Глава 4. Пусть едят пирожные.

Лали готова поклясться, что за последнее время… ее пробуждения по утрам выходили одно лучше другого. Мало того, что они с мужем начали спать в одной постели всего с неделю назад, так ещё вчера вскрылось разом столько новостей… а эти утром младшая Плакса и вовсе проснулась от того, что… ей просто нестерпимо жарко, блять. Ещё бы — Лали, пусть и спала в тоненькой сорочке, с двух сторон от себя держала буквально две печки. Ночью она много ворочалась, не могла разобрать, где чьи руки, поворачивалась то к одному, то к другому из… своих мужчин?.. Этим же утром она обнаружила себя спящей на спине, пока ее обнимали с двух сторон и Давид, и Серафим. Из вот такой хватки… точно выпутаться не представляется возможным. Но Лали все равно очнулась… сразу такой счастливой. Она только начала привыкать просыпаться с Серафимом, как тут же… добавился и Давид. И сейчас она рассматривает то одного, то другого спящими… и все прекратить улыбаться не может. Но… токсикоз дает о себе знать — после получаса бессмысленных лежаний и потягиваний Лали чувствует, что ее начинает мутить. А вчера она наконец с аппетитом поужинала, и в общем… нехорошо будет, если она так и не сможет вырваться из аж двух колец рук. — Мальчики-и-и… — тихонько тянет она, хихикая даже несмотря на тошноту. — Мальчики, вставайте… Кое-как высвобождает левую руку, со всей нежностью треплет ею кудряшки Серафима, пока одновременно с этим ласково целует Давида в нос. — Вика только вчера новое постельное белье постелила… — продолжает она. О да, глаза любимой служанки надо было видеть, когда в одних покоях они заперлись… втроем. — Я не хочу все испортить, но могу, если мне не дадут тазик… И вот тогда суета начинается. Давид спал с правого края, и потому именно ему оказывается проще всего подорваться на поиски таза. И он его даже быстро находит, немедленно передавая Лали. А еще тут же заботливо наливает стакан воды, просто на всякий случай, гладит по волосам, обнимает… К счастью, именно тошноты все-таки не случается. Мысленно Давид делает небольшую пометку сам себе, что нужно пристать к местным мейстерам. Очевидно, что должно быть какое-то средство, безвредное для беременных, но при этом способное избавить от тошноты. Возможно, там должно быть что-то с мятой? И даже когда приступ тошноты отходит, Давид, наверное, все еще не осознавший реальность происходящего, Лали из своих рук не выпускает. И при этом прижался-то так, что, наверное, и появление таких пугающих его драконов в полном составе не смогло бы заставить его разомкнуть руки. Серафим, садясь на кровати, едва заметно усмехается, качая головой. Ладно, пожалуй… все-таки немного странно ему еще было. Но вот это противное чувство внутри точно надо было заглушить в себе, не давая ему развиваться, еще в самом зародыше, и потому он… — Возвращайтесь после завтрака в покои, — внезапно выдает он, зевая. — То есть, я имею в виду, вдвоем. Мне нужно будет заняться делами… А у этих двоих, очевидно, было очень мало времени вместе. Так что ему лучше будет просто… оставить их? — Хорошо, — соглашается Лали, отрывисто выдыхая, пока сама ещё сжимает края металлического таза, силясь отдышаться после довольно сильного позыва. И даже все равно старается улыбнуться, уточняя: — Ох уж эти новые королевские заботы, да? Ей самой, как новоиспеченной королеве, по сути, ничего… особо делать и не надо? Обычно в их время отдают предпочтение мальчикам-наследникам не просто так — их жены должны, в первую очередь, выполнять детородную функцию, и, в принципе, по всем стандартам Лали пока с этой задачей справлялась… хотя и знала, что Серафим бы спокойно не только выслушивал ее идеи по правлению, но и допустил бы ее к совету, если бы она захотела. Но она и сама понимает, что сейчас лучше сосредоточиться на беременности. Роды зачастую проходили весьма страшно, матери могли их… и не пережить, если что-то шло не так. Но со временем Лали всерьез намеревалась взяться хотя бы за ещё одну классическую женскую функцию — создание красоты и атмосферы. У нее было много идей, как по-новому оформить замок… а пока просто хотелось самых сладких пирожных, какие вообще способны изготовить на их кухне. И сейчас, когда тошнота отступает, все ещё обнимающий ее Давид убирает с кровати железный таз, и Лали… в ответ жмется, как те его прирученные львы, ластится к его рукам… просто все ещё не веря, что может это делать. Что теперь они… действительно все вместе. И у них действительно было слишком мало времени, чтобы полноценно узнать друг друга лучше, и… ради богов, он такой милый и красивый по утрам, оказывается… А Лали теперь может наблюдать эту очаровательную картину каждый день. И сейчас, поднимаясь с кровати, чтобы выбрать платье на сегодня, она так счастливо целует и Серафима — сползала-то через него. И вот так сначала тоже в нос, потом — в губы, в щеки… и смеется мягко-мягко, понимая, что… она так им обоим благодарна. Да, такой формат жизни… втроем многие бы посчитали дикостью и полным развратом, но… Лали теперь действительно была счастлива и не собиралась отчитываться за это ни перед кем, кто не вхож в их… маленькую семью, получается?.. И вот, надевая одно из своих любимых розовых платьев со всеми бесконечными пышными слоями юбок, Лали снова смеется, когда ее чудесные мальчики оба вскакивают, чтобы ей помочь. — Сим, — блаженно улыбаясь, она лукаво косится в его сторону. — А мне можно будет, если я действительно рожу наследника, — она имеет в виду именно мальчика. — устроить все тут по-своему? Меня так утомляет этот темный аскетичный стиль, будь моя воля, я бы все поменяла на благородные и нежные пастельные тона, добавила бы всяких золотых узоров, лепнину… Это надо же с утра проснуться сразу с таким… вдохновением. И все благодаря им двоим. — В смысле «наследника»? — чуть озадаченно переспрашивает Серафим. — А то есть, если это будет наследница, мне что, резко нужно тебя разлюбить? Отец, кстати, так и делал. Они не застали покойную королеву Каздою, но Серафим абсолютно точно знал, что он настолько помешался на необходимости заиметь наследника, что в итоге… просто извел несчастную женщину бесконечными родами. Между Артемом и Камилой у нее было бесконечное количество выкидышей, но его это волновало. В момент рождения принцессы Камилы отец был уверен, что это будет сын, и потому приказал… просто разрезать живот жене, когда родовая деятельность замерла. Она умерла в луже собственной крови, с изрезанным животом и в ужасе. И самым горько-ироничным при этом казалось то, что когда того самого наследника он все-таки получил, но от другой женщины, король возненавидел его больше всего на свете. А теперь королем стал Серафим. Это тоже… ирония. — Мне вообще не нравится концепция, что любовь надо чем-то заслуживать, — внезапно вклинивается Давид. — Я имею в виду, условным рождением правильных наследников или чем-то подобным. — Это тоже, да, — соглашается Серафим, — но я имею в виду… Ты правда думаешь, что тебе что-то нельзя в нашем замке? На такой ноте они и прибывают на завтрак — по уже сложившейся традиции, самыми последними. Младшие сестры без умолку лепечут о Каннибале, требуя их срочно на нем покатать, но Серафим запрещает — пусть дракон ластился к нему вчера, он не был уверен, что столь же добр он будет ко всем остальным людям. Да и… с существом, которое жило в одиночестве столь долго, связь еще надо укрепить. Именно поэтому он пообещал себе, что наведается в Драконье логово сегодня. Не дожидаясь окончания трапезы, дедушка Аввакум приступает к просвящению нового короля в его дела. И Серафим слушал, да… но уже предвкушал, как разгневается дед, когда узнает, что он желает поменять десницу. Не потому, что теперь они… живут втроем, нет. Всем было известно, что десница контролировал всю политику короля Архипа в последние годы его жизни, потому что мужественность в государе просыпалась совсем не в те моменты, когда то было нужно. И все же, в некоторые моменты дед был слишком жестким, циничным и иногда… очень неоднозначным человеком. Давид в роли десницы казался вариантом более привлекательным. Он был рациональным, да, но при этом и не был лишен чувственной стороны. Серафим был уверен, что вот так они смогут… уравновесить друг друга. Но пока он не говорит об этом, чтобы… Дать сестре возможность побыть… с еще одним любимым дольше. И именно поэтому, когда завтрак заканчивается, а матушка, дед, главнокомандующий и прочие члены совета уводят его на очередное заседание, Серафим еще раз лукаво кивает им. Мол, не теряйте времени зря. Лали смущается, ее щечки так очевидно розовеют, но она все равно кивает в ответ, вновь… отражая всю свою благодарность. И все равно прежде, чем вернуться в покои… Она мужа нагоняет, подняв свои многочисленные юбки, мешающие при беге, и виснет на его шее, чтобы вот так вот бесцеремонно и не по правилам дворцового этикета его поцеловать. Сладко, пылко и так бесконечно нежно. — Я тебя люблю, — шепчет она ему в губы, пока даже матушка уже начинает строго хмуриться и сына подгонять. Агафоклия-то… ещё не была в курсе беременности своей старшей дочери. И только после этого они с Давидом возвращаются в спальню. И Лали… ей было так волнительно оставаться с ним наедине теперь, после всего, что было решено вчера, и… после того, как в течение ночи, что они провели в одной постели за сном, она могла чувствовать жар его рук. Да, юная королева спала в сорочке, потому что хотела… показаться ему в ином виде в более… подходящий для того момент. Не так давно она, благодаря Серафиму, познала чувственность совсем иного рода, чем даже поцелуи. Она познала, как ещё можно… дарить любовь, и ей… понравилось. Даже… очень. Лали наконец начинала раскрываться как женщина, а не девочка, и это произошло как раз вовремя. Теперь она королева, теперь она будущая мать, и… ей так сильно хотелось любить весь чертов мир. Только… после своих чудесных мужчин, разумеется. — Я бы хотела начать перемены именно с этой комнаты, — вдохновленно оглядывает покои она. — Убрать все вот это… такое темное. Добавить легкости, изящества, утонченности, может, даже небольшой театральности… плавные переходы от стен к потолку, росписи от лучших художников, и все в это в пастельных тонах, розовых, голубых и кремовых, чтобы контрастировало с золотом… и было бы много цветочных мотивов. И таких вот… узоров, именуемых мастерами как «рокайль»… В общем все то, что я люблю в своих платьях, перенести на интерьер… Да, она сейчас немного нервничала, потому опять начала свою вдохновленную речь об искусстве и эстетике… но потом все же чуть судорожно выдохнула, поворачиваюсь к Давиду с такой совсем глупенькой улыбкой: — Извини. Меня долго готовили к роли королевы, когда нас с Симой поженили, но я… Никогда ничего не понимала в государственном управлении и не любила жестокость. Поэтому думала, может… я смогу привнести что-то иное? Какой-то другой вклад. Творческий. Вот теперь, пока не могу поверить в то, как все идеально складывается, не могу остановиться об этом говорить… И медленно подступает к лорду Деймуру, чтобы положить руки ему на плечи… пока сердце так сильно стучит от волнения… Она теперь может его касаться. Может любить, может об этом говорить, быть рядом, ластиться… что, впрочем, сейчас и делает, когда на пробу… мягко-мягко прижимается губами к его шее. А он в ответ буквально урчит. От этого низкого рокочущего звука даже грудная клетка едва заметно задрожала — как будто Давид действительно был одним из тех больших котов, которых он привез с собой из своего дома. Но потом он просто… — Я думаю, что Маргилос еще не знал королевы столь же прекрасной и вдохновляющей, как Евлалия Луноликая, — мурлычет Деймур в ответ и без каких либо предупреждений поднимает Лали на руки. Они тонут в ворохе пышных юбок, Лали смеется, а он абсолютно уверен в том, что даже этот краткий путь до кровати новоиспеченной королеве ни в коем случае нельзя проделывать собственными прекрасными ногами. — И знаешь, я сейчас подумал, что если того пожелает моя госпожа, я и при дворе могу одеваться исключительно в пастельно-розовый… Лорд Деймур имел определенный опыт с женщинами, о чем сейчас… в какой-то мере, даже сожалел. Сожалел о том, что знал других, кроме Лали. Сим важным вопросом в развитии внука леди Констанция озаботилась в его пятнадцать, когда Давид смог твердо держать в руках меч… и кое-что другое, собственно. Та девушка, ее звали Аврора, была тщательно отобрана специально для него. Они виделись еще несколько раз, пока горячный будущий лорд сам не потерял интерес… И хотя он и хотел бы забыть все, что было до встречи с Лали, в одном он той девушке был благодарен. Она научила его дарить удовольствие совершенно… разными способами, не только членом. И потому сейчас Давид Лали на кровать сажает. Теперь он уже сам ее целует, явно затягивая поцелуй, но потом просто… сам опускается на колени. И надо было видеть ужасно озадаченные глаза Лали, когда Давид просто… Без предупреждения, не объясняя ничего, занырнул под все слои юбок, едва ли не полностью скрываясь под ними. — Ты куда?.. — удивляется юная королева, и тут, когда он разводит ее ноги в стороны… — Ой!.. Лали вот явно не была… посвящена ни в какие постельные тонкости — она до сих пор не знала названия той волшебной точки, которую тогда так приятно ласкал Серафим, и даже не слишком понимала, что вход… был местом вообще совершенно другим. — Дави-и-ид?.. — едва ли не испуганно, очень взволнованно пищит она, когда чувствует влажную дорожку поцелуев от самого колена вверх по внутренней стороне бедра… — Ты что… дела… И тут же срывается на тоненький стон. Вздрагивает, вцепляясь пальцами в покрывало, которым была застелена постель. К низу живота приливает сильный жар, внутри все щекотно трепещет, а между ног вовсе… словно пожар разгорается… Инстинктивно хочется стыдливо колени свести, но Давид не позволяет, держа ее ноги под ягодицы. И тогда… Лали аж задыхается, когда чувствует очень мягкое и очень горячее прикосновение языка… к той самой магической точке. Плакса буквально ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыбка, скулит, как маленький щеночек… Она чувствует, как Деймур обводит это пульсирующий бугорок языком по кругу, делая это крайне неторопливо и чувственно. И… таких ощущений Лали ещё познала. Ее щеки горят, заливаясь румянцем, ее тело мелко вздрагивает при каждом… обороте вокруг, а с губ срывается по-настоящему жалобный скулеж… Но она и не думает его останавливать, как бы ни смущалась, потому что… это ощущается слишком прекрасно. Это не просто хорошо, это… запредельно… Давида под кучей слоев юбок даже практически не видно, он укрыт ими, словно облачками, и Лали действительно готова поклясться, что сейчас он возносит ее на небеса — у нее даже в глазах темнеет и прекрасных ощущений и нехватки воздуха, это даже… больше, чем когда Среброкрылая поднимает ее особенно высоко… Но окончательно ее добивает, когда… ее лоно от подобного напора выделяет свои соки, и становится слышно… вот это причмокивание… А Давид ведь… очень старается. Когда он чувствует вкус ее смазки, он, кажется, входит в раж только сильнее. Буквально вылизывает ее, тщательно собирая каждую капельку, то кружит вокруг клитора, то касается его самым кончиком языка. И в этот момент они так оба увлечены процессом, что… Никто из них не замечает громких стуков в дверь. Тяжелый дуб поглощает звуки для гостей из коридора, поэтому никто не слышит срывающегося голоска Лали, который с каждым новым движением языка становился все выше и выше. И потому, когда ее любимая госпожа вдруг не открыла… Неугомонная служанка Виктория ворвалась прямо так. — Моя королева! — восклицает Виктория, склонившись в реверансе. — У вас все хорошо? Я испугалась, что вы… И какую же картину обнаружила девушка? Ее прекрасная королева сидела на кровати с широко раздвинутыми ногами. Она запрокинула голову назад, явно покраснев, искусала все губы в кровь, смяла покрывало аж трясущимися пальцами… А под ее юбками в этот момент происходило весьма активное шевеление. И эти звуки… Вика расплывается в самой лукавой улыбке. Если сначала она была немного озадачена тем, что король и королева закрылись в своих покоях с лордом-львом, но быстро решила, что ничего страшного в этом нет. В конце концов, она тоже была из тех, кто хотел бы, чтобы ее любимая королева была счастлива, и если это будет так, то… почему бы и нет? И, судя по тому, что короля увели на совет, она быстро понимает, кто под юбками, и… — Как вы себя чувствуете, моя королева? — вкрадчиво интересуется Виктория, явно не собираясь никуда уходить. — Вам снова нездоровилось утром? И, словно подхватывая ее идею, звуки причмокивания из-под юбок становятся только громче. Но одним только языком Давид не ограничивается. Соки Лали мешаются с его слюной, смазки и без того было много, и потому он… Так легко вводит в нее сразу два пальца, начиная двигать ими одновременно с движениями языка. Лали совершенно честно хотела ответить Вике, но когда это произошло… вместо ответа королева весьма громко вскрикнула. Ее тело, подчиняясь неистовым ласкам, о которых она раньше и помыслить не могла, уже старается инстинктивно двигаться в ответ, и Лали совершенно не может сконтролировать вот это… желание бедрами толкаться навстречу, чтобы… аж насадиться… — Вик, ты… — и как же, блять, тяжело выговаривать эти… дурацкие слова… — Уйди, пож… пожалуйста!.. Плакса всегда такой была. Могла бы и прикрикнуть, могла бы приказать — особенно теперь-то, в статусе королевы, но… они с Викторией дружили. Прям вот по-настоящему. И потом Лали ей не указывает, а буквально ее умоляет… оставить ее с Давидом наедине!.. И ведь служанка, хоть и старается сохранять спокойное выражение лица, смеется одними искрящимися глазами. А в этот момент лорд сдвигается языком чуть левее, находя самую чувствительную из точек… И тогда Лали… хватает ближайшую подушку и просто в Вику швыряет, пища: — Вон!.. — впрочем, тут же куда мягче скулит: — Мы с тобой… Потом… попозже поговорим… Это не просто приятно. Это — пик блаженства. Плакса лишь недавно узнала, что ее тело вовсе способно чувствовать такое удовольствие, но языком оказалось… ещё лучше, и… потому даже стыд перед подругой отходит в сторону — у нее аж в ушах звенит, когда бедра напрягаются до предела… Как вообще в такой момент можно думать о чем-то, кроме… вот этого приносимого им высшего наслаждения?.. — Обязательно поговорим, моя королева! — воркует Виктория, присев в еще одном реверансе напоследок. — И я надеюсь, что наш разговор будет долгим и плодотворным!.. Что? Сплетничать о собственном короле, тем более, ее брате, Вика считала неэтичным, но полагала, что имеет полное знать о том, какой в постели львиный лорд. Нет, глядя на него, девушка полагала, что он должен быть весьма хорош и опытен, но… Она даже не догадывалась, насколько. Ведь как только за ней захлопывается тяжелая дверь, это чувство… настигает Лали. Ее внутренние мышцы сжимаются вокруг пальцев Давида, ритмично сокращаясь, клитор под губами пульсирует, и сама она дрожит крупной дрожью, пока стонет, буквально срывая голосок. А Давид в это время, кажется, был готов самым позорным образом… просто спустить себе в штаны, даже не коснувшись члена. Раньше он даже не задумывался о том, насколько блаженно осознание, что твоя любимая женщина достигла высшего удовольствия именно с тобой. И сейчас он выползает из-под ее юбок… Абсолютно счастливым, блять. Волосы растрепались, щеки горели от того, что между ее ног, вообще-то, было весьма и весьма жарко. Губы… блестели от смазки. Он еще и облизал их совершенно пошлым образом, как и пальцы, чтобы не упустить ни единой капли ее вкуса. Глаза горели от восторга. — Я настолько сильно тебя люблю, — на выдохе шепчет Давид, поднимаясь к ее лицу, но не целуя сразу, чтобы томно закончить: — что одним оргазмом ты сегодня не ограничишься точно. И только тогда, целуя, мягко валит ее на кровать. И каким же сейчас испытанием ощущался ее корсет… Ей и самой было в нем дышать… весьма и весьма тяжело. Даже тяжелее, чем тогда, в тронном зале, когда Давид впервые представлялся Ольге… и как же Лали злорадствовала теперь, зная, что этот мужчина — полностью ее и только что… такие развраты вытворял под ее юбками… — Сейчас… надо… — продолжает задыхаться королева, помогая непослушными пальцами ему распускать завязки… — Надо… снять… И как же резво она, блять, из платья практически выскользнула, когда корсет все же перестал ее сковывать. И теперь она, оставаясь в сорочке и чулочках с бантиками, которые тоже собиралась отныне ввести в моду, берется за пуговицы за камзоле Давида, вдруг… его переворачивая на спину и седлая сверху. Мышцы в теле чувствовали такими расслабленными, что даже немного подрагивали, если Лали напрягалась, но она не собиралась давать себе даже самую короткую передышку. Ведь она… она так сильно его хотела, и… в ее светлую головушку закрылась совершенно порочная и даже безумная для невинной молодой девушки, ещё недавно вовсе не знавшей таких удовольствий… Если Давид делал ей приятно ртом… то она может попробовать сделать для него то же самое?.. Ее будоражит по новой, стоит о подобном только помыслить. И сейчас Лали целует его так развязно, самозабвенно, буквально его душу в себя вбирая, не давая сделать даже самый маленький вдох… пока все такими же непослушными руками тянется к штанам… чувствуя через ткань весьма большую выпуклость. И от этого осознания, насколько сильно и он ее желает, Лали даже стонет ему в губы… И вновь спускается к шее, вдруг позволяя себе шально обвести кадык языком… Ради богов, что она… собралась делать… сама с ума сходит, очевидно перевозбудившись. И вот ткань высвобождает его член, и сразу же Лали спускается ещё ниже, чтобы увидеть, и… Замирает. Лали, разумеется, совсем не спец по мужским гениталиям, учитывая ее опыт лишь с мужем, но… член Давида оказался реально таким… внушительным в своих габаритах… что королева поднимает на него взгляд своих воистину оленьих глазок в совершенном шоке… — Я… можно?.. — спрашивает Лали, так очевидно тяжело дыша… — Я тоже хочу… попробовать… И совершенно по-кошачьи пригибается, не разрывая волнительного зрительного контакта, когда на пробу… придерживая за основание рукой, касается самой чувствительной части языком, медленно обводя по кругу так же, как до этого делал Давид с ней. Она нервничает, боясь сделать что-то не так, старается быть очень-очень нежной и ласковой, но такое сильное вожделение заставляет ее желать сделать все больше и лучше… И тогда настала очередь задыхаться уже Давида. Обычно он вел себя гораздо спокойнее — неважно, шла речь о постели или все-таки о спокойной жизни. Но сейчас он, раскаленный до предела, буквально горящий в огне самой прекрасной из дракониц, низко стонет, запрокидывая голову на подушки. Вся способность мыслить хоть сколько-нибудь здраво оттекает в этот момент от головы к члену, поэтому он звучит абсолютно бессвязно, когда молит: — Возьми… пожалуйста… Только аккуратно… Несмотря на то, что это абсолютно точно был ее первый раз, Лали легко понимает, что именно он от нее хочет. И когда ее пухлые губы обхватывают его член, мягко беря его в рот и чуть насаживаясь, Давид просто… с ума сходит. Целомудренность ее ласк в сочетании с ощущением губ и языка буквально заставляла его метаться по кровати. Единственное, о чем в итоге и попросил — это только в рот взять, потому что дальше… Она делала все так невероятно. Ей достаточно было чуть коснуться губами, обвести языком, и он уже все, блять. И даже когда с непривычки Лали чуть задела его зубами, Давид, поглощенный удовольствием, этого не заметил, а она быстро сообразила, что нужно их спрятать. И самым сложным было… не начать слишком активно двигаться, толкаясь ей в рот. Пришлось буквально себя держать, чтобы не напугать случайно. Но чем активнее двигалась Лали, тем меньше контроля становилось у Давида и тем туже завязывался узел удовольствия внизу живота… Грозясь в любой момент буквально разорваться. Сильно, обильно разорваться. И он прекрасно понимает, что с первого раза для Лали это будет слишком, а он сам, перевозбужденный ничуть не меньше, просто уже не мог… — Стой… — лихорадочно просит Давид, касаясь ее волос. Но потом он снова стонет даже слишком громко, продолжая уже с трудом: — Стой… пожалуйста… Слишком… слишком хорошо, Лаль… А он еще хотел… хотел… стать максимально близко… И, до безумия гордая собой, она тормозит, потому что… тоже не собиралась останавливаться только на таких ласках и хотела почувствовать его… в себе. А про себя подметила ведь, что, когда ей удавалось опуститься особенно низко, беря в рот глубже, Давид стонал прям… по-особенному. Обязательно потренируется, чтобы делать настолько хорошо обоим своим любимым мужчинам… — Я молодец? — смеется Лали, все еще жутко краснея, но… явно ни о чем не жалея. Тоже ведь одурела от привкуса его смазки и от звуков, что он издавал… — Не отвечай, я знаю, что молодец. И теперь она сначала помогает окончательно избавиться от одежды Давиду, периодами откровенно задерживая взгляд на члене, все ещё поражаясь в мыслях его размерами… и только потом королева снимает и свою сорочку, представая перед ним полностью обнаженной. На мгновение ещё хочется стыдливо прикрыть пышную грудь руками, потому что Давид так смотрит, буквально облизываясь… но потом Лали ловит себя на мысли, что… в низу живота ещё больший жар разгорается от такого вожделеющего взгляда… — Лежи, — закусывает нижнюю губу она, над Давидом нависая. — Это приказ твоей королевы. Потому что сейчас… она очень хотела попробовать побыть… сверху. И потому привстает, направляя член точно в себя… и потом на него насаживается. Медленно, очень плавно, потому что до сих бывало немного больно от ощущения растягивания, но… Лали в жизни не знала боли приятнее. И теперь, когда он заполняет ее собой до конца… С ее губ срывается такой прям… протяжный, томный стон… Ощущение наполненности будоражит, и теперь Лали, уперевшись руками в подушки по обе стороны от головы Деймура так, что ее грудь оказалась перед его лицом, начинает… сама чуть пружиняще двигаться… А кто лорд Деймур такой, чтобы противиться приказу своей возлюбленной королевы? В этом был особенный шарм — позволять ей двигаться самой. Внутри нее все еще было слишком узко, особенно при условии всех габаритов Давида, и последней относительно связной мыслью было то, что весь предшествующий год в браке они с братом провели гораздо менее плодотворно, чем сейчас… А потом все тонет в удовольствии. Он и сам сходит с ума в моменты, когда Лали опускается на него полностью, ведь это было что-то… непередаваемое… Не мог он проигнорировать и грудь, которая так удачно оказалась перед его лицом. И теперь, пока ее звонкие сладкие стоны мешаются с его, низкими и хриплыми, Давид предпочитает занять свой рот вещами более полезными. Он начинает зацеловывать ее грудь — сначала саму кожу, потом страшно развратным образом втягивает в рот сосок… Поразительно. Уже через девять месяцев за эту грудь будут драться аж трое человек, а преимущество при этом будет у самого маленького. Но Давид всегда был… несколько гипертрофированным человеком в вопросах удовольствия. И сейчас он хотел показать ей еще больше, еще чувственнее, еще головокружительнее. И потому в какой-то момент он перехватывает свою королеву за талию, заставляя ее наклониться ниже к нему. Да, так он, к сожалению, терял доступ к груди, зато мог… Буквально ее обездвижив, коснуться пальцами второй руки клитора, снова лаская его в момент, когда набирает темп, входя в нее под особенным углом. И это… просто ее добивает. Да, может быть, кто-то бы мог ее осудить, обозвать шлюхой за ублажение сразу двух мужчин, но теперь Лали было так… поебать. Она любила все своим сердцем обоих, и душой, и телом, и совершенно дурной головой… и саму себя чувствовала абсолютно любимой. И мысли о том, какое она сама получает удовольствие, какое ей дарят в ответ… туманят разум окончательно. Это было так… воистину волшебно. И любовь все равно оставалась фактором главным — вряд ли бы могло бы быть настолько хорошо, если бы Лали делала это с нелюбимыми мужчинами. Она никогда не могла понять того же принца Артема, так сильно любившего посещать бордель… — Я тебя… — окончательно задыхаясь, Лали пытается протолкнуть слова между звонкими стонами. — Я так тебя… люблю… И тогда на нее… вновь накатывает волна нестерпимого удовольствия, буквально лавиной сносящего разум. Голосок срывается окончательно, и Лали… по новой крупно дрожит, через пару мгновений ощущая и то, как член Давида чуть дергается внутри нее, и тогда… юная королева просто обессиленно опадает ему на грудь, не позволяя из себя выйти даже после того, как оба достигают самого пика. — Знаешь… — задыхается Плакса, тихо хихикая. — Меня ведь, несмотря на статус принцессы, всегда готовили к тому… что главной моей функцией должно быть деторождение… я всегда боялась, но… Вика мне однажды кое-что сказала… что, ну… настоящий мужчина должен вызывать желание сию секунду от него рожать… прям вот… на уровне инстинктов даже… У них с Серафимом уже будет малыш. Лали представляет себе кудрявого мальчика, как и его отец, своевольного и такого сильного, который тоже станет королем в свое время. И теперь она не могла не думать и о том, что потом хотела бы подарить дитя и Давиду. Она уже говорила об этом вчера, но сейчас… решила, так сказать, напомнить. Впервые в жизни… с ними двумя Лали серьезно начинала не просто мечтать, а именно… планировать прекрасное светлое будущее. И она знала, что сегодня Серафим собирается заглянуть в Драконье логово… а ее нетерпение буквально вынуждало ее пойти туда с ним. Слишком… хотелось показать свои новые умения. — Прямо сию секунду, я полагаю, лучше не надо… — смеется Давид в ответ, и это звучало особенно восхитительно в контексте того, что его член, блять, все еще был в ней. — Знаешь… я полагаю, когда у нас дойдет до этого, ты от меня взвоешь… Потому что Давид должен быть абсолютно уверен, что ее организм восстановился после грядущих первых родов. И банального «я себя хорошо чувствую» ему будет недостаточно — он пригласит лучших лекарей, заставит провести все возможные осмотры… К тому же, в идеале, должен будет пройти как минимум год с рождения будущего принца, из соображений того, что хотя Давид и не сомневался, что они с Серафимом в четыре руки возьмут на себя большую часть забот о ребенке, разные вещи, вроде кормления, обязательно остаются между самим младенцем и матерью, и он не посмеет нагружать Лали сильнее… А когда беременность произойдет, она будет чуть ли не под круглосуточным наблюдением мейстеров, которые обязаны будут рассчитать дату родов с точностью до секунды, чтобы успеть вовремя оказать помощь… О да. Когда у Лали под сердцем начнет развиваться малыш от Давида, он точно сведет с ума буквально всю Королевскую Гавань. — И знаешь, что, — продолжает Давид вкрадчиво, — а я тоже тебя люблю. И даже сильнее. И пока она грозилась его искусать за неповиновение собственной королеве, а он смеялся, уверяя, что пока его член все еще в ней, он может заставить ее отвлечься… Серафима сводили с ума далеко не таким приятным способом. Тело короля Архипа похоронили по традициям дома Плакс в день коронации его детей — его завернули в саван, а потом Вермитор предал его огню. Однако… никто не скорбел. Политика короля была признана далеко не самой удачной — там, где нужно было проявить королевскую волю, он вел переговоры, назначил неправильных людей на высокие должности, игнорировал проблемы… И со всем этим пришлось разбираться Серафиму. Серафиму, которого Архип так отчаянно старался не пускать к вопросам политики, вверяя все драгоценной Ольге. Первый вопрос, который они обсуждали — драконоблюстители, позволившие разъяренной принцессе Ольге вывести Сиракс, которая затем погубила очень много людей, а потом, уже после произошедшего в септе, отпустили принца Артема на Караксесе и принцессу Камилу на Арраксе. С кем-то из них замок покинул и принц Вячеслав. Теперь дети королевы Каздои заняли Драконий Камень — остров и одноименную крепость в Узком море, которые, по традиции, передавались в качестве владения наследнику престола, именуемому в дальнейшем принцем или принцессой Драконьего Камня. Уже это было откровенным вызовом со стороны Ольги. К тому же, имелись вопросы к тем, кто был близок к самому драгоценному наследию дома Плакс — драконам… Но казнить их Серафим запретил. Приказал просто… сослать и обновить весь состав драконоблюстителей, включая их в ряды только самых преданных доверенных лиц. Ведь никто не мог предвидеть, что произойдет такая беда… Вторым вопросом, соответственно, были семьи тех, кто погиб в септе. От своего слова пожизненно обеспечивать их из королевской казны новый король не отказался. Дед был не в восторге. Серафиму, если честно, было плевать. Третьим вопросом стала вновь сама Ольга, ее следующие шаги и то, что нужно завоевывать себе больше союзников среди других домов Маргилоса. Король отвечал, что нападать первым на сводную сестру не намерен — только не сейчас, когда они своей маленькой семьей так абсолютно счастливы и ждут ребенка… о чем, впрочем, Серафим не спешил объявлять, пока не был абсолютно уверен во всех членах совета. Однако, если Ольга нападет, ее встретят огнем и сталью, в этом не было сомнений. Дипломатические визиты же были действительно важной частью. К вящему недовольству десницы, король был намерен отправиться с визитами к главам домов вместе с женой, посчитав это достойным жестом. От возможной опасности их сберегут драконы… И, конечно, совету было не обязательно знать, что король желает забрать с собой лорда Деймура. Исходя из немаленьких расстояний, которые лучше было бы пролететь, и знания, что Давид вряд ли по доброй воле заберется на дракона, Серафим полагал, что они могут разделить обязанности. Пока они отправятся к тем же Чераневым на Север, Давид может посетить свою бабушку и заранее подготовить ее к появлению короля и королевы. Потом еще было много всякого. Сколько кораблей потерял их флот, сколько монет поступило в казну, сколько зерна взошло, сколько быков необходимо для кормежки драконов… Сколько прошений нужно выслушать, скольких юношей едва ли старше него самого принять в рыцари… И к концу заседания Серафим чувствовал себя страшно измученным и загруженным. Голова гудела. Страшно хотелось обратно к драгоценной жене в объятия и ни о чем не думать… Но Серафим все равно из последних сил добрался до Драконьего логова, как сам себе и обещал. Каннибал вел себя неожиданно мирно и даже встретил его, игриво боднув головой и едва не сбив с ног. Приковывать его никто не стал — Серафим не собирался его держать, если ящер пожелает уйти, и агрессии он не проявлял… Потом король, разумеется, посетил и Вермитора. Он, как и всегда, был со Среброкрылой — своим пламенем они постоянно грели яйцо. И страшно измученный Серафим в итоге просто прижался к чешуйчатому боку и затих, чуть ли не выключившись… Но ему не дали. — Мой король так устал… — Лали выдохнула это едва слышно, но за счет целой системы глубоких пещер даже ее шепот разошелся в пространстве легким томным эхом. День для нее оказался… весьма продуктивен на знания и удовольствия. Они с лордом Деймуром не покидали ложе до самого вечера, а потом королева, которую как куколку Давид же заново и одел, запереживала за супруга — слишком долго его не было. И… само сердце подсказало искать его именно здесь. Лали тоже напридумывала себе дел. Она решила всерьез взяться за столицу… для начала. Королевская Гавань была самым крупным городом Семи королевств, самым перенаселенным и… грязным. А Лали любила покидать Красный замок, желая видеть просторы собственного государства, и боялась представить, каково простым людям живется в таких условиях, если даже она невольно кривила носик от уличного смрада. Лали планировала переделать… практически все. Следить за чистотой, добавить эстетики, чтобы всем и каждому было приятно находиться в Королевской Гавани. Ещё ее мысли коснулись Летнего замка, бывшей летней резиденции Плакс у подножия гор и устья реки Слейн, известной своими живописными водопадами… Летний замок в свое время не пережил страшный пожар, в котором погибли тогдашние король и наследник, и с тех пор лежал в руинах. Новая же королева собиралась отстроить все заново. И создать не замок, как было раньше, а именно дворец. Двигать королевство вперед. Создать нечто приятное глазу, где можно будет отдыхать, куда можно будет созывать самые сладкие сливки общества… Всем этим она делилась с Давидом и своей служанкой Викой, пока та помогала ей заново собрать прическу — тут Лали тоже хотела чего-то необычного, чего раньше не делал никто. И именно так они с ее лучшей подругой создали из ее волос настоящее произведение искусства — теперь ее золотистые локоны были собраны в сложную высокую куафюру, закрепленную большими мягкими перьями и милыми розовыми бантиками, подходящими по тону к ее очередному многоюбочному платью. Не так давно среди знати стала набирать моду первая косметика — белая пудра, создающая эффект фарфорового личика, легкие розовые румяна, самая первая тушь, наносящаяся специальной кисточкой после смачивания, и приятного чувственного оттенка помада, благодаря которой губы тоже напоминали бантик. Лали очень сильно хотелось увидеть Серафима… по всем фронтам. — Что скажете, мой король? — продолжает мурлыкать она, подходя ближе и заигрывающе хихикая. — Я войду в историю как самая красивая из королев законодательница мод? Я намерена устроить настоящую революцию… И очень хотела тебе показаться, моему бедному уставшему супругу… чтобы показать, чему я еще за сегодня научилась. И подходит максимально близко, обвивая руками шею Серафима. Улыбается совершенно невинно… но в шоколадных глазах-то настоящие бесы пляшут. А у короля, разумеется, отваливается челюсть, причем совершенно искренне. Не сказать, что представления Серафима о моде были хоть сколько-нибудь обширными, но у него всегда захватывало дух от того, что рождалось в гениальной голове Лали. Женщины, неважно, богатые или бедные, всегда следили за тем, что носят и как украшают себя знатные леди, а королева в этом плане была просто абсолютом. И он не сомневался, что уже в скором времени эта красота станет новым стилем Маргилоса. Но… — О, да благословит меня Иферус, — смешливо фыркает он, когда обнимает жену за талию, но ближе приближаться пока никак не смеет, — ты же нас сожрешь, если из этого великолепия выбьется хоть один волосок, да? Даже Вермитор со Среброкрылой, на всякий случай, отворачиваются в сторону, чтобы ненароком не сдуть эти прекрасные перышки и бантики. А Серафим все-таки чуть мешкает, пока пытается выбрать, куда ее поцеловать без вреда для макияжа, но в итоге все-таки решает коснуться губ. Не удержался. — Знаешь, — продолжает он, — меня всегда поражало то, как ты можешь быть подобной самой Фелиции одновременно и в этих волшебных платьях, и… без платьев. И я готов поклясться, что в историю ты войдешь не просто как самая красивая из королев, а как само воплощение красоты, которое воплотилось в человека… И ведь голова загружена новой информацией настолько, что Серафим не осознает, что именно Лали сказала про свою учебу. Вместо этого, не выпуская ее из своих рук, он скрючивается, чтобы положить голову буквально ей на грудь, и вздохнуть: — Ты не представляешь, как сильно я сегодня устал… Даже как-то… нехорошо… — Ты ж мой родной, — совершенно искренне жалеет его Лали, вновь уже привычным образом перебирая его кудряшки. — Теперь так будет всегда… кошмар, совет отбирает мужа прямо из моих рук… И целует его в макушку так целомудренно… по сравнению с тем, какими новыми умениями планирует похвастаться в следующее мгновение. Ещё пару секунд она прижимается к его голове губами, но потом… приходится его немного от себя отстранить. Чтобы теперь уже самой выдохнуть ему в губы: — Я немного просчиталась, когда выбирала помаду… но я считаю, что ничего страшного, если она немно-о-ожечко размажется… И довольно смеется, наконец его сама целуя. Пылко, но неторопливо и прям… тягуче. Но это — отвлекающий маневр, потому что в это же время Лали уже тянется к его штанам, расшнуровывая пояс… и когда озадаченный Серафим пытается отстраниться, чтобы заглянуть ей в глаза, она просто… кусает его за кончик языка. Несильно и не больно, но достаточно ощутимо, чтобы показать, что… ее не остановить, и объяснять она ничего не собирается… И вот ее ладошка уже проникает под одежду, лаская член, чтобы тот встал… и когда Лали чувствует, как он твердеет от ее нежных прикосновений, то она и сама не может не улыбаться абсолютно дьявольски сквозь поцелуй. Потому что… теперь она и вовсе тянет штаны вниз. Кто бы мог подумать, что недавняя девственница вдруг войдет во вкус быть такой развратницей?.. — Мне тут показали… — тихо смеется королева, зацеловывая уже его шею. — Весьма интересные штуки… и я думаю, что могу помочь тебе… расслабиться после напряженного дня… И вот тут-то резко, порывисто опускается… на колени. Юбки шуршат, у нее в глазах горит настоящее пламя, и даже их верные и любимые драконы озадачиваются… когда Лали, не разрывая довольного зрительного контакта с Серафимом, облизывает раскрывшуюся головку. Играет с уздечкой кончиком языка, и едва муж успевает хоть что-то попытаться сказать, то… тут же берет в рот, чувственно обхватывая член пухлыми губами. Где-то, кажется, уже в прошлой жизни сводные братья, теперь ставшие ему злейшими врагами, вещали про свои подвиги в борделях. Как принцам, бедные шлюхи не могли отказать даже Славе… со своеобразными предпочтениями. Разумеется, оба брата всегда искали тех, у кого были золотые волосы, большая грудь, и обязательно девственниц, о чем искренне считали нужным сообщить Серафиму… Но речь была не об этом. Они рассказывали про… такое… но Серафим искренне не понимал, какое удовольствие можно получить от того, что твой член находится во чьем-то рту. А еще, мягко говоря, пугала близость к губам. А сейчас… А сейчас он едва не ободрал Вермитору чешую, когда вцепился в бронзовый бок, пытаясь удержаться на ногах. Потому что сейчас его как будто окунули в раскаленную лаву… лаву чистого удовольствия, концентрирующегося сейчас там, где скользили губы и язык Лали. — Ты… ты… — сбивчиво шепчет Серафим, на ходу же и забывая, что вообще хотел сказать. — Блять… блять… Ему действительно приходится себе рот рукой закрывать, но даже так слышно, как он самым развратным образом стонет. Способность исполнять настоящие арии в постели явно была семейной, и сейчас Серафим просто не мог заткнуться, ведь… это было не просто хорошо, это было… невероятно. И ему достаточно было просто почувствовать жар ее рта, чтобы просто… потерять контроль. Сам не понял даже, как начал толкаться бедрами ей навстречу, и… Когда снова опустил взгляд вниз… это был просто пик. Он понятия не имел, что удовольствие может быть таким, но в момент, когда их с Лали взгляды пересеклись, ее глаза показались почти черными, и Серафим просто… просто… Удовольствие стремительно набирало обороты, дурные мысли вылетали из головы, и вдруг… Чешуйчатый огромный нос бодает его в плечо. Глаза Вермитора были абсолютно невинны, но когда предательски трясущимися руками Серафим взялся его отпихивать, дракон только начал придвигаться еще ближе. А с другой стороны Среброкрылая весьма пристально наблюдала за тем, что это такое интересное делает ее всадница… — Да вы… вы!.. — судорожно лепечет Серафим, но и двух слов связать не может. — Блять… Лаль… Он… он сейчас умрет, блять… а потом вознесется… А потом просто… А она именно этого-то, собственно, и добивается. Прекрасно слыша, какое удовольствие она ему сейчас приносит, Лали и не планирует хоть сколько-нибудь тормозить. Была ведь настоящей принцессой, невинной и воздушной, но сейчас… в ней словно случился какой-то слом, резко вознесший до уровня женщины, а не девочки. Ещё бы… у нее ведь теперь два мужика. Нужно соответствовать. И потому королева, войдя в настоящий раж со своим королем, только усиливает напор. Помогает себе рукой чисто инстинктивно, а потом вспоминает все то, что уже делала сегодня с Давидом, и… теперь то втягивает щеки, то старается… взять как можно глубже… и действительно то и дело поднимает взгляд, потому что ей до дрожи нравилось, как в эти моменты срывается на хрипы его голос… И тогда она… добивает. Выпускает член изо рта, снова играется с головкой, чтобы потом… заглотить ещё глубже. И тогда… происходит это. Член слегка дергается, и… Ее рот наполняется белесой субстанцией без вкуса. Лали, ухмыльнувшись далеко не так невинно, как улыбалась раньше, на пробу перекатывает сперму на языке, а потом… проглатывает, тут же облизывая губы, не упуская ни единой капли. Давид днем явно такого исхода посмущался… но на самом деле Лали совершенно не была против, о чем и ему тоже надо будет как-нибудь сообщить. И только потом она поднимается на дрожащие от долгого стояния на коленях ноги, чтобы вновь прильнуть губами к шее Серафима. Артерия в его шее долбит так, что это даже зрительно видно, он все еще так тяжело дышит, а его жена… ластится к нему и ластится, пока сама хрипловато хихикает. — Я смогла снять ваше напряжение, мой король?.. С ее стороны ей больно многозначительно уркнула Среброкрылая, как будто бы ей тоже было искренне интересно. А Серафим просто… Нет, с момента появления Давида удовольствие стало стабильным спутником их жизни, но… сейчас он просто… У него не просто сонная артерия на шее билась быстро-быстро. Он всем телом дрожал, потому что все мышцы в нем разом расслабились, и словно теперь отказались функционировать вовсе. Коленки дрожали, и он обнимает Лали, но в итоге, на самом деле, едва на нее и не заваливается. Чудом удержался. Так и жмется к ней сам, тщетно пытаясь хотя бы немного выравнять дыхание. Разомлел. Слишком. Настолько, что на мгновение даже забыл, а какое это там у него напряжение было. — Ты… ты просто… — сбивчиво шепчет Серафим, пока зацеловывает Лали везде, куда только дотягивается — шея, открытое ушко, линия челюсти, щеки, и плевать уже на пудру. Он хотел бы рассыпаться сейчас в миллионе слов, которые свелись бы только к слепому восторгу и такой вот щемящей благодарности, а в итоге просто… только и мог ластиться, обнимать и сбивчиво зацеловывать, шепча: — Сумасшедшая… моя… сумасшедшая… Кажется, король просто… отлетел. И ощущение реальности возвращаться категорически не хотело. И вообще ничего не хотелось, кроме Лали, и… — Есть мнение, что я не дойду в замок, — тихо смеясь, сдается Серафим. — Просто… моя королева в самом прекрасном смысле этого слова меня уничтожила… Душу высосала, блять… — Я старалась, как ты мог заметить, — хихикает и она, отвечая ему такими же поцелуями. — Но в замок все же вернуться стоит. Здесь прохладно. Именно такого эффекта эта дьяволица ведь и добивалась. Чтобы Серафим вообще обо всем забыл, даже имя собственное вспомнить не мог… и теперь Лали и сама мурлычет, зацеловывая его лицо в ответ. Сейчас она… ей по-настоящему хорошо. И теперь Лали знает, что всех их впереди ждёт только счастье, потому что… втроем же вообще с чем угодно справятся, да?..