Глава 14 Проиграть битву, чтобы выйграть войну

Тревога не отступала. С каждым вдохом Драко почти заглушал её, но на выдохе она возвращалась — отдавалась в висках глухими тяжёлыми ударами, будто в груди стучало не сердце, а кто-то ломился в парадную дверь. Ответственность за чужую жизнь была иной, чем инстинктивный страх за собственную. Здесь не существовало права на ошибку. Ошибка — это смерть. Их смерть. Его смерть. Погибнут они — погибнет и он. Здесь и сейчас не было стратегий, не было «проиграть битву, но выиграть войну». Была лишь одна, последняя ставка. И единственная цена, которую Драко Малфой был готов за неё заплатить, — его собственная жизнь. Но и эта жизнь перестала принадлежать ему всецело. Один лишь титул — бессмысленный, утративший былое величие, — «лорд Малфой» больше не был простой насмешкой на устах Волдеморта. Столетия волшебной крови, вплетённые в камни поместья, пульсировали в каждой трещине штукатурки, стекались в единый поток — в него самого. Драко не нужно было видеть, чтобы знать, что мэнор сделал с Долоховым и остальными. Он не понимал, где кончалась воля дома и начиналась его собственная — та, глубинная, что дремала на дне сознания. Сила исходила от самых стен; каждая поверхность, к которой он прикасался, отвечала тёплой, живой вибрацией. Поместье стало ловушкой, готовой захлопнуться и дать отпор любому незваному гостю. И всё же Драко Малфой не чувствовал себя ни уверенным, ни сильным. Лишь слепая вера и неотвратимость выбора вели его вниз — мимо детской, из которой выплыла тень в красном. Руки Нарциссы были испещрены чёрными прожилками, а глаза приобрели фиолетовый оттенок. Драко ахнул и машинально схватил мать за запястье, но та резко выдернула руку и повернула к нему лицо. Её голос доносился будто из другого мира — далёкий, но всё ещё звонкий. Она пела ему на древнем наречии. Если в глубине этого существа и оставалась его мать, то теперь она была заточена во тьме — в тех подвалах, куда не пробивался свет из этой реальности. Драко неуверенно попросил ее следовать за собой, хотя в этом не было необходимости — ведьма и так шла шаг в шаг, её босые ноги не оставляли следов на запылённом паркете, не издавали звуков в сгущающихся сумерках длинных коридоров. Из спальни вышла ведьма в золотом, сотни перевернутых свечей за её спиной капали воском на кровать, ковёр и всё вокруг, но при этом не переставали гореть. Густой тяжёлый запах дыма и воска — словно в горящей церкви — ударил в нос. Он ненавидел этот запах. На него смотрели глаза Грейнджер — будто выжженные, напоминавшие погасшие звёзды вселенной, с теми же фиолетовыми проблесками, что и у его матери. Она встала позади, присоединившись к песнопению своей сестры. Дом освещал путь, предсказывая каждый шаг. Драко обернулся, чтобы подать руку матери — старая привычка, вбитая гувернантками, — но ведьмы, идущие следом, не нуждались в его помощи. Они парили над лестницей, их одежды колыхались в такт незримому ветру. Древняя родовая магия пугала. Не будь Волдеморт в поместье, Драко Малфой никогда бы не позволил подобному произойти. Но выбора не было. Дорога до столовой была пустынна, она сопровождала путников лишь нервным скрежетом и тихим стоном, который казался игрой воображения. Но краем сознания Драко чувствовал: за высокой дверью доживает последние секунды Джагсон. Он ощущал ногти непрошенного гостя, будто те скребли по его собственному черепу изнутри. Чувствовал, как ковёр губкой впитывает теплую кровь, и почти наслаждался осознанием, что кроме змеи на пути больше никого не осталось. Андромеда ждала их. Она присоединилась, так же направив свой фиолетовый взгляд сквозь Драко, словно не замечая ничего вокруг. Всё встало на свои места. Песнь обрела третий голос и отдавалась волнами магии, вибрацией проходившей через все поместье. — Мама… — В голове возникла безумная мысль — обсудить, как они будут действовать, обсудить план. Три ведьмы синхронно повернули головы к нему. Драко поёжился: их взгляды сканировали его, видели насквозь. Их песнь усилилась — и это был единственный ответ. В изменившемся напеве он уловил обрывки, повторявшиеся снова и снова: Стены сомкнутся крышкою гроба, Станет дом саваном для врага. Нет ни выхода, ни входа, Лишь тьма и тишина. И с каждым повторением защита, будто ледяной коркой, ложилась на окна, заставляя их трещать. Отец — когда ещё был в глазах сына героем, а не жалкой пародией на человека, — рассказывал Драко об этом проклятии. Страшном, первородном. Оно по своей сути не являлось заклинанием — скорее сделкой. Дом и род клялись защищать друг друга. Но воззвать к магии могли только три ведьмы, связанные кровью. И, видит Мерлин, в роду Малфоев всегда было слишком мало женщин. Драко оторвался от убаюкивающих и ужасающих строк, всё ещё звенящих в ушах, и направился к выходу из столовой. Настоящая палочка плотно лежала в руке, словно жаждала наконец свершить свою миссию, будто сама понимала, с каким врагом им предстоит столкнуться. Его шаги остановились перед дубовой дверью, позволяя последние секунды промедления. Драко Малфой тяжело вдохнул, заправил рукава рубашки. Одним взмахом заставил исчезнуть чёрную мантию и толкнул дверь. Та отворилась, но всё, что глаза успели заметить, — огромный чёрный шар, летящий в лоб сотнями осколков. Драко проклял инстинктивную реакцию организма — зажмуриться. Он всё ещё был трусом. Всё ещё не был готов. Но то, что произошло дальше, заставило его отступить на шаг. Три ведьмы фуриями вырвались вперёд, поглощая энергию шара, растворяя чёрный дым, который струился по полу и растворялся в воздухе. — Ты смеешь пролить кровь в доме ведьмы? — прошипела ведьма в синем. — Ты смеешь убить дитя в доме матери? — ненависть в этих словах была чернее исчезнувшей сферы. — Ты смеешь отнять возлюбленного из рук возлюбленной? Драко не успел осмыслить услышанное — он замер, как и его враг. А между ними барьером стояли ведьмы. Их волосы развевались, мантии парили, чёрные жилы извивались; глаза горели фиолетовым пламенем, способным испепелить одним лишь намерением. Палочка настойчиво завибрировала в руке, напоминая, что не намерена лишь прятаться за спинами. Темный Лорд был в бешенстве. Сложно сказать, на кого он злился больше: на них, на дом, на саму магию за предательство или на самого себя. Нагайна мёртвым грузом лежала у бледных ступней, но всё ещё дышала. Значит, вторая капсула с ядом ещё не растворилась в её желудке. Но скоро и она умрёт. Напряжение в комнате нарастало. Драко не хотел говорить, но и не спешил действовать. Присутствие трёх женщин перед ним вызывало двойственные чувства. Магия защищала их договором, самой природой бытия, но сердце… сердце придерживалось другого мнения. Ему всё ещё хотелось запихнуть Грейнджер в камин для домовиков и отправить куда угодно. Во Францию? Великолепный выбор. Она наверняка злилась бы на свой английский акцент, который французы считали просто ужасным. Она могла бы вздрагивать каждый раз от его безупречного ma chérie, как когда-то давно под листопадом сентябрьских дождей. Или же это ему только снилось, и в жизни такого никогда не происходило? — Драко Малфой. Выйди и сразись со мной, раз осмелился бросить вызов Лорду Волдеморту, — голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Он не угрожал — он взвешивал, примерял противника, выжидая следующий ход. Ведьмы расступились, пропуская Драко вперёд. Мать посмотрела на него — взгляд дрогнул, и призрачная слеза сорвалась вниз, не оставляя следа. Почему-то Драко знал: он видит её в последний раз. Значит, он умрёт. Такова его судьба. Он сжал кулаки и сделал несколько шагов, остановившись в трёх метрах от Лорда. Проходя мимо Грейнджер, он позволил себе вдохнуть глубже, будто пытался удержать её запах в лёгких. Может, ему повезёт, и он останется с ним навсегда — даже после смерти. Голова сама повернулась к ней всего на миг, но этого оказалось достаточно. Том Реддл понял всё. — Значит, грязнокровка, — прошипел он. Драко не отрывал взгляда от алых зрачков, кожей, спинным мозгом чувствуя, как сгущается опасность. — Жаль, что я не скормил её Нагайне, — Лорд двинулся в сторону змеи, скользнув по ней взглядом. — Что ты с ней сделал? — Твоя змея слишком много жрёт, Том. Я просто накормил её до отвала. Ненависть, копившаяся все эти дни, ядовито звенела в каждом звуке. Каждый шаг вниз, в подвал. Каждый тёмный след на ковре. Каждый крест, каждое вычеркнутое имя. Рвота, выворачивающая желудок наизнанку. Всё внутри бесновалось, хлестало о рёбра, рвало паруса и снасти — ветер сорвался с цепи, одичал, превратился в ураган. — Ты не сможешь убить её, — прошипел Волдеморт. — Как, впрочем, и меня. Лорд выпрямился, вытянув вперёд иссохшую серо-зелёную руку. Кровавые ногти выглядели так, будто плоть он раздирал голыми пальцами. — Я уже убил её. Остальное — лишь вопрос времени. — Я победил время, Драко Малфой! Я победил смерть! Ты всего лишь очередной глупый мальчишка, решивший встать против меня. — Ты в доме Лорда Малфоя. Моя кровь — это магия, Реддл. Ты однажды пошёл против природы. И что получил? Кого ты победил? Ты слеп. Ослеплён собственными идеями. Ты лицемерен. Посмотри на себя. Ты — не человек. Ты — жалкая оболочка из заблуждений и грехов. Труп, который продолжает двигаться. В тебе мертво всё человеческое. Ты жалок. Ты — ошибка. Ты не нужен этому миру. Драко выплёвывал слова, словно чеканил монеты. Каждое — горячее, острое — вонзалось в больное сознание монстра перед ним. Ярость на лице Лорда читалась в расширившихся зрачках, дёрнувшейся шее, заострившихся скулах. Одно мгновение — и знакомый зелёный луч сорвался с его палочки, ударив прямо в грудь. Фиолетовый щит вспыхнул мгновенно, встав между ними глухой стеной. Ведьминская песнь, на секунду затихшая, вновь пробудилась. — Ты остался один, Том Реддл. И я готов свершить то милосердие, которому ты так долго меня обучал. Я готов убить тебя, — произнёс Драко спокойно, не разрывая зрительного контакта. Лорд расхохотался. — Ты не смог убить Дамблдора! — Я не хотел его убивать — вот в чём разница! — резко перебил Драко. Волдеморт скользнул вправо, и его мантия широкой тенью развеялась за ним. — А меня — хочешь? Но зачем тебе это, Драко? Ты был бы мне слугой. Верным. Я обучил бы тебя. Всё дело в грязнокровке? Стоило лишь попросить — и я отдал бы её тебе. Десятки, сотни — выбирай любую. Я и сейчас готов уступить. Прекрати борьбу, останься со мной — и грязнокровка станет твоей наложницей. Панический страх накрыл целиком. Слова Лорда не были бредом — они лишь отражение собственных мыслей, тех самых, что приходили в минуты отчаяния, когда Малфой смотрел в будущее и представлял, что сможет оставить Грейнджер себе. Неважно кем — супругой, любовницей, пленницей. Только глупцы твердят, что любовь самозабвенна. Его любовь такой не была. Она была больной, собственнической, отчаянной. Ею он не был готов делиться ни с кем и никогда. И теперь, когда самые тёмные, глубинные желания выброшены наружу — просто так, вслух, при всех, — они повисли в воздухе голые, липкие, непристойные. Драко Малфою стало стыдно. По-настоящему. Впервые в жизни — невыносимо стыдно и мерзко от самого себя. Два монстра смотрели друг на друга. У каждого своя искаженная боль: у одного — собственное величие и бессмертие, у другого — похоть, гордыня и гнев. Драко не успел ответить. Змея хрипло втянула воздух и, считая будто на три такта, выдохнула. В следующий миг из её пасти хлынула кровь — густая, тёмная, как прорвавшийся шланг. Пол под ногами мгновенно исчез под алым потоком, превращаясь в вязкое море. Вся кровь жертв, когда-то поглощённых ею, вырывалась наружу, подступала к щиколоткам, впитывалась в ковёр, уходила в сами половицы. В нос ударил резкий, металлический запах. Змея была мертва. А в следующую секунду случилось сразу несколько вещей. Мощная волна отбросила всех троих, выбив стёкла, но оставив осколки внутри — заклинание не позволяло ничему покинуть дом. Комната превратилась в аквариум: стеклянные стены, кровавое дно. Лорд метался, пытаясь вырваться, крушил всё вокруг — но поместье не отпускало. Тогда он перешёл в нападение. Драко отбивал заклинания одно за другим; до ведьм они не долетали. Ярость Волдеморта рвалась наружу — в рваных движениях, в бессвязных выкриках. Он был диким зверем в клетке, и эта клетка медленно сжималась. И вдруг он остановился. Прикрыл глаза и, шепча заклинание, начал выводить в воздухе чуждые, ломкие узоры. Комната напряглась, будто затаила дыхание. Ведьмы застыли; фиолетовый блеск в их глазах погас. Вся энергия дома уходила на одно — удержать Лорда внутри. Драко выпустил в его грудь пять смертоносных заклятий подряд, но полупрозрачная синяя сфера вокруг Волдеморта гасила магию, не позволяя ей пробиться. Тогда он обернулся к Грейнджер. Она смотрела сквозь него — туда, за его спину, на фигуру, возникшую в дверном проёме. Люциус Малфой — в той же одежде, что и в ночь битвы за Хогвартс, — измождённый, больной, почти жалкий, двигался ему навстречу. Драко напрягся, не понимая, чего ожидать. Отец едва волочил ноги и выглядел так, будто уже умер: иссохший, обескровленный, лишённый воли. Что бы ни сделал с ним Том Реддл, это было чем-то тёмным, извращённым. Тихое «Сейчас» прозвучало за спиной. Драко инстинктивно обернулся, сжимая палочку до боли, — и тут же повернулся обратно, на шорох. Всё происходило как в замедленной съёмке: отец надвигался, держа в руках старинный нож гоблинской работы, направленный точно ему в грудь. Драко не успевал среагировать. Он мог лишь смотреть на лезвие, будто заранее знающее, где ему суждено остановиться — в его сердце. Но в конце пути возникла преграда. Светлые волосы. Красная мантия. Тело, ещё мгновение назад державшееся с той тихой, величественной стойкостью, теперь казалось слишком хрупким, почти подростковым. Рукоять ножа ударилась о грудную клетку, остановилась — и забрала жизнь единственного человека, который любил Драко Малфоя просто за то, что он есть. Сознание отказывалось принимать произошедшее. Казалось, он наблюдает лишь возможный исход, один из вариантов, ещё не ставший реальностью, — больное воображение цеплялось за последнюю иллюзию. Кто-то дёрнул его за рукав. Мир сузился до точки. Звуки оглохли. Слёзы текли солёными ручьями, не спрашивая разрешения. Внутри не было ярости — только всепоглощающая, немая боль. Умерла его мама. — Видишь ли, Драко Малфой, — донёсся голос, — даже самая сильная защита имеет трещины. Лишь член семьи способен к вам прикоснуться. — Волдеморт навис над комнатой, как грозовая туча. — Ты осмелился встать против меня. И я уничтожу всех, кто тебе дорог. Красная мантия Нарциссы темнела, становясь бордовой, напиваясь кровью с пола. Драко чувствовал, как стекло в этом море впивается в ладони, как режет кожу и отдаётся болью где-то под рёбрами, — и был благодарен этой боли. Она была несправедливой и недостаточной, будто не понимала, что её слишком мало, чтобы он почувствовал себя живым. Война отняла у него детство. И последняя его часть остывала сейчас на полу, встав между ним и отцом. Люциус Малфой был мёртв. То ли сила заклинания Лорда выжгла в нём последние остатки жизни, то ли магия рода покарала того, кто пошёл против святого — против самой себя. Он лежал рядом, а рука, сжимавшая рукоять кинжала, покоилась на талии леди Малфой, будто в последнем, искажённом нежностью объятии. Из его глаз текли кровавые слёзы — словно даже мёртвое тело понимало содеянное, словно даже после смерти Люциус Малфой продолжал оплакивать свою жену. Отец любил мать. И от этого Драко ненавидел его ещё сильнее. Потому что оправданий не существовало. — Драко! Сражайся! Пронзительный голос Грейнджер — отчаянный, сорванный страхом — вырвал его из оцепенения. Она отбивалась от заклятий Лорда, прикрывая его и Андромеду, которые всё ещё пребывали в шоке. Фиолетовый луч летел прямо в грудь Гермионы, когда из него самого с воплем вырвалось нечто нечеловеческое, животное. Возможно, Поттер был создан, чтобы побеждать из добродетели — рождать свет, быть спасителем. Но Драко Малфою это было чуждо. Он — палач. Убийца. Осквернённый. Пожиратель Смерти. Каратель. Кто угодно — но не хороший человек. Он мог убить Лорда. Но сила шла не из света — она рвалась из ненависти, из ярости, из желания стереть, сжечь, раздавить, раскромсать, разрезать, четвертовать, выдавить белки из змеевидных зрачков, распотрошить. Ненависть слепа. Ненависть первородна. Ненависть правдива. И потому сейчас друг против друга стояли не просто противники. Стояли два брата — две души, запутавшиеся и потерявшие свет, неспособные найти в нём ни ответов, ни силы. Вынужденные обратиться к тьме внутри себя. Больные, искалеченные. Два монстра. Два чудовища. Два демона, опустившиеся на самое дно — в собственный ад, — чтобы уничтожить друг друга. Не потому, что это правильно. Не потому, что в этом был смысл их существования. Этого требовала их больная плоть. Их искалеченная суть. Уничтожить. Палочка вибрировала в руке Драко, будто жила собственной жизнью. Зрение сузилось до туннеля: он не видел ни справа, ни слева — лишь возвышающуюся фигуру Тома Реддла, парящую в воздухе и распадающуюся на чёрную дымку. Он больше не пытался сбежать — это было бессмысленно. Чтобы дом потерял защиту, нужно было убить всех троих стражей. И Лорд это знал. Драко отбил очередное заклинание, летевшее в Гермиону. Затем резко распахнул дверь и вышвырнул Грейнджер наружу. Она скользнула по залитому кровью полу, оставляя за собой алую полосу, и с глухим хрустом врезалась в стену коридора. Андромеда бросилась к ней. Драко захлопнул дверь и запечатал её. Он слышал хруст — но сейчас это не имело значения. То, что бурлило внутри, не знало пощады и не искало выхода. Оно хотело причинять боль. Хотело, чтобы всем было так же больно, как ему. И потому этот звук принёс ему извращённое удовлетворение. Не радость — лишь холодное подтверждение: так правильно. Так и должно быть. Лорд рассмеялся и опустился на пол. Его босые ступни по щиколотку тонули в кровавом месиве из грязи и стекла, но он не обращал на это внимания. Пройдя к креслу, он на миг задержал взгляд на Нагайне — и уселся в свой трон. — Авада Кедавра! Зелёный луч устремился прямо в лицо Тома Реддла, но, не достигнув цели, погас в кровавой стене, взметнувшейся между ними и поглотившей проклятие. — Ты не убьёшь меня, — самодовольно произнёс Волдеморт. Драко молчал. Мысли путались вокруг палочки, вокруг того, как она должна была работать. Разве не она должна была защитить его? В голове всплыла глупая, идиотская мысль — достойная разве что Гарри, мать его, Поттера. — Может, ты попробуешь? — сказал он вдруг. Лорд прищурился и поднялся. Кривая усмешка исказила его рот. — И почему вы все так стремитесь умереть? Драко не ответил. Он ждал, чувствуя, как дрожат колени от напряжения. Краем зрения он видел тело матери — и единственная мысль, удерживающая на ногах, была простой: если он упадёт, то упадёт рядом. Этого было достаточно. Одним взглядом он умолял Волдеморта. В голове стучало: Давай. Давай. Давай. И тогда зелёный луч сорвался в его сторону. Драко не стал отбивать. Он боролся с инстинктивным желанием зажмуриться на эту микросекунду, отскочить, вскинуть руки в бесполезном защитном жесте. Все силы уходили на то, чтобы не дернуться. Интересно, Поттер так же стоял? Так же по-идиотски смотрел, как смерть настигает его тело. Но луч, вырвавшийся вперёд, вдруг расширился, заискрился. Бузинная палочка задрожала, заходила ходуном. Длинные серые пальцы пытались удержать её, но она сопротивлялась. По её поверхности поползли зелёные трещины, будто живая магия рвалась наружу, готовая взорваться. И тогда рука Лорда сама — против его воли — развернулась к груди. Сдержанный палочкой зелёный поток замер на миг — и с чудовищной скоростью пронзил грудь Тома Реддла. Драко не успел увидеть страх. Лишь недоумение. Как может бояться тот, кто свято верит в собственную неуязвимость? Как может бояться тот, кто слеп? Давление в комнате усилилось, вминая кости Тома Реддла внутрь, ломая само его существование. Щёки втянулись, губы разомкнулись в последнем хриплом выдохе, выпуская гнилостное сипение — последнее слово Лорда Волдеморта. А затем тело рассыпалось в воздухе, исчезая без следа. Как ничто. Как призрак, утративший форму. От великого тёмного мага не осталось ничего. Кроме ужаса. И моря крови, в котором он утопил этот мир. Драко рухнул на колени перед матерью. Его тело продолжало раскачиваться, будто убаюкивая собственное сознание. Словно стоило остановиться — и жизнь в нём тоже оборвалась бы, и он лёг бы рядом. В голове не происходило ничего. Ни радости. Ни ненависти. Только опустошение. Мокрые колени. Кровь. Пальцы, впивающиеся в тонкие плечи. Женщина, подарившая ему жизнь. Дважды. Объятия, которые больше не дарили тепла. Война — самый страшный грех человечества.