Песок и имя

Дни после первого выезда стали другими. Не то чтобы мир вдруг стал чище или честнее — просто кое-что в голове встало на место. Людей можно было убить не в сказках, не в рассказах стариков, а вот так — между мешком с зерном и придорожной лужей. И потом все равно есть кашу, чистить клинок и слушать, как кто-то ругается, что ремень натер ногу. Басти не строил из себя того, кого «ломает» от первого трупа. Его нормально шатнуло — и отпустило. Если не думать слишком долго, становилось терпимо. А если думать — они быстрее оказывались в голове, чем ему того хотелось. Зато изменилось другое. Старики перестали звать его «эй, ведро» и чаще — по имени. Пара человек даже кивнула, когда он проходил мимо. Взгляд Крама чуть сдвинулся: там, где раньше был просто очередной мальчишка для падений в песок, появилось осторожное «поглядим». Однажды вечером, когда тренировки уже закончились, а свет еще цеплялся за верхушки шатров, Крам окликнул его у бочки. — Басти. — Тут, — отозвался он. — Иди сюда, — сказал Крам. — Пошли. Он повел не к плацу, а за конюшни. Там, в узком загоне, обычно складывали старые тележные колеса, обломки бочек и всякий хлам, который «жалко выбросить, вдруг пригодится». Сегодня хлам оттащили к заборам, посередине вытоптали круг. По краю стояли люди — десятка два бойцов, пара возниц, одна прачка с закатанными рукавами. Гул стоял тихий, плотный, как перед грозой. Посередине стояли двое. Первый — здоровяк, плечи шире дверного проема. Грудь, покрытая старыми шрамами, блестела потом. В руках — обмотанный тряпками кузнечный молоток. Не настоящий боевой, но если им прилетит — кости не спросят, официальный он или нет. Второй — сухой, жилистый, с короткой бородкой. В правой руке — нож, сидящий в ладони, как родной. Левую он держал чуть впереди, будто уже прикрылся невидимым щитом. — Ставки принимаем, — негромко проговорил кто-то у забора. — На Глуха — медь, на Прута — серебро. Кто умнее — решит сам. Мешочек в руках «казначея» уже прилично оттягивал пальцы. Монеты шуршали и тихо звякали. — Это еще что? — спросил Басти вполголоса. — Кружок по интересам? — Почти, — отозвался Крам. — Работа после работы. Смотри. Глух — так звали здоровяка — двинулся первым. Шел он не быстро, но каждое движение выглядело, как удар. Молоток описывал ленивые дуги, от которых хотелось отступить заранее. Прут не спешил. Он кружил по краю, мелкими шагами, как собака вокруг телеги. Нож то исчезал в ладони, то вдруг блестел на свету — коротко, нервно, обещающе. Воздух над кругом стал густым, как похлебка. — И чего тут смотреть? — пробормотал Басти. — Один большой, второй с ножом. Я уже чувствую, как умнею от ставок. — Глаза протри, — тихо сказал Крам. — Большой — для тех, кто любит, когда гремит. Нож — для тех, кто любит удивлять. Глух шарахнул молотком. Не в Прута — по песку, рядом. Песок брызнул, кто-то в толпе рефлекторно отшатнулся. Прут отскочил, хмыкнул, будто ему наступили на ногу. — О, — откликнулась толпа. Пошли удары. Не красивый тренировочный обмен, а хаос: глухие шлепки по плечам, треск по ободранным ребрам, короткие вспышки стали, когда нож цеплял по дереву рукояти молотка. Прут ни разу не полез под прямой замах. Он все время уходил — полшага, разворот, проскальзывание вперед, укол. Кровь тонкими линиями проступала на коже Глуха, но тот только сильнее злился. В какой-то момент молоток прошел так близко, что Прута сбило с ног. Он грохнулся в песок, мгновение лежал, зажмурившись, — и в это мгновение весь круг затаил дыхание. Глух сделал шаг вперед. Толпа уже видела, как он сейчас «случайно» наступит ему на руку. Прут, не поднимаясь, скользнул ножом по щиколотке. Очень коротко, почти аккуратно. Так, что кровь брызнула сразу, как из надрезанного бурдюка. Глух взвыл, завалился набок и сел, хватаясь за ногу. Молоток выпал. Толпа взорвалась гулом. — Есть, — объявил «казначей». — Победа Прута. Монеты пересыпались уже по-другому — кто-то радостно, кто-то со злостью. Прут поднялся, вытер нож о собственную штанину, будто так и задумано, и бросил короткий взгляд по кругу — довольный, чуть хищный. — И что ты увидел? — спросил Крам. — Что хорошо, что я не поставил на молоток, — сказал Басти. Крам хмыкнул: — А нож? — А нож просто работал, — пожал плечами Басти. — Тихо, обидно и по ногам. Он кивнул на заляпанный песок: — Тут не дерутся «до смерти», — сказал Крам. — Упал, деньги посчитали — и по домам. Главное, чтобы завтра снова пришли те же морды с теми же монетами. Басти посмотрел на Глуха, который, морщась, проверял, цела ли кость, и на Прута, который получал свою долю серебра. В груди неприятно царапнуло узнавание. — Похоже на то, как Грен Жака гонял, — сказал он. — Только тут за это платят, и ножи настоящие. — Отличие в том, что Грен был тупой, — отозвался Крам. — А тут все считают. Он задумчиво прищурился на Басти: — Тебе сюда рано. Но поздно обходить стороной. Привыкай к тому, что на драку можно смотреть не только изнутри. На этом, казалось бы, разговор можно было закончить. Вечером круг за конюшней был уже больше и плотнее. Кто-то притащил факелы, вбил в землю. Пламя скакало, отбрасывало на лица красные пятна, делая из нормальных людей чуть более честных чудовищ. — Еще раунд! — крикнули откуда-то сбоку. — Есть желающие? — А желающих — как всегда, — пробормотал Крам. — Ладно, ведро… Басти. Он повернулся к нему: — Хочешь узнать, сколько стоит твой нос? — Звучит, как честная сделка, — пожал плечами Басти. — Что делать-то надо? — Не умереть и не убить, — сказал Крам. — Остальное — как получится. Он поднял руку: — У меня новенький. Есть кандидат постарше? — Есть, — отозвался кто-то из толпы. К кругу протиснулся мужик лет тридцати, с густой бородой и животом, который еще не мешал, но уже активно пытался. На нем была потертая кольчуга, меч висел на бедре, как давно знакомый груз. — Ларс, — представился он, криво усмехнувшись. — Меня обычно ставят против тех, кто думает, что ноги — это украшение. — Басти, — отозвался тот. — Я как раз считаю, что ноги — лучший мой друг. — Тем интереснее, — заметил кто-то. — Бьемся на тупом железе, — напомнил «казначей». — До падения или пока один не забудет, как его зовут. Ларс вытянул меч из ножен, проверил, насколько притуплено лезвие, и кивнул. Басти получил от Крама знакомую рукоять — один из тренировочных клинков, только с живым металлом вместо дерева. — Держи так же, как палку, — сказал Крам тихо. — Только помни: эта палка хоть и тупая, но твоя кровь ей понравится. — Прекрасно, — буркнул Басти. — Хоть кому-то я нравлюсь без лишних усилий. Они сошлись в центре круга. Толпа чуть подалась вперед. Ларс не стал тратить время на разведку. Два широких шага — и сверху обрушился тяжелый, рубящий удар. Не для того, чтобы отрубить голову, но уж точно — чтобы отправить противника на землю и выбить из него воздух вместе с уверенностью. Тело Басти уже помнило Крама. Ноги сами отступили в сторону, меч поднялся под нужным углом. Сталь столкнулась со сталью, в кисть ударила тупая боль. — Быстро, — хмыкнул Ларс. — Это радует. Давно не радовался. Он начал давить. Не быстро, но не давая передышки. Шаг вперед, тяжелый удар по защите, корпус — чуть в сторону, будто он уже привык драться сразу с двумя. Басти ответил не силой, а бегством. Но бегством по кругу, не наружу. Он отступал, подставлял клинок, ловил удар на гарду, уходил плечом так, чтобы железо соскальзывало. — Ты от меня что, ждать хочешь? — спросил он в очередной паузе. — Письмо с извинениями? — Жду, когда устанешь, — спокойно отозвался Ларс. — Все быстрые устают. А я — нет. Это было похоже на правду. Мужик двигался так, как двигается камень, с которого веками смывают дождь: медленно, но неотвратимо. Круг под ногами уже весь истоптали. Басти чувствовал, как по спине стекает пот, рубашка липла к лопаткам, дыхание стало хриплым. «Отлично, — подумал он. — Я устал, он еще нет. Значит, пора делать так, чтобы он сам на своих следах споткнулся». На очередном заходе Ларс снова пошел вперед, поднимая меч для очередного силового удара — на этот раз по плечу. Басти в последний момент не отступил, а шагнул внутрь дуги. Удар прошел ближе, чем хотелось, рукоять рванула кисть, но он оказался почти вплотную. Он ударил Ларса плечом в грудь, как на учениях — «щитом», только вместо щита был собственный корпус. Тот качнулся, но не рухнул. Пальцы Ларса хищно хватанули его за ворот. — Попался, — сказал он, и это прозвучало почти дружелюбно. Пальцы впились, как тиски. Басти резко ушел вниз, словно его кто-то дернул за позвоночник. Ворот остался в руках у Ларса, Басти провалился под его рукой и по пути коротко, почти лениво, пнул его по голени. Не так, чтобы сломать — так, чтобы ноги вспомнили, что они тоже часть тела. — Ай, скотина, — выдохнул Ларс, теряя устойчивость. В следующий миг Басти использовал весь вес, который у него был, как учили Крам и жизнь. Плечом в поясницу, подножка, рывок за локоть — и вот уже здоровяк летит вперед, встречаясь с песком лицом. Меч вылетел из его пальцев. Толпа взорвалась: кто-то заорал, кто-то засвистел, кто-то матерился, считая проигранные монеты. — Довольно! — крикнул «казначей». — Падение есть, меч потерян. Победа за мальчишкой. Басти пару секунд стоял, тяжело дыша, еще не веря, что все. Голова гудела, руки дрожали от напряжения, но внутри поднималось то самое упрямое довольство, которое он уже узнавал. Ларс, фыркая, поднялся на колени, отыскал свой меч и, отдышавшись, протянул руку: — Нормально. Я думал, ты в круге потеряешься. Ан нет. — Я просто привык, что если стоять на месте, тебя кто-нибудь обязательно переедет, — сказал Басти. — В деревне это была телега. Сейчас — вы. Ларс расхохотался и хлопнул его по плечу так, что тот чуть не сел обратно. Крам протиснулся к ним, проверил взглядом, все ли целы, и сунул Басти пару монет. — Твоя доля, — сказал он. — Не трать на глупости. — А на что еще их тратить? — искренне удивился тот. Крам только фыркнул. Когда шум начал стихать, к Краму и Басти подошел человек, которого Басти раньше в лагере не видел. Сухой, аккуратно одетый, без излишеств, но и без дыр. Куртка — чистая, сапоги — начищены. Лицо — то самое, городское, которое умеет улыбаться разными сторонами. — Симпатично, — сказал он, не глядя ни на кровь, ни на песок. — Кто учил мальчишку двигаться так, чтобы на него хотелось ставить? — Земля, ведро и моя лень, — отозвался Крам. — Я ему только показывал, куда падать. Незнакомец слегка склонил голову. — Лоренц, — сказал он. Он перевел взгляд на Басти, как будто только сейчас заметил, что у того есть лицо. — Ты, мальчик, как тебя… — Басти, — подсказал тот. — Сын Дюро. Иногда — «эй, ведро». — Басти, — повторил Лоренц, примеряя имя на слух. — У тебя есть неприятное качество — на тебя интересно смотреть, когда ты рискуешь носом. — Обидно было бы, если бы интереснее было смотреть, когда я просто сплю, — сказал Басти. — Хотя я, говорят, и тогда хорош. Кто-то рядом прыснул. Лоренц чуть улыбнулся уже по-настоящему. — Если однажды тебе надоест месить песок за медь, — сказал он, — зайди в нижний город, в «Семнадцатую подкову». Скажешь, что тебя прислал Лоренц. — И что будет? — спросил Басти. — Работа, — ответил тот. — Для тех, кто уже умеет драться. Он кивнул Краму, как равному, и растворился в толпе так же легко, как появился. Басти покрутил монеты в пальцах. Они казались неожиданно тяжелыми. — И что это было? — спросил он. — Призрак богатой жизни? — Это было приглашение в место, где за твой нос платят больше, чем здесь, — сказал Крам. — А вот стоит ли туда идти — решать тебе. — То есть если я туда пойду, ты скажешь, что я дурак? — уточнил Басти. — Скажу, что ты выбрал более дорогую ошибку, — честно ответил Крам. — Но свои ошибки все равно вкуснее чужих. Басти усмехнулся, убрал монеты в пояс и посмотрел на круг, который уже засыпали песком. Подпольный круг оказался не страшнее первой дороги и не честнее. Но в нем было то, чего в дороге не хватало: зрители, ставки и ощущение, что на тебя смотрят не только потому, что ты можешь умереть, а потому что можешь сделать это красиво. И где-то между песком и факелами впервые мелькнула мысль, от которой внутри стало одновременно тревожно и весело: А что, если мой нос стоит дороже, чем мне тут платят?

~*~

Серебро жгло карман. Не так, чтобы прожигало дыру — просто каждый раз, когда Басти садился, монеты напоминали о себе ребром. Днем он работал как обычно: тренировки с Крамом, выезды, ведра. Ночью лежал, смотрел в потолок и думал о простом вопросе: сколько еще раз надо получить по голове, чтобы деньги начали нравиться меньше, чем песок под ногами. Плюс в голове сидел голос Лоренца: «Если надоест месить песок за медь — зайди. Работа для тех, кто уже умеет драться». Через пару дней Басти сдался. Не судьбе — Краму. — Я поговорю с тем человеком, — сказал он во время перерыва, вытирая пот и песок. — Про арену. Крам как раз подтягивал обмотку на рукояти. Коротко глянул, кивнул, будто ждал этого с первой драки. — Ну, наконец-то, — буркнул он. — А то ходишь, как человек, который сам себе уже все разрешил, но боится признаться. — Вам осталось только благословить, — хмыкнул Басти. — И сказать, что это не безумие, а план. — Я старый, а не святой, — отозвался Крам. — На благословения у меня аллергия. Он чуть повел палкой в сторону лагеря: — Если не хочешь там сразу лечь и мешать проходу — сначала к оружейнику, — сказал Крам. — Гарту передай, что от меня. Пусть подберет железо, пока у тебя все еще две руки. — Как будто сейчас на меня мало таращатся, — фыркнул Басти. — Ладно. Пойду выбирать, чем махать в ответ. — Прямо чувствую заботу, — сказал Басти. — Ладно. Пойду смотреть, чем радовать публику. Палатка Гарта была все та же — перепаханная железом пещера. Пахло маслом, кожей и тем самым горьким дымком, который появляется, когда железо слишком часто видело огонь и чужую кровь. Гарт, как водится, сидел над каким-то клинком и шуровал напильником, как будто хотел сточить с него характер. — Опять ты, — констатировал он, не поднимая головы. — Меч сломал? — На этот раз нет, — сказал Басти. — На этот раз хочу выбрать железо, чтобы меня били уже официально, с оплатой. Гарт все-таки поднял глаза. Прищурился. — А, это. — Он отложил напильник, вытер руки о фартук. — Ну, раз уж жизнь все равно портить, давай хотя бы железо подберем приличное. Он повел его к стойкам. — Стандартный набор, — начал он, тыкая пальцем. — Меч и щит. Для тех, кто ценит позвоночник. Копье — для тех, кто любит держать неприятности подальше. Топор — для тех, кто сам себе неприятность. Басти вежливо кивал, но глаза все равно тянуло дальше, туда, где висело «не как у всех». И он увидел их. Пара изогнутых клинков — не кривых, как серпы, а именно изогнутых: стройная линия, чуть утолщенный кончик, гарды с легкой, почти танцующей асимметрией. Сталь была темнее, чем у остальных, с легким матовым блеском. — А это что? — не выдержал он. Гарт поморщился, как человек, которого попросили рассказать о бывшей. — Это… калимшанщина, — сказал он. — Лезвия с юга. Тонкие, нервные. Режут отлично, мстят обидчикам еще лучше. Одним работать уже непросто, двумя — вдвойне. Особенно тем, кто вырос с лопатой, а не с танцующим железом. — Ну, я, говорят, мордой тоже на юг вышел, — заметил Басти. — Логично, чтобы и железо было в комплекте. Гарт медленно обвел его взглядом — смуглая кожа, темные волосы, резкие черты. — Угу, — проворчал он. — Мальчик из Амна с калимшанской рожей и халфлинговыми ругательствами на языке выбирает себе калимшанские клинки. Мир любит шутки. Он снял один со стойки, вложил в руку Басти рукоятью вперед. Клинок оказался легче, чем казался, но тянул кисть вперед, как будто знал, куда хочет попасть. Не молот — кошка: мягко, но с когтями. — Красивый, — честно сказал Басти. — Прямо видно, что сам собой гордится. — Красота — это лишняя надбавка к цене, — буркнул Гарт. — На арене за нее платят, да. Но умирают от нее тоже быстрее, если руки не в курсе, что держат. Он снял второй. — Двумя умеешь? — Пока — нет, — признался Басти. — Но у меня есть безграничный оптимизм и Крам, который очень мотивирует не позориться. — Оптимизмом дырку не зашьешь, — сухо сказал Гарт. — Ладно. Сначала один. Второй подождет, пока первый тебя не убил. Он забрал левый клинок обратно, а правый чуть повел в сторону. — Встань, как на плацу. Басти послушался. Клинок в руке тут же попытался жить своей жизнью — слишком легкий, слишком шустрый. Пару первых взмахов он сделал по привычке, как топором по чурке. Сталь отозвалась обиженным звоном. — Прекрати рубить, как по пеньку, — поморщился Гарт. — Это не дрова. — А как надо? — спросил Басти. — Уговаривать? — Веди, — сказал старик. — Не дави. Представь, что рисуешь дугу. Только если линия получится кривой — кривым будешь ты. — Рисовать я не умею, — пожал плечами Басти. — Плясать — кое-как. Он сделал пробный выпад. Клинок охотно ушел вперед дугой, сталь мягко потянула руку за собой. Басти чуть сменил хват, попробовал связку — шаг, рез, уход. — Уже лучше, — признал Гарт. — Ладно. Давай второй. Он снова вложил в него левый клинок. Теперь все стало сложнее вдвое. Левая рука ревниво пыталась копировать правую, клинки пару раз звякнули друг о друга. — Прекрасно, — вздохнул Гарт. — Арена любит мельницы. Но только те, что режут противника, а не воздух. — У меня ознакомительный тур, — отозвался Басти. — Сейчас расширю кругозор, а заодно и себе плечо. Гарт фыркнул. — Левый — не для того, чтобы махать. Он для того, чтобы убирать чужое железо с дороги и подражать щиту. Правый — делает вид, что он герой. Левый — за ним подметает. Понял? — Герой и прачка, — кивнул Басти. — Очень семейная конструкция. Пошли первые связки. Получалось коряво, но живо. Пару раз он сам себе чиркнул по голени тупым ребром, один раз едва не сбил клинком ухо — Гарт рычал так, будто был котом, которого стригли. Но постепенно тело перестало паниковать. Правый клинок взял на себя привычную работу, левый начал вписываться в ритм: подцепить, увести, чуть подсечь. — Во, — наконец сказал Гарт, когда на Басти уже невозможно было найти живое место без синяка. — Вот этот кусок запомни. Телом, голова у тебя и так занята глупостями. — Запомню, — выдохнул Басти. — У меня они теперь общие — синяки и глупости. Гарт посмотрел еще раз, как клинки ложатся в его руки, и вздохнул, как человек, который делает заведомо рискованную ставку. — Ладно, — сказал он. — Эти — твои. В счет того, что ты будешь живым объявлением моей мастерской. Если, конечно, доживешь до того момента, когда кто-то спросит: «А кто ему это выдал?» — То есть вы рассчитываете на рекламу и на мою живучесть, — уточнил Басти. — Оптимистично. — У меня нет выбора, — проворчал Гарт. — Прямые мечи ты все равно возненавидишь. А это железо хотя бы сочетается с твоей мордой. Басти ухмыльнулся — та самая его спокойная улыбка, от которой ему всю жизнь твердили, что «морда у тебя, парень, удачная». — Тогда договорились, — сказал он. — Пусть хотя бы мы с железом будем честны друг с другом. К вечеру тренировочный двор узнал новый звук — не глухой треск палок, а сухое, скользящее «ш-ш-ш» двух изогнутых лезвий. — Не маши ими как метлой! — орал Крам, когда Басти в очередной раз пытался сразу всем телом показать, как он рад новым игрушкам. — Это не мельница, это железо! Вес на конце чувствуй! И не путай, кто у кого в руках — ты у них или они у тебя! Басти падал. Путал клинки. Оказывался лицом в песке чаще, чем ему хотелось признавать. Пару раз сам себе сбивал ноги, однажды чуть не сел на клинок. — Утешает только одно, — прохрипел он в какой-то момент. — Если я сейчас умру, на арене ничего испортить уже не успею. — Не умрешь, — отрезал Крам. — Таких вредных, как ты, даже боги берегут — как напоминание, что у мира есть чувство юмора. Но понемногу хаос начал обретать форму. Он понял, что один клинок любит идти дугой наружу, второй — внутрь. Что правым удобнее резать и пугать, а левым — подцеплять, уводить, бить по рукам. Что с ними не стоишь на месте — иначе они сами вытолкают тебя вперед. Однажды, уже под вечер, когда и клинки, и ноги казались сделанными из одной уставшей кости, все вдруг сложилось. Крам пошел в атаку, как обычно: шаг, удар, давление. Басти не отпрянул, а шагнул в сторону и вперед, правым «нарисовал» дугу у его кисти, левым тут же мягко подсек под локоть. Древко учебного меча ушло в сторону, воздух над головой остался пустым. — Стой, — сказал Крам. Он опустил оружие, всмотрелся в него, как в новую деталь в любимом механизме. — Вот это, — наконец произнес он, — было не стыдно. Не красиво еще, боги милостивы. Но уже не стыдно. Для Крама это было почти «браво». Басти позволил себе улыбнуться. Очень осторожно — чтобы мышцы не свело. Вечером он сидел у костра и чистил настоящие клинки. Кривые лезвия ловили огонь, отражали его полосами. В металле дрожало его лицо — уставшее, в потертой рубахе, с теми самыми южными чертами, из-за которых деревенские бабы до сих пор спорили, чей грех к ним занесло. — Бастьен, — пробормотал он по-амнийски. Потом тихо добавил пару слов по-полуросличьи — так у них в деревне халфлинги чокались после удачной драки. Клинки нравились ему. Нравилось, как они смотрятся на поясе. Нравилось, как ложатся в руки. Нравилось то легкое чувство, что теперь его видно не только по росту и морде, но и по железу. Он еще не вышел на арену. Еще не было криков толпы, ставок, доски с именами. Но где-то между огнем и сталью уже поставили галочку: «этот — не просто мальчишка с чужим мечом». Теперь у него было железо, которое подходило под него так же, как его лицо — под разговоры про «калимшанскую кровь». Оставалось только проверить, сколько песка и синяков придется за это заплатить.

~*~

Тренировки стали другими. Раньше Крам учил его не умирать. Теперь — не умирать красиво. — Правый держит, левый мешает жить, — повторял он. — Ноги — не декорация. Если стоишь на месте — тебе туда и дорога. Деревянные имитации скимитаров с утра до вечера били по его рукам, плечам, голеням. Песок стал родным, как деревенская грязь: всюду, везде и всегда не вовремя. По лагерю поползли разговоры: — Видел, деревенский с кривыми клинками опять с Крамом носится. — Да брось, его на первой же арене в мешок сложат. — Ну… будет красивый мешок. Басти слушал краем уха и не особенно возражал. Пусть говорят — все равно потом смотреть придется. Лоренц объявился так, будто никуда и не уходил. Басти в очередной раз оттирал с рук масло и грязь у колодца, когда рядом возник знакомый голос: — Выглядите живее, чем я ожидал. — Я стараюсь не портить чужие прогнозы, — отозвался Басти. — Вы вроде обещали работу. Лоренц был все такой же — аккуратный, сухой, в чистой, но неброской куртке. Глаза — внимательные, как у ростовщика, который уже знает, сколько ты стоишь, и просто сверяет цифру. — Обещал, — кивнул он. — И, признаться, я рад, что вы не передумали. Подпольный круг — весело, но тесно. Настоящая арена дает больше… всего. — Особенно «больше» меня интересует в кошельке, — честно сказал Басти. — А не только в количестве шрамов. — С этим как раз порядок, — улыбнулся Лоренц. — Но начнем с формальностей. Они отошли под навес у пустого сарая. Там уже стоял низкий стол, на нем — дощечка с тонким слоем воска и острый стилус. — Для начала, — сказал Лоренц, — нам нужно имя. «Басти, сын Дюро» на доске смотрится… как объявление на рынке. А нам нужен афишный вариант. — «Лучший в мире нос»? — предложил Басти. — «Красивый идиот с двумя ножами»? — Это скорее прозвища от завистников, — сухо заметил Лоренц. — Я предлагаю «Бастьен Дюрок». Ближе к тому, что есть, но звучнее. Есть в этом… привкус. Он нарочно смаковал новое имя. Басти перевел дух. «Бастьен» казался длиннее, чем он сам, а «Дюрок» — будто кто-то взял отцовское имя и протащил через ярмарку специй. — То есть теперь я официально длиннее, — сказал он. — Ладно. Пускай будет так. Отец все равно Дюро останется, я ему этим жизнь не испорчу. — На отцов у нас лицензии нет, — кивнул Лоренц. — Только на представления. Он придвинул дощечку. — Пишите. Или оставьте знак. Главное — чтобы у меня было что показать тем, кто решит, что вы им нравитесь. Писать красиво Басти так и не научился, но выводить по воску буквы его имени смог. Стилус скрипнул, оставляя кривоватые, но уверенные линии: «Бастьен Дюрок». — Поздравляю, — сказал Лоренц. — С этой минуты вы официально входите в список гладиаторов нижнего ряда. Разминка для толпы. Он чуть наклонил голову: — Но толпа — та же, что смотрит и на верхних. Если ей понравится, вы вырастете очень быстро. Если нет — вернетесь к ведрам. — Простой выбор, — заметил Басти. — Когда начинать? — Через три дня, — ответил Лоренц. — Крам еще успеет пару раз уронить вас в песок. Он, судя по всему, вас не ненавидит — а это уже редкость. Три дня пролетели, как плохой сон с хорошей кашей. Крам без лишних слов забрал его с утра и выжимал до темноты. — Забудь про строевой бой, — говорил он. — Здесь ты один. Никто не прикроет. Толпа не любит, когда кто-то стоит и машет железом в пустоту. Ей нужен ритм: удар, пауза, еще удар. Запомнит не то, как ты бил, а то, как закончил. — Прекрасно, — хрипел Басти. — Значит, надо просто не закончить. — Не умничай, — отрезал Крам. — Думай ногами. К вечеру третьего дня у Басти болело все, что вообще могло болеть. Но клинки в руках перестали казаться чужими: правый — чуть тяжелее, левый — острее на рукоять, оба — как два строптивых, но свои зверя. Накануне боя он заглянул к Гарту. Оружейник сидел, как обычно, застряв по пояс в железе. На столе перед ним лежали знакомые, полированные до матового блеска скимитары. — Подправишь? — спросил Басти, опуская их на стол. — Думал, придешь раньше, — буркнул Гарт. — Или вообще не придешь. — Хотел оставить вам надежду, — пожал плечами Басти. — Чтобы не слишком кляли мою память. Гарт фыркнул, но взял клинки. Провел по кромке пальцем, поморщился, достал брусок. — Кромка подсела, — пробурчал он. — Ну да, дело житейское. Завтра ей работать, а не блестеть. Железо — железом, ты про свои косточки не забывай. — Стараюсь, — сказал Басти. — Но иногда они сами про меня вспоминают. — Пусть вспоминают после боя, — отрезал Гарт, водя бруском по стали. — На арене от тебя нужно простое: держи ухо востро, не стой столбом и не геройствуй. Живым будешь — еще навоюешься. Он поднял клинок на свет, посмотрел, кивнул сам себе: — Нормально. Для первого раза хватит. Остальное твоими ногами и башкой допилим. — То есть главное — вернуться своими ногами, а не лежа на телеге, — уточнил Басти. — Угадал, — хмыкнул Гарт. — Красоту пусть глашатаи придумывают. Твоя задача — не убиться. Он вернул ему клинки. Сталь тихо шевельнулась в руке, как довольный кот. За кулисы арены его привел сам Лоренц. Под трибунами пахло сыростью, маслом и дешевым вином. Шум сверху был похож на далекий гул моря — все время на одной ноте, но с волнами. — Дышите, — сказал Лоренц, когда они остановились у решетки. — Тут у некоторых в этот момент внезапно начинается «переосмысление жизни». Потом их выносят. — Я пока думаю только о том, чтобы не навернуться при выходе, — признался Басти. — Не хочу, чтобы первое впечатление было: «О, он бахнулся мордой в песок». — Вот это правильная мысль, — кивнул Лоренц. — Остальные можете отложить на потом. Он чуть наклонился ближе: — Напротив вас будет бывший каторжник. Кличка «Пес». Цепь у него тяжелая, голова — легкая. Толпа его знает и любит за то, что он орет и машет. Ваша задача — чтобы после боя говорили уже про вас. — То есть вы выпускаете на меня злую собаку, а я должен оказаться тем парнем, про которого потом шепчутся у бочки, — уточнил Басти. — В целом, знакомый формат. — Примерно, — согласился Лоренц. — Не лезьте под замах, не стойте на месте и не забывайте, что ноги — не украшение. Остальное можно исправить по ходу. — Звучит как то, чем я и так всю жизнь занимаюсь, — сказал Басти. — Только раньше за это не платили. Где-то выше протяжно взревела толпа. Воздух дрогнул. Гонг ударил один раз. Решетка вздрогнула и поползла вверх. — Ну, — сказал Лоренц. — Вперед, Бастьен Дюрок. Свет ударил сразу. После темноты под трибунами песок показался почти белым, трибуны — сплошной, темной стеной с сотнями лиц. Шум обрушился плотной волной — крики, смех, звон, чьи-то ругательства. В центре арены уже стоял человек, которого Лоренц назвал Псом. Невысокий, но широкий, с обнаженным торсом, в шрамах, как в плохом одеяле. На одной руке — кожаный наруч с железными полосами. В другой — тяжелая цепь, один конец которой утолщался свинцовым грузом. Он выглядел как человек, который знает только два решения: ударить и ударить еще раз. Глашатай, стоящий у края, вытянулся, распахнул руки: — Для утреннего круга! — заорал он. — Новый боец арены! Бастьен Дюрок! Кто-то засвистел, кто-то хлопнул — просто из вежливости к зрелищу. Басти шагнул вперед. Песок под ногами был знакомый — как на плацу, только чище. Клинки лежали в руках правильно, дыхание нашлось на второй шаг. Пес, не дожидаясь дальнейших церемоний, с рычанием раскрутил цепь. Свинцовая болванка пронеслась в воздухе, свистнула мимо, поднимая фонтан песка. — Доброе утро, — сказал Басти. — Тоже нервничаешь, да? Ответом был очередной взмах. На тренировках Крам вдалбливал ему: «Не лезь под силу. Забирай время». Сейчас это вдруг стало очень понятно. Он начал двигаться по кругу. Не убегая, а срезая углы: шаг в сторону, легкий наклон корпуса, короткий взмах клинка, чтобы толпа видела сталь. Цепь мелькала рядом, в паре ладоней. Свинец пару раз все-таки задел воздух у плеча — воздух хрустнул неприятно. — Стой на месте, падаль! — хрипел Пес. — Так ты меня точно поймаешь, — вежливо сообщил Басти. — Где интрига? Толпа отозвалась коротким смешком. Похоже, ее зацепило. Первый серьезный обмен случился, когда Пес попытался резко сменить ритм. Вместо очередного кругового взмаха он рванул цепь вниз, стараясь ударить по ногам. Басти почти опоздал — ступня уже почувствовала, как воздух под ней меняет вкус. Он подпрыгнул, не особо изящно, но вовремя. Приземлился ближе, чем Псу бы хотелось. Правый клинок скользнул вдоль цепи, левый коротко полоснул по предплечью. Кровь брызнула тонкой полоской. Пес зарычал громче. — Есть! — рявкнул кто-то с трибун. Теперь Пес перестал играться. Он пошел вперед, как бур, размахивая цепью во все стороны. Тут уже пришлось не умничать, а выживать: пригибаться, нырять, уходить в песок плечом. Один удар он все-таки поймал — свинцовая болванка задела ребро. Воздух вышибло, мир качнуло. — Дыши, — будто издалека посоветовал в голове голос Крама. — Дыши и двигайся. Он двинулся. Ноги сами нашли нужный угол: чуть в сторону, чуть вперед. Цепь свистнула там, где он стоял секунду назад. Правый клинок ударил по наручу, выбивая руку в сторону, левый — коротко, без замаха — полоснул по бедру. Пес споткнулся. Не упал, но замедлился. Этого хватило. Дальше все происходило почти на автомате. Басти перестал на него смотреть как на «Пса» — перед ним был просто большой, тяжелый человек, который устал и продолжал махать. Клинки работали по привычным точкам: рука, плечо, бок. Не глубоко — ровно настолько, чтобы тот сдавал шаг за шагом. В какой-то момент Пес, задыхаясь, пытался поднять цепь для очередного удара — и не смог. Рука дрогнула, пальцы разжались. Свинец глухо бухнулся в песок. Тишина повисла на долю удара сердца. Потом глашатай взревел: — Победа — за Бастьеном Дюроком! Толпа отозвалась уже иначе. Гул стал плотнее, кто-то свистел одобрительно, кто-то выкрикивал что-то про «кривые клинки» и «смотри, как пляшет». Басти стоял посреди песка, пытаясь заставить легкие вспомнить, как работать. Ребра ныло, рука слегка дрожала. Он поднял правый клинок, коротко отсалютовав трибунам, как видел у старших бойцов. Рев усилился. Приятная штука, надо признать. К Псу подбежали служки — перевязали рану на бедре, помогли подняться. Тот все еще рычал, но больше на себя, чем на окружающих. Басти поймал его взгляд. Там не было ненависти — только усталая злость и обида. — Ничего, — выдохнул он тихо, так, чтобы тот услышал. — В следующий раз, может, я завтраком буду. Пес хрипло фыркнул. Почти как смешок. Под трибунами воздух был прохладнее. Шум сверху стал глухим, как после плотно закрытой двери. — Неплохо, — сказал Лоренц, встречая его у решетки. В руках у него был небольшой, тяжелый кошель. — Для первого раза — даже очень. Толпе понравилось, как вы не давали себя поймать. И то, как вы подняли клинок в конце, — тоже. — Я это сделал, чтобы проверить, не отвалится ли рука, — честно признался Басти. — Но, если это произведение искусства — я не против. Лоренц чуть усмехнулся и вложил кошель в его ладонь. — Здесь ваш гонорар. Больше, чем в подпольном кругу, как и обещал. Он наклонил голову: — И да. В следующий раз можно позволить ему пару раз попасть по вам более заметно. Публика любит, когда герой сначала получает по зубам, а потом уже дает отпор. Но вы это еще почувствуете. — Вы сейчас просите меня драться хуже? — приподнял бровь Басти. — Смелый человек. — Я прошу вас драться интереснее, — поправил Лоренц. — Живыми вы мне нужнее, чем мертвым. Мертвым платят один раз. Они пошли по коридору. С каждым шагом дрожь в руках уходила, усталость становилась просто усталостью, без привкуса паники. — Когда следующий бой? — спросил Басти, сам удивляясь тому, как спокойно прозвучал вопрос. — Скоро, — ответил Лоренц. — Вы — свежее лицо, на вас приятно ставить. Публика любит новые игрушки. — Игрушка с клинками, — пробормотал Басти. — Надеюсь, в комплекте будет инструкция. — Вы сами себе инструкция, — сказал Лоренц. — И, поверьте, мистер Дюрок, у вас очень хороший шрифт. В казарме было тихо. Несколько бойцов уже спали, кто-то играл в кости, кто-то отжимался, словно арена еще не закончилась. Басти сел на свою жесткую койку. Кошель положил рядом. Внутри звякнуло — тяжело. Он не стал пересчитывать. Просто взвесил его на ладони, потом убрал под подушку — не как сокровище, а как что-то, что должно там лежать. Клинки он все-таки достал. Сталь была в засохших брызгах, песок прилип к гардам. С привычным, уже почти домашним жестом, он сел чистить их у ног, слушая, как тряпка скользит по кромке. В отражении лезвия мелькнуло его лицо — усталое, но довольно живое. Смуглая кожа, темные волосы, глаза, в которых еще прыгали огонь и зрительский гул. — Ну что, Бастьен, — тихо сказал он по-полуросличьи, скорее себе, чем кому-то еще. — Похоже, тебе тут в самый раз. Слова прозвучали как тост. Он усмехнулся. Теперь у него было имя на доске, железо на поясе и первый бой за спиной. И, что приятно, все это пока еще находилось в одном комплекте с его головой и руками. Оставалось только не растерять ни то, ни другое.

~*~

Прошло несколько недель. Может, месяц. Басти перестал считать — дни стали похожи друг на друга, как миски утренней каши: разные приправы, одна и та же основа. Он выходил на арену все чаще. Сначала — в утренние круги, когда публика только просыпалась и еще не успела проиграть все деньги. Потом — в дневные. Его ставили против тех, кто «выглядит страшно» и «сильно машет», потому что смотреть, как кто-то страшный промахивается мимо смуглого парня с двумя кривыми клинками, оказалось забавно. Он быстро понял главное: толпа любит не только кровь — ей нужно, чтобы с ней играли. После удачного удара он мог отвесить легкий, наглый поклон; иногда бросал сопернику пару фраз так, чтобы их слышал первый ряд; а когда мимо него проходил по-настоящему страшный удар, орал на весь круг: — Эй! Я этим лицом деньги зарабатываю! Публика это оценивала. В тот день против него выставили северянина с двуручной секирой. Северянин был высоким, белобрысым и широким настолько, что казался сразу двумя людьми, сшитыми вместе. Секиру он держал так, как нормальные люди держат бревно — уверенно, не сомневаясь, что если махнет, то что-нибудь да отлетит. — Улыбайся, — шепнул Крам у выхода. — Толпа не любит рожи, как на собственных похоронах. — С улыбкой проще, — отозвался Басти. — Главное, чтобы зубы на месте остались. Ударил гонг. Северянин двинулся вперед, разгоняя секиру, как мельничное колесо. Первый удар прошел мимо — Басти успел нырнуть в сторону, чувствуя кожей, как воздух разрезало железо. — Нрааавится! — заорал кто-то на трибунах. — Мне — не очень! — отозвался Басти, отскакивая и давая толпе увидеть блеск клинков. Северянин шел, как человек, который всю жизнь доверял только тяжелым вещам. Шаг — и сверху падает секира, как полбревна. Еще шаг — и та же махина уже летит сбоку, стараясь срезать его вместе с куском арены. Спорить с таким железом было глупо, поэтому Басти не спорил — просто все время оказался «чуть не там». Полшага назад, перекат, просочиться под лезвием, чтобы оно вгрызалось в песок, а не в него. Клинки работали коротко: чиркнуть по древку, по пальцам, по тому месту на плече, где не достала кольчуга. Однажды все-таки не успел — торец рукояти врезался в ключицу. В глазах коротко вспыхнуло, дыхание сбилось. — Эй! — успел выдохнуть он в сторону трибун. — Это мое лучшее плечо! Толпа загоготала, как будто удар пришелся по ней. Он дождался, пока тот снова занесет секиру, и в этот раз не отступил. Шагнул вперед, почти под руку. Лезвие пролетело над плечом, хлестнув воздух так, что зал первой линией ахнул. Правый клинок скользнул вдоль древка, сбивая его вниз, левый коротко, по-деловому, хлопнул по пальцам. Северянин рыкнул, хватка разошлась, секира дернулась в сторону. Басти не стал на нее любоваться — просто прошел мимо, как будто решил обойти человека на улице, и по дороге чиркнул по задней части бедра. Неглубоко, но так, чтобы он запомнил. На коже сразу выступила красная полоса, толпа взорвалась довольным гулом — и за кровь, и за наглость. — Вот это да! — крикнул кто-то. — Смотри, как пляшет! Дальше было уже делом техники. Уставший, злой и подраненный северянин тяжелел с каждым шагом. Басти, наоборот, легчал — чем громче орали, тем проще было держать в голове только песок под ногами и сталь в руках. Когда противник, спотыкаясь, встал на одно колено, держась за секиру обеими руками, Басти остановился. Можно было рубануть по шее. Он не стал. Вместо этого чиркнул по древку, выбивая оружие в сторону, и легким движением правого клинка провел у самого горла — достаточно близко, чтобы тот почувствовал металл, но не кровь. — Сдаешься? — спросил он вполголоса. Северянин что-то выдохнул сквозь зубы. Похоже, это было «да». Глашатай не упустил момента: — Побееееда! — заорал он. — Бастьен… Дюрок! Толпа ревела. Сначала — просто как обычно. А потом случилось то, к чему никто его не готовил. Крики начали меняться. Сначала он услышал отдельный голос — высокий, женский, из ложи по правую руку: — Принц! — прозвенело сверху. — Принц песка! Кто-то подхватил: — Принц! Принц! Через несколько секунд уже половина амфитеатра скандировала: — Принц! Принц! Принц Песков! Басти моргнул. Он поднял взгляд. В ложе стояла та самая леди, которая уже пару раз присылала ему цветы и неприлично дорогие подарки. Изящное платье, бокал в руке, лицо человека, который любит делать дорогие и красивые ставки. Рядом с ней кто-то из толстых господ смеялся, что-то азартно объясняя — видимо, историю о том, как он «угадал с южным мальчиком и сэкономил себе состояние». Глашатай мгновенно сориентировался: — Публика! — проревел он. — Встретьте вашего нового любимца! Встретьте… ПРИНЦА ПЕСКОВ! Рев накрыл арену, как волна. «Ну вот, — успел подумать Басти. — Ведро отработал, принца получил. Осталось только где-нибудь на краю карты нарисовать мне корону и сказать: “Вот твои земли, управляй”. Вот тогда я точно пойму, что шутки зашли слишком далеко». Он сделал то, чего от него явно ждали: выпрямился и отвесил легкий полупоклон — больше в шутку, чем всерьез, но выглядело это, как будто он всю жизнь только этим и занимался. Клинки развел в стороны, будто демонстрируя публике свою «корону» из стали. Рев усилился еще раз. Честно говоря, это было приятно. В подтрибунье его встретил Лоренц — на этот раз даже не пытаясь казаться холодным. — Слышали, как орали? — вместо приветствия спросил Лоренц/ — Честно говоря, был немного занят, — сказал Басти, вытирая клинки. — Но до меня долетело, что я внезапно стал родственником песка. Это надолго? Лоренц всунул ему в ладонь тяжелый кошель. — Если дальше будете бегать так же, — сказал он, — надолго. Имя зацепилось. Уже у ворот спорят, кто сегодня «за Принца», а кто — против. Это хорошие разговоры. Под такие разговоры деньги сами в кассу идут. — То есть я теперь вывеска, — уточнил Басти. — Разве что не мигающая. — Мне достаточно, чтобы у ворот орали ваше имя, — сказал Лоренц. — Вам достаточно, чтобы в конце дня звенело в кармане. На этом и сойдемся. — Звучит честно, — хмыкнул Басти, пряча кошель за пояс. — Мое дело — бегать, ваше — считать. Главное, чтобы меня не начали считать по костям. — Постараюсь этого не допустить, — отозвался Лоренц. — Живой вы приносите больше пользы. В общих банях новость разошлась еще до того, как он успел смыть песок. — О-хо-хо! — загоготал Галк, здоровяк с пузом и шрамом поперек груди. — Встречайте, светлейший! Принц собственной грязи! Смотри-ка, у нас теперь благородие в тазик с водой лезет. Не слишком грубо для твоей нежной кожи, ваше высочество? Басти, намыливая спину, даже не повернул головы: — Все нормально, милорд Блохастый, — отозвался он. — Я прост, как песок. Вот ты, с твоими кондициями, скоро титул получишь. «Барон Жирный-Но-Живой». Толпа обожает стабильность. В бане заржали. Кто-то хлопнул Галка по плечу так, что вода выплеснулась на пол. — Принц Песков, — протянул другой боец. — Ты сам-то не против, Басти? Он задумался ровно на секунду. — Слушай, — сказал он. — Если меня все равно собираются орать — пусть хотя бы орет что-то приличное. Между «Эй, ведро!» и «Принц Песков» я, пожалуй, выберу корону, а не бочку. — Смотри только, чтоб тебя не выбрали в качестве крышки, — хмыкнул Галк. — А так — да. Звучит. Смех прокатился по бане. И по тому, как он звучал, Басти понял: прозвище прижилось. Не злая насмешка, а именно свойская подначка. Значит — приняли. С этого дня он выходил на арену уже как Принц Песков. Глашатаи вытягивали голос, делая паузы перед титулом. Публика радостно подхватывала. Иногда он подыгрывал — выходил чуть медленнее, давал толпе разглядеть «экзотику»: смуглую кожу, темные волосы, изогнутые клинки, ленивую улыбку. Внутри он оставался тем же парнем, который когда-то пинал Грена в лужу и таскал ведра в лагере. Просто теперь у этого парня была вывеска, и эта вывеска приносила деньги. Честно говоря, Басти совсем не возражал. Если уж ходить по песку под чьи-то крики — пусть хотя бы кричат «Принц».