Глава 2. У дракона всегда три головы.

Сегодня вечером состоится торжественный ужин… в честь удачной помолвки принцессы Ольги и лорда Давида из дома Деймуров. И что же на этот счет чувствовала Лали?.. За несколько дней, что ушли на подготовку ужина, принцесса старалась вовсе с Давидом не пересекаться. Ее пугала даже простая перспектива нахождения с ним в одном пространстве, потому что, как считала сама Лали, ее реакция на него была нездоровой. Ее… потянуло в день знакомства к нему магнитом, но он все еще оставался женихом ее сводной сестры, а сама она — женой своего брата. Брата, которого безумно любила. За эти несколько дней они… не сделали ничего полезного на самом деле. Они либо летали на своих драконах, либо… часами не покидали спальню. Теперь, когда Лали познала физическое наслаждение, ее было просто… не остановить. И ещё они наконец спали в одной кровати, в объятиях друг друга, и так же и просыпались. Видеть утром растрепанного сонного Серафима, держащего ее в кольце своих рук, было для Лали так… нежно-щемяще. Но иногда тоска брала свое. Она никак не могла выкинуть из головы лорда Деймура, и… это казалось неправильным. Словно… измена?.. И в день ужина, пока шла активная организация торжественного вечера, Лали все же просочилась в сад побыть наедине с самой собой, пока все заняты. Она… не ожидала здесь встретить никого. Просто гуляла среди пышных кустов алых роз, меланхолично касалась нежных лепестков… и даже позволила себе проткнуть палец шипом. Потому что боль и кровь… отрезвляли. Ей нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя… В такие моменты Лали всегда хотелось к Серафиму. Но разве может она… смотреть ему в глаза, зная, что испытывает что-то… и к другому мужчине тоже?.. Плохо, плохо, очень плохо… Но вдруг, пока принцесса наслаждалась свежим запахом роз… сзади нее раздался рык. Не то что бы грозный, но очень громкий — от его внезапности Лали испуганно подскочила, повернувшись. Затолкала порезанный указательный палец в рот, силясь остановить кровь, но та все никак не хотела сворачиваться… а прямо перед Лали оказался один из львов Давида. Гигантский кот, должно быть, немного… сбежал. И теперь, найдя ее, едва не снес с ног… в приступе воистину кошачьей нежности. Лев тыкался огромной башкой ей в живот, терся о руки… словно ручная домашняя животинка. Лали не испугалась тогда… и ни капельки не испугалась и сейчас. Лишь ломко улыбнулась, запуская в густую львиную гриву пальцы здоровой руки… и начала аккуратно почесывать. В своей туманной тоске она даже и не заметила… что забрать льва к ней направлялся его хозяин лично. Тот, кого она так старательно избегала. — Немей! — восклицает Давид, выдавая себя. — Вот ты где! Принцесса, прошу меня простить… Обычно львы, прирученные его домом, не выдавали ничего подобного, но… Словно услышав те тревожные мысли Евлалии, ни Немей, ни его родной брат Левиан не восприняли ее сводную сестру. Они рычали, кидались, скалили зубы, чем страшно напугали принцессу Ольгу, потребовавшую немедленно их казнить. Разумеется, пожелание невесты Давид исполнять не спешил, но… большие коты словно отказывались даже находиться с ненавистной девушкой в одном пространстве… Как, в принципе, и Давид. Изначально, когда к его бабушке направили воронов от самого короля, он относился к этому как и должен был — к браку по расчету. Его дом никогда не оказывался настолько близок ко двору. В случае, если Ольга взойдет на трон, Давид станет королем-консортом при ней, и весь Маргилос преклонит колено перед домом Деймуров. Но… Возможно, он переоценил свои силы. Переоценил себя, когда думал, что сможет жить с откровенно ненавистной девушкой ради выгоды. Ведь за все время пребывания в Красном замке его глаза загорелись по-настоящему искренне только сейчас, когда он снова встретился с явно избегающей его Лали. Возможно ли было… полюбить с первого взгляда? Сейчас Давид готов был сказать, что да. Ведь… он был уверен, что они с Лали знали друг друга гораздо дольше, чем эти несколько дней. Ему хотелось быть рядом с ней, хотелось ее утешать, нежить, хотелось любить, но… Он был загнан в угол предложением, от которого не имел права отказаться. Она была замужем. И казалось бы, что это — все. Но почему ему, рациональному, рассудительному и здравомыслящему, оказалось вдруг… так сложно заглушить свои чувства? — Они очень скучали по вам, принцесса, — мягко улыбается Давид в итоге, пытаясь поймать ее взгляд. — Как… как и я. А принцесса… действительно глаза прятала. Ей вдруг оказалось физически тяжело на него смотреть, поэтому она старалась фокусироваться на льве, что, утробно урча, продолжал ластиться под ее руку. Ведь от слов лорда… ее в такой жар предательски бросило… — Я… я надеюсь, они останутся здесь?.. — едва ли не заикаясь, мнется Лали. — Я бы хотела иметь возможность их навещать, если… Ваша невеста позволит. Они очень хорошие. Да, она говорила о львах. Но почему казалось, словно… вместе с ними она имеет в виду и их хозяина?.. И Плакса, сама осознав, насколько двояко это прозвучало, поспешно пытается исправиться, наконец поднимая взгляд: — Я имею в виду… Я о ваших львах, да. И… Вдох, выдох, Лали. Вдох… и выдох. — Как вам в нашем замке? — меняет тему она. — Надеюсь, вам все нравится. Отец очень… готовился к вашему прибытию. Ольге… очень повезло… И опять Плакса ляпнула, не подумав. Быстро заморгала, осознав это, и вновь сосредоточилась на льве. Ее… тянуло к Давиду. До сих пор. Даже несмотря на то, что в ее браке все… более, чем наладилось. Но как бы принцесса не старалась скрыть свое душевное волнение, оно все равно слишком очевидно витало в воздухе, заставляя Давида снова легко улыбаться. Да, это неправильно. Да, это даже порочно, но сейчас он просто не мог не сказать: — Благодарю вас, принцесса. Красный замок прекрасен… как и вы. В его глазах не говорить прекрасной девушке о том, что она прекрасна, было самым настоящим преступлением. Только вот сердце продолжало ныть о том, что он… не ту девушку хотел бы брать в жены. Расчет короля был ясен — одна из младших дочерей, наибольшую пользу принцесса могла принести, только если бы подарила королевству наследников с самой чистой кровью. Кровосмесительные браки испокон веков были нормой для дома Плакс и, по слухам, именно поэтому они до сих пор сохраняли способность управлять драконами. А Немей продолжал урчать, несильно бодая головой принцессу в живот. Что-то… изменилось с момента появления Давида здесь. Если в первую их встречу принц и принцесса держались друг с другом загнанными в угол волчатами, то теперь словно оба расцвели. Деймур видел, как они возвращались после полета на драконах, крепко держась за руки и целуясь, что, вообще-то, королевским особам на чужих глазах не пристало, но… Они были счастливы. И, вопреки собственным ожиданиям, что он будет ревновать, от этого был счастлив и Давид. Гораздо больше ему нравилось видеть Лали вот такой, счастливой, горящей от восторга и… любимой?.. Раз сам Давид, вероятно, не мог. — Ваша сестра не пожелала принимать Немея и его брата в качестве свадебных даров, — продолжает Давид, — или… они сами не пожелали признавать ее хозяйкой. Поэтому, я полагаю, ваш супруг не будет против, если львы… останутся с той, кому явно симпатизируют больше. Красавец Немей довольно заурчал в ответ, явно солидарный с предложением. И вот сейчас, на мгновение, его поведение наводит Давида на мысль, что… — В моем доме существует легенда, что львы могут предсказывать, когда женщина войдет… а особенное положение, — внезапно выдыхает он. И вновь… улыбается. — Простите мне возможную бестактность, принцесса, но… не могу ли я вас поздравить?.. Лали смущается окончательно. Ей было… некомфортно обсуждать эту тему с мужчиной… очевидно вызывающем в ней настоящее волнение. Сердце обливалось кровью, она буквально болезненно сочилась по венам, и хуже всего было то, что принцесса не имела никакого права на эти чувства. Она ещё не знала, могла ли успеть… забеременеть. И сейчас ее мурашит от этой мысли, когда Плакса неуверенно кладет ладони на живот, словно… пытаясь что-то почувствовать. Тут же спохватилась и руки убрала, потому что… — Я не знаю, лорд Деймур… — неловко мнется Лали. — Я не… не уверена… Она сейчас заплачет. Потому что… по этой причине ведь Давида и избегала по всему замку. Сейчас, когда она подняла на него взгляд, ей, уже знающей, как это делается, так хотелось к ней подойти… коснуться… попробовать поцеловать?.. И с этим притяжением Лали ничего не могла поделать. Потому, не справившись с порывом, сделала несколько шагов к нему, сокращая расстояние, и… — А я могу вас поздравить? — совсем ломко спрашивает она. — Вы… счастливы?.. Как ей потом… смотреть на него с Ольгой? Как ей присутствовать на их свадьбе? Как ей… Как ей жить?.. — Это… двойственный вопрос, принцесса, — выдыхает Давид, когда… так очевидно тонет в ее шоколадных глазах. Отвести взгляд хотя бы на мгновение казалось чем-то… невозможным. — С одной стороны, я исключительно несчастлив, ведь моя семейная жизнь складывается далеко не таким образом, как мне хотелось бы. Пока король жив, Давид не имел права расторгнуть помолвку. И что-то подсказывало ему, что… жизненных сил короля как раз хватит для того, чтобы успеть организовать свадьбу старшей дочери. Брак с женщиной, которая ему отвратительна. Они будут ложиться в одну кровать, пока у них не появятся дети. Дети, которых Давид будет очень стараться не ненавидеть, но… едва ли сможет полюбить. Это — норма их времени, но… Деймур не мог с этим смириться. — С другой стороны, мысль о том, что девушка, которую я действительно люблю, которую полюбил с самого первого взгляда, счастлива, придает мне духовных сил, — продолжает Давид, и сам придвигаясь ближе. И теперь расстояние между ними… действительно минимальное. — Или… или мне только кажется так, принцесса?.. Он тянется, чтобы заправить один из выбившихся золотых локонов ей за ушко, но потом ладонь не убирает, оставляя ее на щеке принцессы. И ведь… по глазам можно прекрасно считать, чего он хочет на самом деле. Но… мог ли?.. Одно ее слово, и… — Нет, — вдруг срывается на шепот Лали так… испуганно. — Нет, я не… Но в моменте, когда он уже собирается руку убрать, слишком поспешно приняв ее ответ за отказ, Плакса накрывает его ладонь своей, не позволяя. Прикрывает глаза, когда к его руке буквально ластится, как до этого это делал лев с ней самой. На длинных ресницах уже дрожат слезы, и Лали… не сдерживается. Ей так приятно, так хорошо от тепла его ладони, что в моменте она… еле-еле договаривает, касаясь его пальцев губами: — Нет, я не счастлива. Лали любит Серафима — это правда. Но… она не могла. Она не чувствовала себя счастливой, потому что слишком много думала о… Том, как Давид, вероятно, в это же время находится наедине с Ольгой. Тоже думала о том, что им придется завести наследников. И ей было так тошно от самой мысли, что… он будет ее целовать, нежить, обнимать… что она будет считаться ему женой. А сейчас Давид говорит ей такие вещи… признается в чувствах, так трепетно касается… Ей дурно. Ей очень-очень дурно. Хочется сбежать. Сесть на Среброкрылую и приказать ей улететь вместе с ней куда-нибудь очень-очень далеко. Как можно дальше от всего этого… королевского, в чем ни у кого не было права выбора и воли. — Раньше я… когда маленькой была… — всхлипывает Лали, все еще целуя его пальцы. — Так часто представляла, как… за мной пришел бы… любимый с дальних земель и просто… просто забрал бы из этого проклятого замка навсегда… Это отвратительно. Она ведет себя, как падшая женщина сейчас. Она замужем, она уже… отдала себя во всех смыслах другому. Но внутри все так рвется, ломается и трещит, что… хочется просто упасть наземь и тоненько завыть раненым зверем. — Я всегда считал, что мечты… они должны исполняться, — выдыхает Давид. Теперь он берет ее лицо в обе свои ладони, чтобы стереть слезы с щек мягкими прикосновениями, а потом вдруг… губами кожи касается. — Особенно у тех, кого любишь. Леди Констанция всегда растила единственного внука в абсолютном уважении к женщинам. И с Давидом она никогда ничего не скрывала. Весьма красочно рассказала обо всех страхах в замужестве для девушек, особенно о страхе первой ночи. Рассказала о том, что на родильном ложе происходят самые настоящие битвы с самой Смертью. Говорила о том, как часто несчастным девушкам приходится выходить за нелюбимых и потом разыгрывать настоящие спектакли. О том, что далеко не всем в их мире может выпасть шанс быть с тем, кого любишь. И потому сейчас… Возможно, то, что он воспринял, как счастье, было лишь маской? Таким вот… своеобразным способом избавиться от своих чувств, буквально задушить их. Но, кажется, сейчас… перед ним была… настоящая Лали? Глубоко несчастная принцесса, которая душила свою любовь. Но почему… почему она вообще должна отказываться от своих чувств, если они абсолютно взаимны? В этот момент одурманенный болью любимой женщины лорд забывает обо всем. О долге, о чести, о морали. В этот момент он судорожно шепчет: — Я… я люблю вас, принцесса. Одно ваше слово, и мы убежим. Убежим за море, туда, где нас никто не найдет, и мы будем… будем счастливы. Я… Ему… очень хотелось. Правда, хотелось. Но сейчас он не смеет сделать это против ее воли, а потому шепчет с такой очевидной надеждой: — Могу ли я… вас поцеловать?.. Ей все ещё дурно. На самом деле… Лали ещё никогда, наверное, настолько не терялась в реальности, как сейчас. Давид появился в замке всего несколько дней назад и с первой же встречи… перевернул вверх дном весь хрупкий мир принцессы Евлалии. И сейчас, когда он прямо признавался ей в любви… она млела, накрыв его ладони своими, и даже старалась держать глаза открытыми, несмотря на слезы, просто чтобы… мочь на него смотреть. Внутри все так… болело. Ныло, тянуло и выворачивало наизнанку. Мысли никак не могли прийти в порядок и полноценно осознать все сейчас лордом Деймуром сказанное. Пульсировало лишь вот это… «я люблю вас, принцесса». Лали не была уверена, что поцелуй ее хоть сколько-нибудь отрезвит, скорее, напротив, он… ее заклеймит грязной шлюхой, запутает ещё сильнее… Но она не может. Не может… устоять… И потому, жалко мявкнув, как слепой котенок, Лали теперь сама к Давиду тянется… касаясь его губ своими. И сначала делает это невесомо, словно это она разрешения спрашивала, но потом… робость сменяется отчаянием. Плакса целует Деймура так самозабвенно, словно сию секунду она распадется на созвездия, словно это… может быть первый и последний раз. В процессе перекладывает руки на его плечи, цепляясь за шею, и жмется с такой… болью. И лишь когда перестает хватать воздуха… — Я не могу… — хрипит Лали. — Я не смогу просто сбежать, только… не теперь… я… Как она может оставить Серафима, которого только что… буквально предала? Она ведь знает своего брата. Возможно, он даже не стал бы злиться на нее саму. Нет, он бы закопал самого себя. Считал бы, что это он что-то сделал не так, не додал… Лали не может оставить его одного. Ведь она же… она действительно любит, но… Может ли она любить… сразу двоих?.. А если она действительно… в положении?.. Сбежать с другим мужчиной было бы безрассудно, лишая наследника не только мужа, но и все королевство. — Простите… — по-детски хнычет Лали, уткнувшись носом Давиду в шею и… просто дурея от того, как ей нравится его запах. Даже не замечает, что избавляется от формального обращения, когда лепечет: — Прости меня, пожалуйста… я не имею… не имею права давать тебе надежду, я… я не могу… Оказавшийся невольным свидетелем столь драматичной сцены лев сейчас ложится на землю, кладя голову на вытянутые лапы. Немей выглядел абсолютно несчастным, и в моменте могло показаться, словно в уголках янтарных глаз действительно застыли человеческие слезы. А сам Давид в это время крепче обнимает Лали за талию, выдыхая: — Нет. Можешь. Мы вместе… можем. Ведь что есть долг в момент, когда речь идет о… счастье и настоящей любви? Да, они оба могут исполнить свой долг, но это означало всю жизнь провести… несчастливыми. Но зачем это? Просто… зачем? — Послушай, — выдыхает Давид твердо, но одновременно с тем мягко, чтобы не напугать. — Я не хочу… я не хочу, чтобы ты была не счастлива. Твой брат стал твоим мужем, и сейчас… узы крови легко спутать… с настоящей любовью, которые должны испытывать друг к другу мужчина и женщина. Понимаешь? Их ведь, скорее всего, с детства к этому и готовили. Ну, к тому, что они… должны будут друг друга полюбить. Да и могут ли вообще… именно брат и сестра действительно полюбить друг друга так? — Ты не должна мочь что-то одна, потому что мы… будем вместе. Если ты позволишь, — продолжает Давид сбивчиво, снова мягко касаясь своими губами ее. — Ведь… если твой супруг тебе не мил… А как еще… как еще он должен был это воспринимать?.. — Пожалуйста… — шепчет Лали, абсолютно задыхаясь. — Не надо. Не дави на меня хотя бы ты. Не заставляй… не заставляй меня… выбирать… Ей не был не мил супруг, черт возьми. Все, что было между ней и Серафимом, было настоящим. Искренним. И пусть слова Давида про узы крови, которые можно… спутать… действительно возымели странный эффект, заставив задуматься… нет. Нет, в итоге в ней просыпается протест. У нее есть ещё братья. Сводные. И не желает их так же, как Серафима, Лали не только потому, что и Артём, и Слава отвратительны. Могли ли ее чувства к мужу вспыхнуть именно из-за брака? Скорее всего, так оно и было. Но… это не значит, что Лали не любит Серафима всем сердцем по-настоящему. Что их ждет, если они сбегут? Король будет в ярости, потому что опрокинут его действительно любимую дочь. Потому что Лали сама замужняя. Но все это — мелочи по сравнению с тем, какая агония будет ждать Серафима… в одиночестве. И она тоже будет тосковать. Она не будет на все сто счастлива. А если… ребенок?.. Она действительно очень тянулась к Давиду. Сейчас дрожала в его руках, так отчаянно жалась, желая быть ещё ближе… и это чувство действительно возникло, как в сказках, буквально с первого взгляда. — Прости, — снова глухо шепчет Лали… буквально вынуждая себя сделать несколько шагов назад, пусть из-за этого ей и стало так… холодно… — Прости, я… ты не понимаешь. Ты… И мотает головой, заливаясь почти беззвучными слезами, будучи не в силах договорить из-за плотного кома в горле. Сейчас хотелось… просто уйти в Драконье логово. Разрыдаться под крылом своей драконицы и никогда света белого не видеть. — Стой! — А вот Давид в пару шагов преодолевает разделяющее их расстояние, чтобы снова взять за руку. Нет. Нет, не мог он позволить ей сейчас уйти. Не мог… оставить. — Нет, стой, подожди, прошу… Он не понимал. Правда, не понимал. В картине мира Давида все всегда было весьма однозначно. Женщина любит мужчину, мужчина любит женщину, у них рождаются дети, которые потом делают своих детей. Важным уточнением было и то, что при этом те самые женщина и мужчина обычно… не происходили из одной семьи. Да, факт очень дальнего родства он бы еще мог признать, но… Не тогда, когда они являются братом и сестрой. Он двадцать лет прожил вот так, и ему сложно было представить, что может быть как-то иначе. Но разве это значило, что Давид… не хотел бы попытаться понять Лали? И сейчас он не дает ей уйти. Не в силах выдержать слезы, снова обнимает, привлекая к себе, но сейчас гладит по спине едва ли не целомудренно, очень нежно, пытаясь успокоить. И тогда Давид спешно выдыхает: — Прости меня, если показалось, что я давлю. Я не буду врать, что я… не очень понимаю происходящее. Но это не значит, что я не хочу понять, слышишь? На самом деле, Лали и саму с самого детства смущало то, как их семья помешана на… кровосмешении. Возможно, поэтому ее собственные чувства к брату зрели так долго. Это не казалось ей… правильным. Отсюда и все эти фантазии из детства, где за ней обязательно пришел бы кто-то извне, не из ее собственной семьи, и… забрал подальше. Но реальность уже была иной. В реальности Лали уже полюбила Серафима. Брак сделал свое дело. И сейчас из-за непонимания Давида чувствовала себя… едва ли не прокаженной. Для него ведь, очевидно, все это было… дико. И оттого ей вовсе… стыдно об этом говорить. — Я не могу, не могу… — плачет принцесса, вновь мягко отстраняясь из объятий. — Это все неправильно. Вообще все. В нормальных семьях такого не происходит, да. Но мы… очевидно, ненормальные. А я теперь ещё и изменщица. Нет. Ей проще задушить в себе эти чувства. Проще… родить наследника и сгинуть к чертям во время родов. Потому что… Лали не видела исхода, в котором была бы… счастлива. Сбежит? Будет убиваться, зная, какую боль причинила Серафиму. Оставит все как есть? Уже никогда Давида не забудет. — Я… нет, это… все. Забудь, пожалуйста, я… я пойду. Мне… надо. Побыть одной. — Да нет же, нет, Лаль, стой! — А в голосе Давида сейчас такое… тотальное отчаяние звучит. — Я не говорил о том, что это ненормально, как вообще… как вообще чувства могут быть ненормальными?.. Ведь если что-то было непонятно лично для него, это же не значит, что оно неправильное, искаженное, не такое. То, что их с братом просто заставили друг друга полюбить, было не более, чем первой мыслью, продиктованной тем, как горько она плакала… Но ведь это ни в коем случае не значило, что Давид не хотел понять. Он абсолютно искренне считал, что вместе они бы смогли разобраться со всем, они бы справились… Но когда он снова пытается ухватиться за Лали, она выскальзывает из его рук и просто… сбегает. И догонять ее… Давид не посмел. *** Отправилась она действительно именно в Драконье логово. Если до этого Лали успешно пряталась в саду, то теперь эта локация оказалась рассекречена, и ей просто хотелось… остаться где-нибудь в темноте. До ужина оставалось времени всего ничего, но ей… так сильно не хотелось туда идти. Она чувствовала себя омерзительно. На губах все ещё горел поцелуй Давида, и Лали так глупо их касалась, чтобы… убедить себя, что это не был сон. Вероятно… это действительно был первый и последний раз. Он женится на Ольге. Она уже замужем за Серафимом. Все. По-другому быть уже и не может. Единственное, чего Лали не учла — время кормежки драконов. Она абсолютно потерялась в собственной боли, растворилась практически и за временем просто… не уследила. Спустилась в подземелье она четко в момент, когда… для драконов привели целых быков. Принцесса только и успела ахнуть, отворачиваясь, пока кто-то из ящеров уже глухо рокотал во тьме, приближаясь для того, чтобы бычка спалить жаром своего дыхания… И так и врезалась в Серафима. Зареванная, поникшая и просто… морально убитая. Она же специально не направилась в покои, потому что… теперь, очевидно, избегала… обоих?.. ведь как… как ей в глаза мужу смотреть после того, что случилось в саду?.. — Ой, извини, пожалуйста… — и пытается успеть утереть слезы со своим щек рукавами платья. — Я потерялась во времени… и не ожидала, что попаду на кормление. Сейчас успокоюсь… На долю секунды Серафим искренне теряется. Последние несколько дней ему казалось, что все было… хорошо. Гораздо лучше, чем раньше. Лали улыбалась ему, они постоянно любили друг друга во всех смыслах, много времени проводили вместе, летали, и… Все было хорошо. Но сейчас она снова плачет, ей снова плохо, и… В моменте это выбивает всю почву из-под ног. Но… Он очень старается сейчас. Берет себя в руки, насколько вообще получается, потому что… все ради нее. Все всегда было ради Лали, и Серафим не смеет даже мимолетно показать, что ему опять… страшно. Как тогда. Когда они впервые Давида увидели. — А я тебя искал, — ласково шепчет Серафим, когда перехватывает ее руку и сам мягко стирает слезы с щек. Судя по тому, как глаза покраснели… давно плачет. — Не ожидал, что здесь найду. Из тени блестели бронзовые глаза Вермитора. Им с принцем хватило лишь мимолетно обменяться взглядами, чтобы могучий ящер остановился, не приступая к ужину сразу. Лали бы это напугало еще сильнее. И Серафим мог бы подумать, что это именно из-за несчастных бычков она плачет, но… Нет. Еще явно никого не успели съесть. Что-то расстроило ее. Или… кто-то. Вермитор отфыркивается, почувствовав львиный запах, но Серафим этого не считывает. Он просто… Лали очень аккуратно обнимает, как бы давая возможность, если она этого захочет, выбраться из его рук. — Пойдем наверх, — предлагает Серафим. — А там… если захочешь, расскажешь мне? Ей тоже… страшно. Страшно, потому что она больше не считает себя достойной такого бережного обращения. Такой любви. Она ведь… она изменила, получается. Принцесса Камила, которая очень давно желала Серафима себе, как-то говорила, что самое страшное — это даже не измена физическая, а… сердечная. Когда тебя начинает тянуть к другому человеку в браке. А Лали, выходит, с первой встречи с Давидом изменщицей и стала? И сейчас ее мысли… обрели плоть, превращаясь в поступки. — Да, хорошо, пойдем… — сипло соглашается она, не отталкивая мужа никоем образом, позволяя себя увести. Так они и поднимаются через запутанные каменные коридоры в свои покои. Лали уже не плачет — держит себя, кусает губы, впивается ногтями в ладони, но… старается. Старается не дать случиться… настоящей истерике. Ведь какое она имеет право? Это не она тут жертва, нет, она — причина всего плохого. И сейчас она даже не смеет подступить к ложу, на котором они с Серафимом последние дни спали вместе… и не только спали. Сейчас даже… стыдно становится. Лали, обняв саму себя руками, проходит к окну, из которого открывался вид на всю Королевскую гавань, и… не знает, что сказать. Слышит позади себя мягкие неторопливые шаги — Серафим явно намеревался подойти к ней со спины и обнять, как… сделал тогда. Потому… — Не надо, — поспешно просит младшая Плакса, вновь шмыгнув носом. — Я не… я больше не заслуживаю, я… Она могла бы сохранить все в тайне. Но Лали совершенно точно не была человеком, который умел бы хранить секреты, когда… так сильно раскаивается. Ведь ее преступлением был не только сам факт поцелуя, но и… чувства, подтолкнувшие ее это сделать. Чувства, которые не проходили ни на миг с той самой первой встречи несколько дней назад, мгновенно вспыхнув ярким заревом… настоящим драконьим пламенем. Серафим знал ее лучше всех. Они росли бок о бок с разницей всего в год — королева Агафоклия даже родила Лали немного недоношенной. Они постоянно были вместе. И то, что между ними появились чувства… было закономерным, ожидаемым исходом. Но что же за чудовище тогда Лали, если… поступает с ним, своим самым родным, подобным образом?.. И сейчас она, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, медленно к нему оборачивается. — Я… я пойму, если стану тебе противна, — сбивчиво лепечет она, так глупо стараясь не разводить влагу снова. — Но главное… я прошу, не вини ни в чем себя… и его тоже. Это я, это все я, я… Его. Одно короткое слово, на самом деле, объясняет… так много. Серафим знал одного… его. Ослепленный только обретенным счастьем, он, признаться, совсем забыл о Давиде. Его встречи с лордом ограничивались редкими приветствиями в коридорах замка, но не более. Серафим думал только о Лали… И сейчас ничего не изменилось. Он не отходит, даже наоборот, подходит еще ближе, теперь становясь буквально в полушаге от Лали. Обнять больше не пытался, хотя самому хотелось, но если сейчас ей это неприятно, он… наверное, не должен… давить?.. Это точно могло ощущаться как своеобразное давление, и… — Ты не станешь мне противна, — возражает принц уверенно. Ему даже в голову не приходило, что такого должна была сделать Лали, чтобы действительно его от себя оттолкнуть. — Никогда и ни за что. Но вот ее руки Серафим все-таки касается. Просто чтобы пальцы переплести. Напомнить им обоим вот это ускользающее… ощущение реальности. — Вы… целовались? — предательски севшим голосом спрашивает Серафим. Сердце в груди глухо екает, падая вниз, но… Нет. Принц абсолютно уверен в том, что благородный львиный лорд не стал бы… делать хоть что-то против воли Лали. Иначе Серафим его бы уничтожил прямо сейчас, даже без помощи Вермитора. — Лаль, расскажи, пожалуйста… Мы вместе разберемся. И мне важно это знать, понимаешь?.. Но она все равно делает шаг назад, прижимая руки к груди и упираясь поясницей в холодный каменный подоконник. Лали всю буквально трясет, потому что… так ведь не должно быть? Это не нормально. Пока Серафим о существовании Давида в своем счастье забыл, то Лали не забывала ни на мгновение. Постоянно думала о том, что сейчас они находятся под одной крышей, что он может сейчас быть с Ольгой, что так теперь будет всегда. Постоянно пыталась избегать лорда всеми возможными способами, но даже если могла скрыться физически, ее мысли… круглосуточно вертелись вокруг Деймура. — Целовались, — на судорожном выдохе, дрожа всем телом, признается Лали. — И говорила… о всяком. Я не собираюсь этого делать, но… в смысле, ну, сбегать куда-то, но… я… Ей кажется, что это — те самые чувства, о которых она грезила в детстве. Но, должно быть, перед Богами стоит лучше формулировать свои желания, потому что иноземный красавец появился… слишком поздно. В самое, блять, неподходящее время. Тогда, когда Лали уже любила другого, и он тоже любил ее. Но это притяжение… порочное, такое сильное… принцесса ничего не могла с этим поделать. — Я не могу, — продолжает трястись она. — Я думала, что смогу, что задавлю это в себе, но я… у меня не… получается… С виду Серафим не изменился. Он продолжал внимательно слушать Лали, судорожно пытаясь сообразить хоть какие-то варианты решения ситуации, а внутри все в это время так предательски… горело, выжженное драконьим пламенем. Он… растерялся. Лали просила его не винить себя, но Серафим просто не мог не думать… Он сделал что-то не так? Он… упустил шанс, когда думал, что должен подождать со своими чувствами? Он думал, что делает лучше для Лали, а на самом деле… все потерял? То, что было в последние дни между ними — это был… лишь способ забыться?.. Отвлечься от того, что Давид… не может быть рядом? Или… Лали сказала, что он предлагал ей сбежать. Значит… тоже любит. Ощущение, что между ними все взаимно, оправдалось. Но… их брак… был помехой. На самом деле, Лали ведь могла… хотя бы попытаться сбежать. Кто бы смел помешать ей, драконьей всаднице? Там, за морем, они с Давидом стали бы кем-то вроде богов… Она боялась его, Серафима? Или… за него? Серафим не понимал. Он не понимал, и… Те слова любви… они правда… были?.. Или… Он, на самом деле, никогда не был настолько стабильным, как того ждали от наследника. Иногда казалось, что почва уходит из-под ног, и нужно было за что-то… уцепиться. Удержаться от падения. Но он не смог стать… тем самым, получается?.. Или… — Ты бы… — с трудом подбирает слова Серафим. Язык ощущается таким тяжелым и непослушным, и он просто… — Ты бы хотела… быть с ним?.. Или… Он не может сказать «или со мной». Просто не может. Ведь, кажется, их любовь… была не такой сильной, как-то, что вспыхнуло между ней и Давидом? Или… он не понимает, вообще ничего не понимает, от чего боится еще сильнее, но… Одно очевидно. Все-таки… не тот, да? У Лали не было ответа на этот вопрос. Она не понимала даже саму себя, потому что… ее разрывало пополам. Одна ее половина вопила, что она должна остаться здесь, что ей так сильно не хочется видеть эту боль в глазах Серафима, что ей бы хотелось сейчас его обнять, поцеловать, успокоить, пообещать всегда быть рядом, а другая… другая горько плакала, желая вернуться в момент поцелуя в саду и все переиграть, улететь на Среброкрылой далеко-далеко с Давидом… И вдобавок она чувствовала себя настоящей шлюхой. — Я… я не хочу… — наконец выдавливает Лали. — Не хочу развода… мне было с тобой очень хорошо, и я… я тебя люблю, Сим… я не лгала тебе об этом. Но я не знаю, как мне быть, что с собой сделать, как это унять, потому что… меня так к нему тянет, и мне невыносима мысль, что он скоро женится на Ольге. Я… я не знаю, это же… неправильно, да? Любить двоих? Я, наверное, не знаю… проклятая какая-то?.. Спала с одним, думая о другом. А потом целовалась с этим другим, думая о первом. Не это ли признак настоящего проклятия?.. — Прости меня, пожалуйста, прости… — и в итоге все равно на рыдания снова срывается, складываясь пополам от душащей боли в груди. — Я не могу, не могу… не могу тебе врать, только не тебе… Серафим ее… ловит. Они вот так неловко оседают на пол оба, но он все равно держит сестру в своих объятиях, сам с ней раскачивается, баюкать пытается, как маленькую, пока собственное сердце долбит за ребрами, как сумасшедшее. Мысль, мелькнувшая в голове, кажется безумной и… от нее становится еще более страшно. Он знает, что сам… наверное, полноценно счастливым… быть не сможет?.. Потому что должен будет… ее делить с другим. Потому что всегда будет ощущать себя… на втором месте. Потому что будет сравнивать, сомневаться, наверное, даже с ума сходить, когда они будут проводить время вместе. А… дети?.. Если однажды они появятся, то он… должен будет признать их своими, но при этом… знать правду. Так просто… получилось. Не смог стать тем, кого можно любить… абсолютно. Если в сердце Лали было место для еще одного мужчины, значит… Серафим не был настолько хорош для нее?.. Не мог дать чего-то, на что способен был Давид… Так… так бывает. После этих нескольких дней счастья кажется, что он сойдет с ума, если его Лали коснется… другой мужчина. Но она… она не сможет быть полноценно счастливой… с одним. В голове бьется осознание, что вот сейчас Лали… очевидно, не счастлива… А Серафим на все готов был пойти, чтобы она была счастливой. Даже если… в какой-то мере, пожертвовать собой?.. Но ведь ему всегда было важнее всего на свете, чтобы Лали… была счастливой… — Значит… мы можем… быть втроем?.. — глупенько-глупенько выдыхает принц, зарываясь ладонью в ее волосы. — Для свадьбы… нужно время… Отец может не успеть… ее провести… И тогда Давид будет свободен… Я могу поговорить с ним, обсудить все и объяснить, и тогда… мы можем… Понимает ведь, что безумие говорит. Но… это ведь… единственный выход?.. А Лали… аж замирает. — Ты правда… готов на это?.. У нее в голове не укладывается. Разве так… можно? Разве это было бы нормально? Разве… а Давид бы на такой вариант согласился?.. Лали чувствует себя полной сволочью. Знала же, понимала, что Серафиму… будет больно. Что он начнет в себе копаться, считать, что виноват в чем-то, что любви там полноценной не заслуживает. И все равно не смогла ему солгать, как и до этого не удержалась от поцелуя с Давидом. Это все ведь… не из-за него. Из-за нее целиком и полностью. Из-за ее чувств дурацких, с которыми она не в состоянии совладать. И Лали душит это чувство вины, душит то, что я делает так больно своему самому родному человеку… — Не надо, если ты… — шепчет Лали, уткнувшись носом ему в плечо. — Если ты не готов к такому, то… не надо, правда. Я… я справлюсь. Я не хочу, чтобы тебе было плохо… Я же… я же тебя люблю, и… Так страшно ей ещё никогда не было. Как и настолько мерзко от самой себя. — А я не хочу, чтобы ты справлялась, понимаешь? — тут же возражает Серафим. — Хочу, чтобы ты была счастливой, потому что я тебя тоже очень люблю. И если для этого мне нужно пустить в нашу спальню львиного лорда, то я пущу в нашу спальню львиного лорда, понимаешь? Не готов он, да. Может, если бы был старше, это воспринималось бы легче. Но семнадцатилетний Серафим просто не может не сравнивать. Ведь если для того, чтобы полюбить его, Лали потребовался год, а для Давида хватило одной встречи, значит… Давид — тот самый?.. Но при этом появились чувства и к Серафиму, и… Нет. Нет. Он уговорит Деймура. Объяснит ему все. Они избавят его от помолвки с Олей. Даже если их с Олей все-таки поженят, то… Серафим, став королем, все исправит. Да. Ему нужно… стать сильнее. И они будут… любить Лали вдвоем. Так, как ей это было нужно. Нет. Вот кто здесь справится, так это он. Он сможет. Обязательно сможет, потому что любит Лали. И тогда… все действительно будет хорошо, а не так, как он… надумал себе в последние дни. — Я поговорю с ним сегодня же, — заверяет сестру Серафим. — Думаю, он согласится. И тогда… все будет хорошо, Лаль. Правда, я тебе обещаю… Все ощущается абсолютно нереальным. Лали не могла найти этому мерзкому чувству объяснения, но… контрастность в глазах чертовски повысилась, выкрутилась на максимум, а стены спальни словно сдвигались, оставляя очень-очень мало места и воздуха. Она чувствовала себя в западне. Буквально в липкой ловушке из собственных чувств, путами сдавившими ей горло. — Хорошо… — абсолютно обессилено соглашается младшая Плакса. — Я… хорошо… Как ей жить с чувством вины? Зная, что Серафиму больно? Разве все может быть… хорошо в таком случае? А Давид? Если до него были дикостью браки с кровосмешением, то как он отреагирует на… такое?.. Лали не хотелось, чтобы все крутилось вокруг нее. Чтобы два прекрасных мужчины мучались, шли против самих себя… чтобы была счастлива она, блять, как последняя шлюха возжелавшая сразу двоих. Она… не слишком верит в хороший исход. Но… что ей оставалось?.. Она никогда не была… по-настоящему счастлива. Ни секунды за всю свою жизнь. В детстве… отец был холоден, а матушка под него слишком прогибалась. Едва ли не с рождения Лали начали навязывать, что она станет женой своему собственному брату, и это так… противоречило ее собственным принципам даже в неосознанном возрасте. Она всегда мечтала покинуть Красный замок. Представляла, что вообще не относится к роду Плакс, что уезжает далеко-далеко… но потом ее все же выдали замуж, и витать в облаках больше нельзя было. Во всех смыслах. К Серафиму у нее появились настоящие чувства, да, но они оба так долго молчали… в потом появился Давид, и все просто перевернулось. Она никогда не была полноценно счастлива, чтобы вот… безоговорочно. Всегда было что-то, что причиняло боль или как-то смущало… А будет ли возможно это исправить теперь?.. Когда ей просто не хватило мужества… выбрать?.. — Сим, прости меня, я… — снова тихо просит Лали, крепче цепляясь за шею мужа. — Я не хотела, чтобы… тебе было нехорошо, я… И как раз в этот момент без стука двери распахивает служанка Виола. Она кривит свое пухлое лицо, когда видит Серафима в объятиях Лали на полу, но… сказать ничего не смеет. Только задирает и без того вздернутый нос и цедит: — На ужине все ждут только вас. Король недоволен. — Забыла, кем являешься? — рычит Серафим в ответ, все равно заметивший, как ее перекосило. — Мне скормить тебя дракону? Хотя едва ли даже очень голодным Вермитор согласился бы сожрать такую падаль. Он выгоняет надоедливую служанку из комнаты, а потом помогает Лали подняться. Как куклу, усаживает ее на кровать, которая теперь вряд ли будет именно их, помогает умыть заплаканное лицо, приносит воды. И пытается сделать все так, словно… этого страшного разговора не было. Но он был. И этого не изменить. Может, все было бы иначе, если бы он не был ее братом. Ее ведь это всегда пугало, Серафим знал. Может, если бы он не знал ее всю ее жизнь, а был бы тем самым заморским принцем из далеких земель, все было бы иначе. Но он ее брат, он стал ее мужем, и при этом он же был… Не тем. Просто… так бывает все-таки, да. Для нее в их отношениях всегда будет это большое «но». Хотел, чтобы Лали была счастлива, но не мог этого сделать, пока является ее братом. Должен был, наверное, сказать о любви раньше, но он долго молчал, и… это сделало все сложнее. Но сейчас Серафим очень старается… Заткнуть свою боль. Затолкать ее куда подальше. Ради Лали. Он обязательно постарается, он сможет, со всем справится, даже несмотря на то, что сейчас ощущает себя… лишним. Не нелюбимым, наверное, а именно вот… Одним сплошным «но». Потому что брат, потому что идиот, потому что ему сейчас казалось, что все же… чувства к Давиду у нее гораздо сильнее. Потому что он — из другой семьи. Или потому, что он… лучше сам по себе?.. Король недоволен, но Серафим явно никуда не спешил. И сейчас, пока Лали пыталась отдышаться, он снова садится рядом с ней, аккуратно гладит по руке и предлагает: — Если хочешь, не ходи. Скажу, что ты плохо себя чувствуешь. А я сам поговорю с твоим лордом, и… я думаю, мы придем к соглашению. — Не надо, — просит Лали. — Вернее… я с тобой пойду. Да, ей будет невыносимо смотреть на то, как Ольга будет явно подбивать клинья к Давиду, но… она не хочет оставлять Серафима одного. И сама тут с ума сойдет от переживаний, и он там… явно же себе на горло будет наступать. Ради нее. И сейчас младшая Плакса разворачивается так, чтобы сесть к брату лицом. Немного успокоившись и словила что-то вроде послеистерического ступора, Лали теперь сама кладет ладошки ему на лицо, гладя большими пальцами скулы. Наконец… ей удается взять себя в руки и хотя бы попытаться объяснить: — Сим, я… я никогда тебя не оставлю. Я знаю, что я просто… немного запуталась, потому что свалилось… слишком много, — а она все еще остается шестнадцатилетней девочкой, у которой эмоции бьют через край. — Но я очень сильно тебя люблю. Я ни о чем не жалею. Не жалею… об этих днях. И я бы действительно хотела принести в мир твое дитя. Она сразу не захотела сбегать, хотя идея и казалась манящей, потому что Лали с детства ненавидела королевские распри… но если это означало бы покинуть Серафима навсегда, еще и оставив его с такой дырой в груди… это было бы однозначное «нет». И сейчас она, договорив, его целует. Нежно-нежно, по-детски почти мягко прижимается губами, хоть и научилась уже целовать куда… глубже. Просто сейчас ей было так важно передать этот… ласковый трепет?.. — Ты мне… ты мне веришь?.. — уточняет она, почти не отстранившись, потираясь своим кончиком носа о его. — Пожалуйста… поверь. Я очень тебя люблю. И Давид этого… не изменил. Серафим молчит. Улыбается ломко-ломко, так… болезненно. Храбриться старается, ведь он, в конце концов, все еще дракон, будущий король… и мальчишка, который все равно упорно ощущал себя… вторым. Всегда был вторым. Второй в очереди на трон… Второй претендент на ее сердце. Нет, он верил, верил в то, что Лали ему говорила, но… Если ее чувство к Давиду казалось всеобъемлющим, абсолютным, безрассудным, превозмогающим все здравые смыслы, то сам себя он ощущал… Скорее тем, кто просто появился раньше. Отец решил все за них, да. За этот год он так сильно полюбил Лали именно как женщину… Тронуть не смел, пока она не захотела. Берег. Старался радовать. Готов был… на самые сумасшедшие, безумные вещи, даже его самого ломающие, просто чтобы она была счастлива. Просто вот… на все. Но настолько же любимым себя, как треклятый лорд, он не ощущал. И от этого от себя самого было так мерзко, так глупо, так отвратительно… Он тоже не считал себя достойным. Он знал, что не его она сейчас должна была целовать, не его обнимать, просто… не он тут должен был быть… Нет. Появление Давида действительно… изменило все. — Я сильнее, — чуть рассеянно откликается старший Плакса, накрывая ее ладони своими. — Люблю. … На ужине они действительно появляются позже всех. К этому моменту принц Вячеслав уже пытался облапать всех служанок, которые проходили мимо, а принц Артем явно напился слишком большим количеством вина. Их с Лали младших сестер, к счастью, не было — они не видели всего этого мрака. Отец награждает их недовольным взглядом, но Серафим игнорирует, отодвигая стул перед Лали, чтобы она могла сесть, и сам садится рядом с ней. Они явно заявились посреди какой-то светской беседы. Ведь принц Артем как раз заявлял: — Мы разберемся с ним, отец! Вы знаете, что Караксесу нет равных в битвах. Помню, как-то раз… Он всегда это делал — напившись, плел бессвязные речи о своих подвигах на поле брани, хотя в настоящих битвах ни разу не участвовал. Но Серафим вдруг уточняет: — Опять Каннибал? Огромный угольно-черный дикий дракон с изумрудно-зеленым пламенем стал для них настоящей проблемой. Свое имя он заслужил за то, что беспощадно губил кладки яиц, откладываемых драконицами, а молодых соплеменников, которые только начинали летать, просто… сжирал. В свое время именно так король Архип потерял своего дракона, лишь чудом спасшись сам. Точно так же погибла драконица его матери, и… еще очень много кто. В преддверии свадьбы такая помеха была… действительно опасной. А если Каннибал, привлеченный скоплением людей, явится прямо посреди торжества? И… — Разберемся, — коротко выдыхает Серафим, принимая налитый кубок с вином, в котором сейчас была… страшная необходимость. — Вермитора он… тоже беспокоит. Лали, сидящая с ним рядом, поникше потупила взгляд в столешницу, заметно опустив плечи. Она не притрагивалась ни к яствам, ни к вину, просто… чувствуя себя самым ужасным на свете человеком. Она же… чувствовала Серафима всегда так хорошо. С разницей в возрасте даже чуть меньше, чем год, они росли едва ли не как близнецы. Все время были рядом, все время рука об руку… и как он всегда чувствовал ее состояние, так и она… чувствовала его. И сейчас знала, что не смогла… не смогла его убедить. В том, как сильно он ей нужен. Да, она вела себя… не слишком адекватно с того момента, как появился лорд Деймур. Да, ей что-то… ударило в голову, ударило в сердце. Но… она ведь не… не специально. Любой может… запутаться. Лали не хотела никому делать больно. Тем более — Серафиму, своему любимому брату и законному супругу. А сейчас ей навязчиво казалось, словно… она его сломала?.. И принцесса не понимала, как ей теперь быть. Как заслужить доверие, как показать… всю полноту своих чувств. Они ведь… есть. Такие нежные, трепетные, абсолютные чувства. Лали долго томила их в себе, вынашивая, как дитя, потому что боялась, что они могут быть не взаимны. И с каждым днем они становились лишь крепче, росли и росли… но, должно быть, она просто… не смогла их правильно показать. И сейчас, сидя за общим столом, она на Давида даже не смотрит. Не смеет. К вину тоже не притрагивается — помнит, что… тот лев лорда, по его словам, кажется, мог предсказывать… особое положение?.. И если это так, то на спиртное налегать не стоит. Вместо всего этого Лали просто накрывает своей рукой руку мужа, чуть сжимая его пальцы. Даже есть не может. Не может… ничего, пока знает, что Серафиму больно. — Этого дракона нужно убить, — подает голос принцесса Камила. — Нельзя, чтобы он испортил свадьбу моей сестры. И сама на Серафима и Лали косится. Заметила, что между супругами что-то… происходит. И ей было так отвратительно радостно считать, что со своей ненаглядной женушкой он не счастлив. Она ведь всегда его хотела сама, считала, что только она сможет подарить ему… настоящую радость. Решение поженить их с Лали всегда казалось ей ужасно тупым — не логичнее ли было бы женить сына королева Агафоклии на… ней, на Камиле, дочери Каздои? Примирить тем самым явно соперничающие ветви… — Серафи-и-им, — приторно тянет Камила. — У вас что-то случилось? Ты такой несчастный… Лали невольно крепче сжимает его пальцы. Ей неприятно то, как торжествующе на них смотрит Камила. То, блять, что она вообще на ее мужа постоянно… так смотрит. — У нас все хорошо, — ревностно едва ли не огрызается она. — Более того, мы… в ожидании новостей. — Новостей? — щурит рыбьи глазки Камила. Ольга тоже смотрит на них испепеляющим взглядом. Серафим — ее главный конкурент в битве за трон. Если у них с Евлалией родятся дети… Они будут чистокровными Плаксами. И это весьма осложнит ее собственное положение в замке. Нет, ей надо скорее выйти замуж, скорее родить самой… — Лорд Деймур, — воркует теперь она. — Надеюсь, мы с вами после свадьбы тоже вскоре сможем… порадоваться. — Если боги будут милостивы, — со всей возможной витиеватостью отвечает лорд, мастерски увиливая от ответа, который на самом деле был в его голове в этот момент. Ведь все его мысли были заняты тем, что… он пытался продумать пути отступления. Как избежать ненавистной свадьбы так, чтобы не навредить тем, кто ему дорог. Тем, кто в него верит. И пока в голове разворачивались целые военные стратегии… Глаза смотрели только на Лали. Абсолютно печальную, сломленную и поникшую. И сейчас Давиду хотелось… возможно, даже встать на колени. Молить о пощаде, просить прощения, извиняться за то, что он своими словами причинил ей боль. Хотя ведь не хотел. У него даже в мыслях подобного не было! Такой же мрачный принц рядом с ней подтверждал догадку Давида о том, что между супругами произошел некий разлад. И возможно, что именно он… и стал этому причиной? Деймур ругается сам про себя, но в моменте, когда принц перехватывает его взгляд, он ему вдруг… Едва заметно кивает в сторону дверей. И намек этот на разговор, очевидно, очень серьезный и тяжелый разговор, Давид считывает хорошо. Он кивает тоже, даже не догадываясь в этот момент, что Серафим был серьезно настроен свое слово сдержать. — Давайте оставим обсуждение того, кто кого обрюхатил, на попозже, — внезапно язвительно вступает принц Артем. Ведь он… на самом деле, он давно, но абсолютно безответно желал Лали. И сейчас то, что даже несмотря на их явную ссору, она продолжала наглаживать руку полубратца, невольно зацепило и его. — Тем более, в этом аспекте следует обсуждать скорее то, как наш бесталанный брат за целый год не смог ни разу попасть в цель… — Закрой рот, — цедит Серафим в ответ. Невольно он и сам руку Лали сжимает крепче. — Я бы подумал, что за весь этот год вы ни разу не возлегали на брачное ложе… — словно и не слышал его сводный брат. — Мой принц, — вмешивается Давид — к сожалению, словами, хотя с гораздо большим удовольствием сейчас просто ему бы врезал, — я не считаю уместным обсуждать такое за нашим прекрасным столом. — Закрой пасть, лорд, — фыркает принц Артем в ответ, снова прикладываясь к вину. Алая жидкость, словно кровь, покатилась по его подбородку, но он даже этого не заметил — настолько потерял контроль. — Мне вот интересно, каким образом наш доблестный будущий король собирается разбираться с проблемой Каннибала? Неужто собрался оседлать еще одного дракона? Дурачок Слава заливается противным хихиканьем, посчитав шутку про седлание дракона чертовски пошлой и двусмысленной — в его духе. При виде Лали его рука уже по традиции потянулась к штанам, пытаясь доставить себе удовольствие через ткань. О, как он мечтал затолкать свой вяло стоящий член между ее грудей… — Даже если и оседлаю, — мрачно цедит Серафим в ответ, — то что? — О, то есть ты настолько великолепный наследник нашего рода, что ты теперь не только истинный король, обещанный принц и все такое, но и всадник сразу двух драконов? А чего не трех? — все никак не унимался Артем. И теперь, уцепившись за то, что старший наследник полукровной линии якобы возвысил себя над ними, детьми Каздои, Артем немедленно оборачивается к Ольге: — Сестра моя, ты слышала, что несет этот безумец? — Это неслыханное самомнение, — фыркает она в ответ. — Не видать ему ни второго дракона, ни трона, ни наследников. Неужели мне только мне одной очевидно, что он… «Простой неудачник» — хотела сказать Ольга, но… — Единственный, кто действительно достоин короны и способен приручить ещё одного дракона? — заканчивает за нее Лали собственной мыслью, нещадно перебивая. — В тебе слишком много спеси, Оль. Оттого, что ты и твои братья с сестрой родились раньше нас, вам почестей не перепадет. У тебя два абсолютно бракованных брата, которым трона не видать, а ты прекрасно знаешь, как и все, что истинным королем станет мужчина. Обычно нежная принцесса Евлалия себе такой грубости не позволяла, но сейчас разозлилась не на шутку. Ольга и Артём посмели пытаться унижать ее мужа и брата, хотя очевидно, что бракованный у них… да весь выводок от Каздои. Умственно отсталый Слава, болезный Артём, рыбоподобная Камила и, конечно, в их главе Ольга, которая думает только о себе, а не о королевстве. Она просто умрет, если не получит власть и ещё одну причину для самолюбования. Истинный король — это, очевидно, Серафим. Чуткий принц, способный к эмпатии. Способный слушать, способный думать и даже… жертвовать. — Избавьте, пожалуйста, этот праздничный ужин от пустых склок, — хмурится королева Агафоклия. Она любила своих детей. Пыталась любить и старших, рожденных не от нее, но те действительно были слишком заносчивы. Они считали себя первым сортом, а своих сводных — не просто вторым, а десятым на задворках. И Агафоклия, как их мать, и сама тряслась от злости. Она никогда не хотела замуж за короля Архипа, ее просто под него подложили, и теперь смотреть на то, как унижают ее единственную истинную любовь — ее чудесных детей, она просто не могла. А Лали, сжав руку Серафима снова, отодвигает свою все еще пустующую тарелку. Не агрессивно, но достаточно демонстративно. Сегодня все шло наперекосяк, и ей так хотелось показать ему свою поддержку. Зря они вовсе отправились на этот ужин. Сейчас ей хотелось только вернуться в покои и просто… полежать в его объятиях, сочиняя сказки. Те, что они могли бы рассказывать своему малышу в будущем, если… у них все получилось. Но перед этим… нужно было решить одно дело. И сейчас Серафим очень тепло улыбается своей бесстрашной драконице, которая умела и свернуться клубочком на шее, и оскалить зубы, окатывая волной огня. Крепче сжимает ее ладонь в своей, и… — Благодарю за ужин. — И, несмотря на церемонность момента, он все равно кивает только матери. Ольга немедленно взвивается змеей, собираясь отчитать его за неуважение к королю, но Серафим поднимается из-за стола и помогает встать Лали, снова беря ее за руку. — Мы оставим вас. Хорошего вечера. Действительно — лучше бы и не выходили. Они направляются к выходу из обеденного зала, и вслед доносится негодующее отцовское: — Серафим!.. Евлалия!.. Но ни один из них не оборачивается. Короля Архипа немедленно забивает новым приступом болезненного кашля, на его губах выступает кровь, и верная жена бросается к нему под вопли принцессы Ольги, что поведение Серафима и Лали нужно признать государственной изменой. И во всеобщей суете… этот праздничный, но скорее похоронный ужин покидает и Давид. Он держится чуть в стороне до последнего, оставаясь незамеченным для Лали. В моменте Серафим останавливается посреди коридора, перехватывая одну из верных им служанок — Виктория была мила, дружелюбна и всегда выступала на стороне принцессы. И именно ее Серафим просит: — Проводи принцессу в наши покои. Я скоро вернусь. И целует ее, на мгновение утыкаясь носом в волосы. Конечно, Лали упирается. Конечно, она против, но Виктория, словно почувствовав, что дело запахло жареным, настойчиво уводит ее за собой. И только когда девушки отходят на достаточное расстояние, Серафим выдыхает, не оборачиваясь: — Она… Ты нужен ей. Гораздо сильнее, чем я думал. — Как и она мне, — заверяет Давид, подходя ближе. Они безоружны оба, но он готов поклясться, что где-то там, в Драконьем логове, стены вновь сотряслись от рычания Вермитора. — Я действительно сильно ее люблю. Серафим головой мотает. Он до побелевших пальцев впивается в острый край подоконника, точно так же, как Лали несколько дней назад, и все отчаянно упирается. Ведь… — Ты не можешь ее любить так, как я, — выдыхает принц. — Нет, не можешь… — Ты недооцениваешь силу моей любви, — вскидывается Давид. — Послушай, Серафим… -… но отчего-то мне кажется, что она любит тебя сильнее, чем меня, — продолжает незаконченную мысль Серафим. — И это… Оно убивает меня страшнее любого яда. Нет, Лали не должна была как-то перед ним выслуживаться, завоевывать его доверие, убеждать в чем-то. Он ей верил. Больше, чем кому-либо, больше, чем самому себе. Но он… Это чувство настигло сразу, как только он увидел тот взгляд Лали на Давида в день их первой встречи. Он был… ее мечтой. Серафим мечтой не стал. — Тогда не недооценивай ее любовь, — продолжает Давид. — Разве была бы она здесь, если бы… — Не лезь, — тормозит его Серафим. — Ни ко мне в голову, ни ей. Ты не замечаешь, как отвратительно давишь этой своей разумностью? Вот тут Давид затихает сам. Какое-то время они стоят молча — двое мужчин, связанных любовью к одной женщине. Лорд думал про то, что Серафим его терпеть не может, воспринимая соперником, но при этом не вступая в активную конфронтацию из-за Лали. Сам принц — о том, что предательски… завидует. Он тоже хотел быть для Лали той самой невероятной, головокружительной любовью, из-за которой забываешь обо всем. — И что ты предлагаешь? — наконец спрашивает Давид. — Мы будем биться за нее до последней капли крови? Или… — Она ни меня, ни тебя не простит, если мы друг друга и пальцем тронем, — возражает Серафим. — Но я не буду врать, что я не хотел бы заставить Вермитора тебя сожрать. Ничего подобного Давид к нему не испытывал. Он не считал его соперником, но не потому, что считал себя более достойным претендентом на сердце принцессы или более любимым ей. Они ведь оба… хотели одного. Ее счастья. И потому сейчас… — Значит, мы должны быть втроем… -… мы будем втроем, потому что это то, что ей нужно. Они говорят это одновременно, и трудно сказать, кто озвучил это первым. Серафим едва заметно кривится из-за этой их согласованности, а Давида предательски мурашит — он сам от себя не ожидал, что скажет это вслух. Да, он не был уверен, что связь брата и сестры как мужа и жены не являлась только вынужденной, что их чувства не заставили появиться принудительно. Да, он был немного потерян, но… что они еще могли сделать? Это… единственный возможный вариант. — Ты не готов, — вдруг озаряет Деймура, потому что на лице Серафима было все было более чем красноречиво написано. — Я сказал тебе не лезть ко мне в голову, — едва ли не рычит на него Серафим, но потом добавляет гораздо тише: — Не готов. Но я готов пожертвовать даже самим собой ради того, чтобы она просто улыбалась. И тогда он резко разворачивается к Давиду. В глазах — боль, и кажется, что они даже блестят от слез, но вместе с тем это была мрачная решительность. И Давид его в этом понимает. Он тоже… готов был умереть. Даже несмотря на то, что Серафим обесценивал его любовь, считая ее не такой сильной из-за того, что, разумеется, знал сестру гораздо дольше. — Я озвучил то, что думаю, лорд, — выдыхает принц в итоге. — Размышляй. А меня… ждет жена. На этой неоднозначной и сложной ноте они и расстаются. Серафим отправляется в их покои, Давид — покидает замок для того, чтобы вновь вернуться в сад, потому что он не собирался и минуты более провести вместе с Олей. А в это время… По указанию королевы Агафоклии, королю Архипу помогают вернуться в их спальню. Ради этого воины королевской гвардии доносят трон, на котором сидел король, до их покоев, помогают ему лечь. И королева находится рядом даже в момент, когда король изрыгает ядовитое: — Ничтожный щенок! Шлюшья девка! Что им… они никогда… не смогут… Моя Оля… Его продолжает забивать кашлем. Он не прекращается, становясь как будто сильнее, и королева только успевает стирать кровь с губ… борясь с желанием закрыть ему рот. Она больше не могла, не могла слышать его голос, проклинающий их детей… — Никогда! Никогда! Они умрут… а она… моя дочь будет править… Они недостойны, никто недостоин… Она… лучшее мое творение… Моя Оля… Никогда!.. И вдруг… кашель прекращается. Как и… дыхание короля. Он сипит, его глаза закатываются, он судорожно цепляется за королеву, пытаясь сказать что-то еще. Несчастная и измученная их браком Агафоклия пугается, теряется, она не может издать и звука, пока видит, как стремительно бледнеет Архип, как начинает звучать все тише, как он судорожно хватает ее руки, делая ей больно… Кажется, что это продолжается целую вечность. На изуродованное болезнью лицо капают слезы его королевы, и Агафоклия только и может, что шептать тихое-тихое «Помогите…». Но никто не может помочь. Король Архип Первый делает свой последний вдох, начиная эру новой королевы… Или все-таки короля?