Глава 8.

      Я вышла с кухни в зал, и меня будто ударило током. Там, за столиком, сидели Майк и Оди, их головы были близко друг к другу, и они тихо о чем-то говорили. На корточках рядом с ними сидел Аргайл, и он с умным видом кивал, словно был их доверенным советником. На мгновение я увидела в них не беглецов, не солдат, а просто ребят. Просто друзей, сидящих в пиццерии поздно вечером. И эта картина была такой хрупкой, такой невероятной в нашем безумном мире, что мне захотелось кричать. — Все готово, — сказала я, и мой голос прозвучал грубо, нарушив эту хрупкую идиллию.       Оди кивнула. Мы молча пошли на кухню. Она начала раздеваться. Сняла кеды и носки. Потом стянула через голову футболку, оставшись в тонкой кофте и джинсах. Её тело было худым и уязвимым, без единого признака той невероятной силы, что таилась внутри. Джонатан принес старое радио, поставил его рядом и включил. Из динамика полились белый шум, помехи, статика — звук пустоты, звук будущего боя.       Майк протянул ей очки. Это были его очки, но теперь их стекла были плотно обклеены картонными кругами, вырезанными из коробки от пиццы. Самодельная маска для сенсорной депривации. Оди взяла их, надела на голову, и на мгновение стала похожей на странного насекомого.       Мы с Уиллом взяли Оди за руки, её пальцы были ледяными. Мы помогли ей залезть в морозилку. Вода плеснулась, тёплая и обманчиво спокойная. Оди сначала села, надела на глаза эти дурацкие очки, а потом легла, вытянувшись и позволяя воде принять её. Она всплыла на поверхности, как странная, безволосая русалка, и её лицо было обращено к потолку. Мы опустились на колени вокруг этой импровизированной ванной. Я и Майк напротив её головы, Уилл рядом с ним, Джонатан и Аргайл — со мной. Светильник над столом сразу же замигал. — Нифига себе… — прошептал Аргайл в благоговейном ужасе.       Я смотрела на неподвижное лицо Оди и думала, что это оно. Началось. Она ушла. Она оставила нас и отправилась в ад, чтобы спасти ту, кого мы все любили. Ну, конечно, кроме Аргайла. — Нашла их, Лукаса и Макс, — тихо сказала Оди, и её голос прозвучал странно, отстраненно. — Идут с лампой синей.       Наступила долгая пауза. Я слышала только своё сердцебиение и треск помех из радио. — Оди, что там? — Не получилось, — её голос дрогнул. — План Макс не сработал.       Мой желудок свело в тугой узел. Что это значит? План провалился? — Что? Ты о чем? — спросил Уилл.       Оди опять долго молчала. Капля крови выступила из её ноздри и медленно потекла по бледной коже, оставляя тонкую алую дорожку. — Оди, как ты? — Макс говорит… что желала Билли смерти, — произнесла Оди так тихо, что я едва расслышала. — Молилась, чтоб он умер. И что не знала, достоин ли он спасения в Старкорте.       Мы переглянулись в ужасе. Билли. Мой бывший и брат Макс. Я знала, что она его не сильно любила, знала, что он был парнем с тяжелым характером. Но я видела, как она горевала, когда он умер. Я видела, как она разбивалась о его смерть. И теперь, чтобы выжить, она должна была признаться в самых тёмных, самых постыдных своих мыслях. В мысли, что она хотела смерти человека, который ей был дорог. Бедная, бедная Макс. Какой груз она несла в себе всё это время? — А сейчас сказала… что перед сном надеялась, что с ней случится что-то плохое за такие мысли, что хочет, чтоб её не стало, — продолжала Оди.       Я зажмурилась. Макс… Бедная, бедная девочка. Она не желала ему смерти. Она просто была напугана, зла, обижена. Это детские мысли, вспышки гнева. А она прокляла себя за них. Она думает, что заслуживает наказания. Что она плохая. Но ведь она не плохая. И она хотела умереть. Макс хотела умереть. Она считала себя виноватой и хотела наказания. Векна не просто охотился на ней, он питался её виной, её саморазрушением. — Он забрал её, — просто сказала Оди.       Снова долгая, тяжелая пауза. Свет мигал ещё сильнее, и неоновые вывески в зале плясали, словно сошли с ума. — Что там? — не выдержал Майк. — Кажется, я в прошлом, в воспоминании Макс. — И что происходит? Видишь её? — Пока не вижу, но чувствую, что она где-то рядом.       Пауза. Я держалась за край морозильной камеры так, что костяшки побелели. — Вижу её. Она маленькая. Мы на скейтплощадке. — Что-то странное есть там? — спросил Уилл. — Не вижу.       Пауза. Свет начал мерцать с удвоенной силой. — Хотя… кое-что есть. Оно будто не отсюда. — Воспоминание внутри воспоминания? — предположил Аргайл.       Мы переглянулись. Это было похоже на ловушку. Векна загнал её в воспоминание, а внутри него устроил свою ловушку. Оди молчала очень долго. Кровь из её носа текла сильнее. Её тело начало подёргиваться в воде, мелкие, судорожные конвульсии. Свет мигал так ярко, что больно было смотреть. — Она встретилась с ним, — выдохнула я.       Лицо Майка потускнело, он стал серым, как пепел. Я смотрела на него и думала: вот он. Его главный страх. Его супергероиня сражается с монстром, а он может лишь стоять и смотреть. Бессильный. И я поняла, что его любовь к ней — это тоже его слабость. Он так боится её потерять, что готов разорваться на части от этой невозможности что-либо сделать. Кажется, она всё же была ему дорога.       Вдруг Оди резко сильно задёргалась, и из её горла вырвался тихий, страдальческий стон. — Оди! Хватит! — Майк схватил её за руку. — Просыпайся! Слышишь меня? Оди, вставай!       Я тоже схватила её за другую руку. Её кожа была ледяной и скользкой от соленой воды. Я чувствовала, как под ней бьются в агонии её мышцы, как она борется, но не с нами, а с чем-то невидимым, чем-то ужасным. — Она не может дышать! — крикнула я. — Очнись, Оди! Оди! Ну же, Оди! Хватит! — кричал Майк, и его голос был полон отчаяния. — Нужно достать её!       Мы впятером — я, Майк, Джонатан, Уилл и даже опомнившийся Аргайл — кинулись к ней. Мы схватили её за руки, за ноги, за плечи и с трудом вытащили из воды, перенеся на соседний металлический стол. Она лежала и билась в мучительном кашле, пытаясь дышать. — Оди! Оди! Очнись, прошу! — кричала я, гладя её по мокрому плечу. — Слышишь нас?! Оди! Оди! Вставай! Просыпайся! — не унимался Майк, тряся её за руку.       Уилл схватил Майка за плечо. — Майк, ты сердце! Ты помнишь? Сердце!       Я посмотрела на Уилла. Он говорил о Майке. О том, что Майк — сердце нашей команды. Но сейчас он был сломлен. Он был готов разбиться вдребезги вместе с ней. И Уилл пытался его спасти. Спасти сердце.       Майк кивнул, его глаза были полны слёз. Он наклонился над ней. — Оди, если ты слышишь меня, я рядом. Слышишь? Я рядом! Я люблю тебя! Понимаешь? Люблю! Я не говорил это, потому что думал, что не достоин тебя! Что однажды ты от меня откажешься! Я не боюсь тебя, Оди! И никогда не боялся!       Я смотрела на неё, на её лицо, на руки, которые дрожали в наших руках, и на Майка, который смотрел на неё с такой честностью и открытостью, что у меня защемило горло. Боже, если она сейчас уйдёт, если она потеряет дыхание, если мы потеряем её… Я не смогу это пережить. Я не могу. Она слишком хрупкая и сильная одновременно, и мы должны удержать её здесь.       Оди начала плакать. Сначала тихо, потом сильнее. Я видела, как слёзы стекали по щекам, как тело чуть расслабилось, хотя дыхание всё ещё было прерывистым. Она перестала кашлять. Я прижала её руку к своим губам, ощущая тепло, жизнь, каждую дрожь. Она доверяет нам полностью, я должна быть здесь для неё, поддерживать её, как Майк, как Уилл, как Джонатан. Она не одна.       Майк продолжал: — Я не смогу без тебя жить, Оди… Я начал жить только после того, как встретил тебя там, в лесу, промокшую до нитки, лысую, прямо как сейчас! Тогда я понял, что люблю тебя и боюсь потерять. Я и сейчас боюсь потерять! Я люблю тебя с силой и без, с друзьями и без, с волосами да и без!       Оди чуть улыбнулась сквозь слёзы. Я почувствовала, как внутри меня немного ослабло напряжение, но не ушло. Её улыбка была крошечной, но такой значимой. — Оди, ты супергерой! — продолжил Майк. — Я в тебя верю! Борись! Борись до конца! Ты всё сможешь! Мой главный супергерой!       Свет мигнул ещё раз, сильно и резко. Я почувствовала, как сердце сжимается от напряжения, от страха и надежды одновременно. Я смотрела на Оди, её руки в наших руках, её дыхание, её закрытые глаза — и думала: боже, эта девочка сильнее всех нас вместе взятых. И всё же она такая хрупкая. И бедная Макс, если бы только она знала, как сильно мы держим её здесь, как сильно мы её любим. Она не одна. Они не одни.       Дыхание Оди начало успокаиваться. Я держала её руку, ощущала биение пульса, постепенно возвращающееся к норме. Долгие, тяжёлые мгновения, когда каждый вдох был победой. И вот, наконец, её дыхание стало ровным. — Оди, ты как? — осторожно спросил Майк. — Просыпайся, Оди, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос был мягким, поддерживающим, а не паникующим.       Она медленно открыла глаза. Я почувствовала, как слёзы сами выступают у меня на глазах, но уже не от страха, а от облегчения. Мы сделали это. Мы удержали её. Она здесь. Живая. С нами.       Я сжала её руку сильнее, прижала к губам, ощущая её тепло, дыхание, присутствие. Мы вместе. Мы все вместе. Всё, что было страшно, всё, что могло разрушить нас, мы пережили. И теперь мы должны идти дальше, ведь впереди ещё битва, ещё трудности. Но мы справимся. Мы никогда не отпустим друг друга.

***

      Когда наконец Оди открыла глаза, на нас обрушилась не радость, а тихое, выжатое до предела истощение. Мы победили в маленькой битве, но война была впереди, и до неё нужно было еще доехать. Мы сидели за столиком в зале и молчали. — Может, переспать пару часов в отеле? — предложил Уилл, и его голос был хриплым от усталости. — Мы так не доедем.       Все согласились молча, без споров. Нам нужна была небольшая передышка. Найти отель в этом городке было делом пяти минут. Сняли два самых дешёвых номера на первом этаже. В одном — я, Оди и Майк. В другом — Аргайл, Джонатан и Уилл.       Наша комната выглядела так, будто её время остановилось где-то в пятидесятых. Выцветшие, с рисунком в унылую цветочную клетку обои, линолеум на полу, вздувшийся у порога. Пахло дешёвым освежителем воздуха и пылью. В центре стояла двухспальная кровать с одеялом, которое оказалось тонким и колючим. Рядом, у окна, был диван, обтянутый коричневой вельветовой тканью, которая потрескалась на подлокотниках, обнажив жёлтую поролоновую начинку. Майк молча кивнул на диван, понимая без слов, что ему там место.       Первым делом мы все помылись. Я стояла под горячим душем до тех пор, пока не начала кружиться голова, смывая с себя соль, страх и запах пиццерии. После душа я переоделась в то, что нашла у себя в рюкзаке — старую, серую майку без рукавов и тонкие, синие штаны свободного кроя. Не особенно тепло, но хотя б чистое. Я достала для Оди свою чистую зелёную футболку и спортивные чёрные штаны с белыми лампасами, которые были ей как раз. Она молча взяла вещи, её движения были медленными, автоматическими.       Мы легли. Оди сразу свернулась калачиком на краю кровати, лицом к стене, и затихла. Я легла рядом, оставив между нами небольшое пространство. Майк устроился на диване, и я слышала, как он ворочается, не находя удобного положения. Тишина в комнате была густой, звенящей. Я лежала и смотрела в потолок, но сон не шёл. Мои мысли были как бешеные пчелы в улье.       И потом я уснула. И мне приснился сон. Я стояла на знакомом футбольном поле в Хоукинсе, но все вокруг было красным. Небо, асфальт, трибуны — все было цвета крови. И там стояла маленькая Макс, а перед ней — высокая темная фигура, у которой вместо лица было вращающееся колесо с иглами. Я хотела закричать, чтобы она бежала, но из моего горла не вылетало ни звука. И тут из тени вышла Оди. Но это была не моя Оди. Это была воительница, с залитым кровью лицом и горящими глазами. Она встала между Макс и монстром, и тогда я поняла, что это не сон. Это были мои догадки, о том, что произошло там, в голове Макс.       В шесть утра в дверь постучали. Резко, настойчиво. — Пора ехать, — голос Джонатана был глухим, но решительным.       Мы встали, как роботы, и пошли к фургону. Ночь не принесла отдыха, лишь размягчила мышцы, но не разгрузила сознание.       Ехали по очереди. Сначала вел Аргайл, его сонливое кантри разливалось по утреннему радио. Потом Джонатан, и фургон мчался ровно и уверенно. Когда пришла моя очередь, я села за руль, и мы ехали в основном молча. Иногда радио ловило какую-то станцию, и мы слушали песни, о которых никто из нас не думал, пока они просто неслись из динамиков, заполняя гулкую тишину.       Оди сидела сзади, у окна, и тихо рассказывала. Она рассказывала о том, что было в разуме Макс. — Я встретила его там, Векну. Он вырубил Макс, и всё вокруг сменилось. Мы были в Изнанке, только… все было красным. Будто в крови. Я не поняла, где это было. Это место… оно было похоже на старый дом, но… разрушенный. Проклятый.       Она говорила без эмоций, просто констатировала факты, и это было страшнее любых криков. — Он прислонил руку к Макс, и я… я откинула его от неё. Использовала всю силу, что у меня была. И тогда все растворилось в дыму. Я увидела, что Макс лежит на руках у Лукаса. Он плакал.       Мы ехали в Индиану. Дорога была долгой и монотонной. Мы останавливались на заправках, чтобы заправить фургон и съесть что-то ужасное из автомата — чипсы, шоколадки, газировку. Каждый раз, выходя из машины, мы оглядывались, проверяя, не следят ли за нами. Каждый проезжающий мимо грузовик вызывал у нас приступ тревоги.       Я сидела за рулём, и перед глазами стояла картина из сна. Красное футбольное поле. Маленькая Макс. И моя сестра, которая готовилась сражаться с монстром, рожденным из её же собственных воспоминаний. И я знала, что мы не просто везем её домой. Мы везем её на казнь. И мы были не в силах это изменить.

***

      29.03.1986       Я ехала за рулем и курила, выпуская в дневной воздух струйки дыма, которые тут же уносило набегающим ветром. Дорога вела нас домой. Домой. Это слово звучало в моей голове как приятно. Мы подъезжали к Хоукинсу, и я чувствовала, как внутри нарастает тревога, холодная и колючая, как лед. И тут я увидела их. Сначала десятки, потом сотни машин. Все они ехали нам навстречу, вырываясь из города. Люди бежали.       Что такое? Что случилось?       Мы проехали знак. Старый, знакомый железный щит с выгравированными буквами «Добро пожаловать в Хоукинс, лучший город штата Индиана». Но сейчас слово «Хоукинс» было грубо зачеркнуто чем-то красным, почти черным, а под ним крупными, неровными буквами было написано: «АД». «Добро пожаловать в АД». Я в шоке смотрела на это, и кровь похолодела. Это была не шутка. Это был приговор.       Впереди, где-то в центре города, в небо поднимались столпы дыма. Десятки. Серые, чёрные. Они стояли над городом, как пальцы дьявола, тянущиеся к небу. В машине все смотрели в окна и молчали. Молчание было громче любого крика. Я выкинула окурок в окно. Вся моя надежда на то, что мы просто вернёмся и всё будет как раньше, рассыпалась в прах, как пепел от сигареты.       Мы въехали в город. Машины продолжали выезжать, их водители смотрели на нас с недоумением и жалостью, словно мы были сумасшедшими, едущими навстречу катастрофе. Мы проезжали знакомые улицы, и на каждом газоне, у каждого дома шла одна и та же сцена. Люди с вещами. Они судорожно загружали машины, несли сумки, чемоданы, коробки. Женщины плакали, мужчины пытались выглядеть решительными, но их лица были искажены страхом. Это была эвакуация. Город умирал, и мы въезжали в его агонию.       Мы проехали мимо нашей школы. Перед ней было полно людей, палатки, расставленные прямо на газоне. Полевой госпиталь? Или пункт сбора беженцев? Я смотрела на это место, где мы когда-то смеялись, ссорились, учились, и думала, что оно навсегда пропитано болью.       Ехали дальше, в центр. Воздух стал тяжелым, пахло гарью и чем-то ещё, чем-то сладковатым и тошнотворным. Весь город был в дыму. Городская ратуша, наш символ порядка и стабильности, была наполовину разрушена. Один её обрушившийся край все еще дымился, тлея, как рана, которую не могут залечить. Вокруг сновала полиция, работали экскаваторы, расчищая завалы, были спасатели. Все было огорожено лентой, а по периметру стояли военные с автоматами. Один из них стоял на перекрёстке и махал рукой, направляя поток машин в объезд. — Что произошло? — прошептала я, хотя знала ответ. — Понятия не имею, — ответил Джонатан, сидевший рядом. Его лицо было мрачным.       Мы проехали церковь. К её ступеням поднимались люди. На фасаде, над входом, было растянуто огромное белое полотно, на котором красной краской нарисованы слова: «НЕ БУДЬ ПОБЕЖДЁН ЗЛОМ, НО ПОБЕЖДАЙ ДОБРОМ». Я смотрела на эти слова и думала, что они звучат как издевательство. Я никогда не верила в Бога, и сейчас, глядя на это, я поняла, что верить не во что. Есть только выживание. — Нужно ко мне домой, — вдруг сказал Майк, и его голос был хриплым. — Прошу… — Конечно, едем, едем, — тут же ответила я, сворачивая на их улицу.       И тут я их увидела. На площадке, возле дома Уиллеров, стояли они. Дастин, Нэнси, Робин, миссис Уиллер и Стив. Мое сердце пропустило удар. Они были живы. Я улыбнулась, хотя на душе кошка скребла. Я нажала на клаксон, и фургон жалобно запищал.       Они обернулись все разом. Их лица, измученные, испуганные, вдруг преобразились. Я затормозила у обочины. — Приехали, — сказала я и открыла дверь.       Все вышли. Я обошла машину, осмотрела их всех, и улыбка не сходила с моего лица. Они были в шоке, но они были здесь. Дастин улыбался во весь рот, но мой взгляд задержался на Стиве.       За то время, что мы не виделись, он повзрослел. Возмужал. Он стоял, открыв рот, и смотрел на меня так, будто видел призрака. На нём была простая синяя кофта и светлые джинсы, и в этой простой одежде он выглядел лучше, чем в любой своей модной одежде из прошлого. Он был больше не смазливым королём школы. Он был просто Стивом. И я поняла, что все еще влюблена в него, как и все эти годы.       Оди и Уилл побежали к Дастину, Джонатан — к Нэнси, Майк — к своей маме. А я бежала к Стиву. Он встретил меня на полпути и крепко-крепко обнял. Я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах, и засмеялась. Смеялась сквозь слёзы. Его объятие было крепким, надежным, как скала. В нём не было ничего от прежнего напыщенного парня, только тепло и тихое облегчение. Он обнимал меня так, будто боялся, что я исчезну.       Сбоку стояли Дастин, Оди и Уилл, и смотрели на нас. Через мгновение Стив оторвался от меня, взял моё лицо в ладони, улыбнулся своей фирменной улыбкой, осмотрел с ног до головы и поцеловал. Просто так, прямо здесь, на улице посреди хаоса. Его губы были тёплыми, и в этом поцелуе было всё: тоска, страх, радость и безграничное облегчение. Я взяла его за руки, и думала, что после всего этого ада, после всего, что мы пережили, это было прекрасно. Это было по-настоящему. — Ничего себе, — сказал Уилл. — Так-так, точно не Стив Харрингтон, — не унимался Дастин.       Мы оторвались друг от друга. Я отошла чуть от Стива и ударила Дастина в плечо. — Как ты вообще можешь это помнить?       Я вспомнила тот день, три года назад, когда мы шли по лесу в поисках врат и обсуждали, кто кому нравится. Я тогда, краснея, заявила, что мне точно не нравится Стив Харрингтон. И я была в шоке, что Дастин это так хорошо запомнил. — У меня память хорошая, — улыбнулся он.       Я обняла его. Стив стал рядом, положив руки на бока. — Я не понял, что это значит? — Да уже ничего, — оторвалась я от Дастина и снова улыбнулась ему, приобнимая Стива. Я думала о том, как сильно всё изменилось. Как сильно изменились мы все. И как хорошо, что кое-что все-таки остается на своём месте. — Где Лукас? — спросил Уилл, возвращая всех к реальности.       Дастин посмотрел на нас, и его улыбка исчезла. — Чёрт… Вы же не знаете. — Не знаем что? — спросила я, и ледяной страх снова сжал мне сердце.       Лицо Дастина стало серьёзным, и он начал рассказывать, подбирая слова, словно каждое из них приходилось выковывать из свинца. — Ратушу… раскололо. На четыре части. И во многих местах в городе открылись врата. Маленькие, но они есть. Военные оцепили их, никого не пускают. А Макс… когда Векна вошел в её разум, он поступил с ней так же, как и с прошлыми тремя жертвами. Сломал конечности. И ослепил. Но Макс выжила. Она сейчас в больнице. Лукас с ней.       Он замолчал, и эта тишина была тяжелой, как гробовая крышка. Никто не спрашивал, почему Векна выбрал именно четыре жертвы, что он с ними делал и чего хотел. Мы все знали, что ответ на этот вопрос был не менее страшным, чем сама реальность. — Мы поедем в школу, — сказала Робин, её голос был мягким. — Отдавать вещи на пожертвования, может, чем-то поможем. А вы… поезжайте в больницу.

***

      Коридор стационара был сущим адом. Здесь пахло антисептиком, кровью и страхом. Везде стояли кровати, на которых лежали раненые — с переломами, порезами, шоком. Медсёстры и врачи бегали, словно заведённые, их лица были измученными и бледными. Мы пробрались к регистратуре, спросили, где палата Макс Мэйфилд, и, найдя нужную дверь, вошли.       Там, на больничной койке, лежала она. Макс. Её руки и ноги, а также шея, были замотаны в белый гипс. Изо рта и из-под гипса торчали трубки. Рядом с койкой сидел Лукас и монотонно, тихим голосом читал вслух книгу. У окна, скрестив руки на груди, сидела Эрика. Когда мы вошли, Лукас резко встал. — О боже… Я вам звонил, — его голос сорвался. Он бросился к Майку и Уиллу и обнял их. Его лицо было разбито, глаз под опухшим веком почти не открывался. — Мы в курсе, — сказал Майк, обнимая его в ответ. — Приехали как только смогли.       Лукас оторвался от парней, и к нему подошла Оди. Она обняла его осторожно, словно боялась сломать. — Лукас… мне очень жаль…       Лукас просто кивнул, не в силах говорить. Оди подошла к койке Макс. Я подошла к Лукасу и обняла его за плечи. — Ты держись, ладно? — прошептала я ему в ухо. — Она сильная. Она боец. Она справится. Мы все здесь. Мы с ней.       Я чувствовала, как он дрожит под моей рукой. Он положил свою руку на мою ладонь, словно ища опору. Оди взяла Макс за пальцы, которые едва выглядывали из-под гипса. — Что врачи говорят?       Мы подошли чуть ближе. Лукас тяжело вздохнул. — Они сказали… что она может и не очнуться. Сердце остановилось. Она была мертва минуту. Мертва… Клиническая смерть. Но она ожила. Врачи просто жмут плечами.       Мир вокруг меня перестал существовать. Я смотрела на неподвижное тело Макс, на её бледное лицо, и думала только об одном. Она была мёртвой. Клинически. И вернулась. Но вернулась ли она вся? Или её душа осталась там, в том красном аду?       Мы попрощались с Лукасом, пообещав вернуться, и вышли на улицу. В фургоне нас ждали Аргайл, Джонатан и Нэнси. Мы сели. — Куда теперь? — спросил Аргайл. — В домик в лесу, — сказала я.       Мы с Оди переглянулись. Я надеялась, что домик был цел. Жить кроме него нам было теперь негде. А в Ленору я уже точно не вернулась бы никогда. Джонатан стал давать Аргайлу указания, и вот мы остановились у знакомой просёлочной дороги. Мы вышли и пошли к домику. Он стоял как заброшка. Покосившийся, с мёртвыми окнами, он казался скелетом на фоне темнеющего леса. Я и Оди невольно взялись за руки, пальцы сплелись в тугой узел. Дверь была незаперта. Мы вошли, и остальные проследовали за нами.       Внутри царил хаос. Окна были выбиты, в крыше зияла дыра, через которую на пол валились сухая листва и хворост. Везде был разбросан мусор: пустые банки, рваные газеты, какие-то обрывки ткани. Я и Оди разъединили руки и прошлись по дому. — Вот это бардак, — сказал Майк. — Да уж, с крышой полная беда, — согласился Джонатан. — Это что, притон, чуваки? Тут местные торчки колются? Похоже на свалку, а не на дом. — непринуждённо сказал Аргайл.       Я подняла с пола в кухне пыльный журнал и полистала его. — Да ладно, у Майка в комнате примерно так же, если не хуже, — сказала Нэнси. — Неправда! — возразил Майк.       Нэнси тоже пришла на кухню и открыла кран. — Да тут даже вода идет.       Я открыла кухонную тумбочку и достала знакомую корзинку с разными моющими средствами. — И даже моющие не нужно покупать.       Мы решили распределить обязанности. Майк и Уилл заметали пол. Нэнси и Джонатан забивали окна досками. Аргайл отправился в лес. Наверное пошёл уединятся с природой. А мы с Оди пошли в её комнату. Мы начали убирать мусор в пакеты, подмели. Потом пошли в мою комнату. На кровати лежал пыльный плед, такой родной, такой знакомый. Я стояла, смотрела на комнату и улыбалась. — Убираться будем или любоваться? — спросила Оди с лёгкой усмешкой. — Да прости, — рассмеялась я.       Мы начали убирать мусор с пола в пакеты. — Откуда здесь столько мусора? — спросила я. — Наверное, тут кто-то был. — Говнюки, не могли за собой убраться что ли?       Оди хмыкнула. Я полезла под кровать. — Ооо, смотри что нашла! — я потянулась и достала пыльную пачку сигарет. "Marlboro Red". Сигареты, которые курил Билли. — Он что тут был? — спросила Оди.       Я зависла. — Эээ… пару раз, — выдавила я.       Я достала одну сигарету, из кармана достала зажигалку и прикурила. — На вкус всё такое же дерьмо, — сказала я, выпуская дым.       Оди ничего не ответила и продолжала собирать мусор. Я держала в зубах сигарету и тоже продолжала убирать. Мысли были путаными. Эта пачка сигарет была чем-то вроде призрака. Призрака парня, которого я ненавидела и любила, и которого, в какой-то странный момент, почти поняла. Он был таким же сломленным, как и все мы, просто прятал это за слоем агрессии и громкой музыки. Я думала о том, как он защищал Макс, Оди, как погиб. Курить эту сигарету было не модно или бунтарски. Это было похоже на ритуал. На прощание не только с ним, но и с той девочкой, которая когда-то тайком от всех восхищалась его наглостью. Я вдыхала едкий дым, и он казался горьким, как утрата.       Вдруг я заметила, что в доме стало как-то тихо. Слишком тихо. Стук молотков Джонатана и Нэнси прекратился, голоса Майка и Уилла затихли. — Сходи, глянь, куда все делись, — сказала я Оди.       Оди встала и вышла, прикрыв за собой дверь. Я встала с пола, сбросила пепел с сигареты на пол. Залезла в тумбочку. Там, под стопкой старых открыток, лежала маленькая, потёртая деревянная шкатулка. Я открыла её. Внутри, на бархатной подкладке, лежал мой первый медальон с гравировкой "Чарли №1" и несколько гладких речных камушков, которые мы с Лукасом и Дастином когда-то собирали у ручья. Я провела пальцем по холодному металлу медальона. Воспоминания так и хлынули, тёплые и болезненные.       Я потушила сигарету о деревянную раму разбитого окна и положила шкатулку на кровать. Оди долго не возвращалась. Странное беспокойство начало шевелиться внутри. Я вышла из комнаты в коридор. В гостиной никого не было. На кухне тоже — тишина. Пакеты с мусором стояли у стены, молоток Джонатана лежал на полу. Сердце забилось чаще, предчувствуя неладное. Оди не было. Нигде.       Я решила выйти на улицу. Я открыла дверь. На улице стояли Нэнси и Майк. Джонатан и Уилл кого-то обнимали. Рядом с ними стояла Оди, и её за плечо обнимал какой-то худой, высокий мужчина. В клетчатой рубашке, в кепке, в джинсах. Что происходит? Кто этот человек? Почему они все такие… оживлённые? В голове не было ничего, кроме этой серии вопросов, вспыхивающих одна за другой, как вспышки фотоаппарата. Мужчина обернулся, услышав скрип двери.       И у меня упало сердце. Нет, оно не просто упало. Оно провалилось куда-то в бесконечную, ледяную бездну. Мир вокруг замедлился, звуки притупились, оставив только глухой гул в ушах. Этот мужчина… его плечи, его линия челюсти, даже то, как он стоял, чуть сутулясь… Это был он. Мой отец. Джим Хоппер. Которого все считали мертвым. Которого я оплакивала.       Он был худым, иссохшим, щёки впали, с отросшей щетиной, но глаза… его глаза смотрели на меня, и в них была вся любовь, по которой я так скучала. Он смотрел на меня и улыбался. Той самой редкой, кривоватой улыбкой, которую он приберегал только для меня и Оди. — Какого хрена… — прошептала я, но слова застряли в горле.       Слезы, горячие и неожиданные, сами собой покатились по моим щекам. Я не понимала. Это сон? Галлюцинация? Изнанка забавляется со мной? Векна завладел моим разумом и смеётся так? Я медленно, как во сне, спустилась с крыльца. Каждый шаг отдавался в ногах свинцовой тяжестью. Я подошла к нему, не в силах отвести взгляд.       Хоппер засмеялся — глухо, срываясь, и шагнул навстречу. Он обнял меня. Его руки были такими же сильными, как я помнила, но теперь они обнимали меня бережно, почти боясь сломать. И тогда я зарыдала. Уткнулась лицом в его пахнущую дымом и землей рубашку и рыдала, рыдала так, как не плакала со дня его "смерти". Это были слезы облегчения, боли, невероятного счастья и обиды за все те месяцы пустоты.       Я отошла от него, слезы все еще текли по лицу, но сквозь них пробивалась улыбка. — А мне никто не верил, — сказала я, но голос дрожал от смеха и слёз. — Я знала. Я знала, что ты жив.       Он засмеялся. Этот смех был таким же хриплым, как у меня, таким же полным боли и радости. Он снова обнял меня, и я утонула в его объятиях. Рыдания вырывались из меня так сильно, что все тело дрожало. Это были не просто слезы. Это был год страха, одиночества, потерь и надежды, которую я носила в себе, как уголь, который вот-вот погаснет. Он был жив. Мой папа был жив.       Я отошла от него, не в силах больше сдерживаться. Слезы текли, но я улыбалась. Безумная, счастливая, идиотская улыбка. — А мне никто не верил, — повторила я, смеясь сквозь слезы.       Он снял кепку. И я замерла. Его голова была гладко выбрита. Совсем как у Оди. Я переводила взгляд с его лысой головы на лысую голову Оди, которая стояла рядом и смотрела на нас с улыбкой. — Вы извините, — сказала я, вытирая слезы тыльной стороной ладони, — но я не буду стричься на лысо в нашей семье.       Оди громко засмеялась, и этот смех разорвал напряжение, как молния. Джонатан и Уилл отступили и я увидела, что они обнимали Джойс. Она была здесь. Она нашла его. Джойс посмотрела на меня, и её глаза сияли от счастья. Я пошла к ней и обняла ее крепко. — Спасибо Британникам за эту конференцию, — прошептала я ей в ухо. — Да уж, спасибо им, — засмеялась она в ответ.       Я отошла от неё, и она обняла Оди. Они начали говорить о чем-то тихо, и я видела, как Оди расслабляется в её объятиях. Майк подошел к Хопперу, и они тоже обнялись. Я видела, как Хоппер хлопает его по плечу, и как Майк смотрит на него с обожанием, что было странно.       Я подошла к Нэнси, Джонатану и Уиллу. Мы стояли чуть в стороне, наблюдая за этой сценой воссоединения. — Ну что, команда? — сказала Нэнси, обводя нас всех взглядом. — Похоже на то, — ответил Джонатан, кладя руку ей на плечо.       Уилл просто улыбнулся своей тихой, понимающей улыбкой. Я посмотрела на них. На Нэнси, которая всегда знала, что делать. На Джонатана, брата, который повзрослел так быстро. На Уилла, моего лучшего друга, который понимал всё без слов. Я посмотрела на Хоппера, своего папу, который вернулся из мертвых. На Оди, сестру, которая вновь нашла свою семью. На Майка, её парня, который был её каменной стеной.       Даже здесь, в этом разгромленном, заброшенном домике, который теперь был нашим единственным приютом, я чувствовала не отчаяние. Я чувствовала силу. Да, все было плохо. Мир рушился, подруга лежала в коме, а из-под земли лезли монстры. Но мы были здесь. Все вместе. Мы были семьей, скрепленной кровью, страхом и невероятной, безграничной любовью. И пока мы были вместе, мы могли выстоять все. Мы были командой.