Глава 15 Эпилог

Теодор и Андромеда Тонкс, держась за руки, поднимались по склону, удаляясь от девушки в коричневом пальто. Её длинные волосы — впервые распущенные с той ночи — служили почти ориентиром: ветер дул с севера на юг, прямо в спину невысокой фигуре. Пряди закрывали лицо, хлестали по щекам, обнажали тонкую шею, и издалека могло показаться, будто самой девушки здесь и нет. Она не замечала непогоды — так же, как никто не мог увидеть слёзы, быстро остывающие на её щеках и тут же уносимые порывами ветра. Рука без перчатки коснулась обветренной кожи, стирая последние следы грусти. Затем она села на скамейку, достала пряжу и начала вязать, беззвучно шевеля губами. Северус мог бы прочитать её мысли. Мог бы повторить движения губ и понять, что именно она говорит. Но он чувствовал себя вором, наблюдая за ней. Он ждал, пока Тонкс уйдут, не испытывая ни малейшего желания заводить разговор. Да и о чём, собственно? Ему хотелось поговорить с Нарциссой. Как когда-то давно — намёками, взглядами, полутонами. Тонкое искусство переговоров: говорить, не произнося истинных намерений вслух. Многому в этом его научила Нарцисса Малфой. Жаль, что мир так и не узнал, какой великой женщиной она была. Плечи Грейнджер вздрогнули, когда посреди кладбищенской тишины прозвучал голос: — Вы словно зубрите. Она опешила лишь на мгновение. — Я пообещала научить Нарциссу вязать, — сказала она и указала на пряжу у себя на коленях. Северус приподнял бровь. — И зачем же ей это? Освобождать домашних эльфов после смерти? Гермиона невозмутимо вздохнула и продолжила. Пальцы онемели от холода; нитки не желали складываться в узор. Впрочем, как и всегда. — Вы знаете, где он? — спросила она, стараясь говорить ровно. — Если бы знал — не сказал. — Но вы не знаете. — Я этого не утверждал. — Вы были моим самым нелюбимым учителем, — раздражённо бросила Гермиона. Северус усмехнулся. Она отложила вязание. Всё равно выходило ни к чёрту. — А как же профессор Амбридж? Или, в конце концов, Сивилла? — насмешливо уточнил он. — Они были лучше, — упрямо прошептала Грейнджер. — Неужели? — Да. Северус обошёл могилу и достал из-за пазухи настоящие — не наколдованные — цветы. Создал для них вазу и наложил заклинание, чтобы они не вяли. — Мне так жаль, Северус, — Гермиона сглотнула. — Мы с Нарциссой были не слишком близки. — Я говорила о Лили. — О… — он на мгновение замолчал. — Тогда, пожалуй, это мне вас жаль, Гермиона. Он посмотрел на неё внимательно, видя всю боль, что умещалась в этой хрупкой фигуре на мраморной скамье. — Он жив. — Но вы влюблены в неподходящего человека. Он не вернётся. — Он любит меня. — Поэтому и не вернётся. — Я не виню его! — Это не имеет значения. Он не простит себя. В конце концов, он — убийца. — Он не виноват! Северус выдохнул и закрыл глаза. — Вы не поймёте. Убийство… — он запнулся. — Это не просто грех. Грех можно искупить. Его можно перевесить добродетелью. Но он убивал. И ничто не поможет ему вернуться. Ни ваша любовь. Ни ваше прощение. Поверьте, я знаю, о чём говорю. Первый чистый снег лёг на гравий тонкими, пушистыми дорожками. Казалось, её сердце обнажили и поволокли по этим камням, оставляя рваные раны. Война — как этот гравий. Время укроет его снегом, скроет с глаз, но каждый шаг будет выдавать правду: разрушенное всегда хрустит под ногами. Неважно, сколько снега ляжет сверху — он не заполнит пустоты. Война оставляет победивших и проигравших — и те и другие искалечены. Для них нет пути обратно. Она оставляет убийц и жертв, и неважно, на чьей стороне. Глупо отрицать: Драко Малфой убивал. Но он был и жертвой тоже. После освобождения из Азкабана — шести месяцев наедине с дементорами и Визенгамотом — её не пускали к нему. Он отказывался от встреч. Единственной его просьбой было не приносить еду на подносе. Странная, глупая просьба. Он мог просить что угодно. Гермиона видела его лишь мельком, у выхода из зала заседаний, после вердикта: «Виновен. Но, принимая во внимание обстоятельства и вклад в победу, — освобождён». И тогда её накрыла странная, тихая грусть. Она знала: если Малфой останется в Азкабане — в конце концов она доберётся до него. Заставит жить. Вернёт. Но Драко Малфой исчез. Жив ли он? В Англии? В другой стране? Где бы он ни находился, она знала — он приходил на могилу матери. Потому что, когда хоронили Нарциссу, на надгробии не было слов. Это было его прощание. Его боль. Его признание, которое она кричала во сне, просыпаясь в холодной постели: «Ты была моим первым словом и станешь последним. Прости меня, мама». Она молила лишь об одном — чтобы он жил. Пусть не с ней. Пусть. Победа не гарантирует счастья. Пусть его раны заживут, оставив только рубцы. Пусть кто-то другой согреет его. Пусть он полюбит. Пусть улыбается. Пусть будет жив. И, может быть, когда-нибудь судьба снова сведёт их. Он станет другим. Она повзрослеет. Не будет больше битв и неправильных чувств. Всё станет правильным. Пусть. Гермиона Грейнджер поднялась, плотнее закутавшись в осеннее пальто, не спасавшее от декабрьского ветра, и пошла вверх по склону — протаптывая в пушистом снегу старые дорожки, под которыми всё ещё хрустел гравий.