить, что именно член и должен… куда-то войти?.. И он ведь даже догадывается… ну, куда. Потому что в момент, когда скользкие из-за смазки пальцы соскальзывали с этой особенной точки, он почувствовал… вход. И вот тут-то Серафиму становится самому страшно, ведь… а член туда вообще войдет?.. С другой стороны, если женщины способны рожать оттуда детей, то очевидно, что оно способно… растягиваться?.. И получается, что очень сильно, а значит… От таких мыслей у принца предательски краснеют даже уши, и самого в жар бросает еще сильнее, но… Он не позволяет себе и вида показать, что волнуется сейчас. За Лали, конечно. Напугать ее не хотел. И сейчас, не убирая своей руки, Серафим мягко перекатывает их так, чтобы снова оказаться сверху, между разведенных ног Лали. Когда он смотрит ей в глаза, то просто… с ума сходит. Золотые волосы растрепались по подушкам, глаза горели совершенно волшебным образом, губы припухли от его поцелуев, и… Серафим реально задыхается от любви, когда снова приникает к ее губам в самом ласковом поцелуе. — Если… будет больно… я остановлюсь, ладно? — сбивчиво и очень глупенько выдыхает он. — Не хочу, чтобы тебе больно будет… А оно ведь… будет. Все говорили, что больно всегда, но Лали… Лали не такая, как все. И вот тогда Серафим… Он ловит ее ладонь в свою, переплетает пальцы, в шею целует, когда… медленно-медленно толкается внутрь. И сам не понимает, что аж кожу ей зубами прихватывает, потому что… Внутри — очень-очень узко и… жарко. Головой понимая, что Лали сейчас должно быть неприятно… растягиваться… Серафим, едва ли войдя на половину, останавливается, снова касаясь пальцами той самой ее точки. И сейчас он ласкает ее медленно-медленно, плавно, стараясь отвлечь от боли, когда продвигается еще немного вперед… И это помогает. Лали действительно чувствует небольшой дискомфорт, легкую тянущую боль, но… это ощущение теряется на фоне остальных. Например, того, как Серафим ее ласково целовал. Или того, как снова со всей нежностью ласкал пульсирующий бугорок, гладил буквально, отчего по ее телу волнами разливалось настоящее… наслаждение. Или… Того, что сейчас ее наконец накрывает реальное осознание. Осознание, что сейчас она… по-настоящему близка с Серафимом. Ближе, интимнее, лучше… просто быть не могло. Девочка-то, блять, наконец выросла и поддалась своим жарким желаниям. Да, ее к этому подтолкнуло новое знакомство, буквально сбившее с толку, но… она же смогла наконец. Смогла найти в себе силы, чтобы признаться в своих чувствах, и даже… получила ответ. Сейчас прям и получает. — Все нормально, — шепчет принцесса, когда снова тянется за новым поцелуем. — Все… прям… прям хорошо… Потому что боль начинала отступать. И становилось… очень приятно не только снаружи, где муж ласкал ее пальцами, но и внутри… окончательно снимая такое до этого очевидное напряжение в ее теле. Мама говорила, что будет больно, будет кровь, заставляя действительно бояться, но… В реальности все оказалось не так. Дискомфорт буквально растворялся в ласковых, нежных, таких приятных движениях. И когда Серафим вошел в нее до конца, ненадолго замерев… — Я тебя люблю, — кое-как вышептывает Лали, прижимаясь к нему ещё ближе, теперь обнимая и руками за шею, и скрещивая ноги в лодыжках за его бедрами… — Очень, очень сильно… И тогда… сама начинает очень плавно двигаться… чисто на уровне инстинктов побуждая к первым мягким толчкам. На мгновение именно у входа снова становится немного больно, и младшая Плакса вдруг даже случайно прикусывает старшему нижнюю губу, но тут же стонет: — Все хорошо… продолжай… Потому на смену боли быстро приходит… новая волна невиданного ранее удовольствия. В месте укуса губа у Серафима приятно ныла, а он все равно расплывается в улыбке даже сквозь новый поцелуй, пока… движется в ней. И если первые толчки ощущались такими сложными, потому что в ней было слишком узко, то с каждым новым входить получалось все глубже, и… Стоны становились громче и беспорядочнее. Двигаться в Лали становилось все легче, и с губ он снова то опускается по шее к груди, то вновь поднимается выше, потому что оставить хоть один участок кожи без внимания казалось чем-то кощунственным… И как же он млел внутри, едва ли не урчал от удовольствия каждый раз, когда слышал это такое долгожданное, такое важное признание, и отвечал своим, ведь… Его самой главной мечтой действительно было сказать Лали «Я тебя люблю». О том, чтобы услышать взаимное, он даже думать не смел. А теперь… теперь… Но даже несмотря на всеобъемлющее удовольствие, взгляд принца все равно иногда опускался ниже. Сама картина того, как его член исчезает в ней, самой желанной девушке всего Маргилоса и мира, заставляет снова сладко застонать ей в губы, но… Крови не было. Мужчины в их семье, даже отец, обожали затирать совершенно отвратительную вещь про то, что вот эту особенную кровь драконы обязательно чувствуют. Но ее не было, и Лали было хорошо, и… Кажется, что это становится чем-то… добивающим. Потерявшийся в их взаимном удовольствии принц не замечает, что начал двигаться чуть быстрее и глубже. Его пальцы продолжали ласкать ее в такт каждому толчку, губы снова обхватили сосок, пока пальцы Лали зарылись ему в кудряшки, и… Тогда удовольствие становится особенно нестерпимым. И в момент, когда это происходит, Серафим даже чуть прихватывает ее сосок зубами, когда… Кажется, что в глазах темнеет, а в ушах звенит. Это происходит одновременно — Серафим изливается внутри нее, по инерции толкается еще несколько раз, и тогда… с особенно громким стоном Лали внутри сжимает его так, что кажется, что он мог бы закончить… снова. И даже руки трясутся в момент, когда Серафим валится рядом с Лали, обнимая ее и прижимая к себе, целует снова, и… — Я тебя люблю, — совсем севшим голосом в очередной раз повторяет он, когда касается губами уже за ухом. И ведь… в этот момент в голове мелькает совершенно… безумное знание того, что теперь стоит… полежать вот так?.. Ведь считается, что семя должно укрепиться в чреве женщины, и… Нет. Сейчас, пока он лениво зацеловывал жену везде, куда дотягивался, Серафиму не хотелось думать о каких-то… более глобальных вещах. О том, что их всегда учили, что ложиться в одну постель нужно только для рождения детей, ведь… Лали сейчас было хорошо. И ему тоже было очень хорошо. И разве это не главное?.. А она сейчас так изнеженно, обмякше абсолютно тает у него на груди. Лали же раньше… даже подобия таких удовольствий не знала. И подумать не могла, что ее тело может… так. И сейчас она так… блаженно улыбалась, все ещё тяжело дыша. Терлась щекой, как влюбленный зверек, о грудь Серафима. И не дар ли это самих Богов, что… ей ведь действительно не было так страшно и больно, как запугивала мать. И не это ли… свидетельство того, что у них с мужем… настоящая любовь?.. — Мне кажется… — хрипловато смеется она. — Что я бы хотела… ещё… Лали всегда быстро входила во вкус — ещё когда впервые оседлала Среброкрылую несколько лет назад, когда та стала достаточно крупной, чтобы выдержать всадницу, ее так долго не могли загнать обратно в замок… а теперь принцесса нашла ещё одно развлечение, сравнимое разве что с чувством эйфории от полета. Даже удалось… забыться и спрятать поглубже тоскливую мысль о том, что в это же время… Лорд Деймур договаривается о помолвке с Ольгой.