Пролог

Говорят, что четыре великих клана уничтожили Старейшину Илина. Говорят, это было неизбежно. Говорят, небеса вздохнули с облегчением, когда её имя перестали произносить вслух, а пепел рассеяли так тщательно, будто можно стереть не только человека, но и причины, по которым он появился. Мне всегда нравилось это слово — «говорят». Оно очень удобное. В него можно завернуть страх, вину, зависть и собственную трусость, перевязать красивой лентой и назвать это «волей мира». А потом поставить на полку рядом с другими историями, в которых всегда виноват кто-то один — желательно тот, кто уже не может возразить. Если верить слухам, я была чудовищем. Если верить кланам — угрозой. Если верить свиткам — ошибкой. Если спросить меня… Ну, я бы сказала, что всё началось с того, что я слишком рано научилась думать. И слишком плохо умела молчать.

***

Четыре великих клана. Звучит внушительно, правда? Даже я когда-то думала, что это что-то вроде опоры мира. Теперь знаю — скорее, декоративные колонны. С виду красивые, а внутри трещины. Гусу Лань — клан правил, тишины и идеальных линий. Белые одежды, чистые мысли, ровная спина. Там даже воздух казался воспитанным: не позволял себе шуметь без разрешения. Они искренне верили, что если записать достаточно правил, мир сам станет правильным. Я их даже уважала. Немного. Особенно одного конкретного человека. Но, увы, правила плохо держат удар, когда реальность решает врезать кулаком. Юньмэн Цзян — вода, лотосы и гром. Спокойная гладь, под которой скрываются вихри. Там кричали, ругались, швырялись посудой и любили так, что за это можно было умереть. Мой дом. Моя семья. Моё вечное «я же говорила». Юньмэн научил меня выживать. Быстро. Грязно. Эффективно. Там не читали лекций о морали — там смотрели, утонешь ты или выплывешь. Ланьлин Цзинь — золото, улыбки и яд, поданный в нефритовой чаше. Они всегда знали, как выглядеть правыми. Даже когда ошибались. Особенно когда ошибались.Они любили порядок, в котором именно они решают, что допустимо, а что — нет. Со мной у них были… сложные отношения. Я слишком часто задавала неудобные вопросы и слишком редко кланялась вовремя. Цинхэ Не — сила, ярость и честность, от которой трещали стены. Они не умели притворяться. Иногда это делало их страшными. Иногда — единственными, кому хотелось верить. Я уважала их за прямоту. И опасалась за неё же. Вот такой был мир. Красивый. Жёсткий. Лицемерный. И в этом мире почему-то оказалось слишком много мёртвых и слишком мало ответов.

***

Я родилась не для легенд. Честно. Я была девочкой с серыми глазами, которые всё время видели больше, чем следовало. С коленями в ссадинах, языком без тормозов и привычкой убегать раньше, чем меня успеют наказать. Когда мои родители умерли, мир не рухнул — он просто стал холоднее. Улица научила меня главному: если хочешь жить — улыбайся первым. Потом появился Юньмэн. Потом — семья, которая была далека от идеальной, но почему-то стала моей. Цзян Яньли — тёплая, как утро. Она умела обнимать так, что даже самые дурные мысли на минуту затихали. Цзян Чэн — буря в человеческом обличье. Мы ругались так, будто завтра конец света, и защищали друг друга так, будто он действительно близко. Я знала все его слабости. Он знал все мои. Мы делали вид, что это взаимное проклятие, но на самом деле — это была любовь. Просто очень неудобная. Юй Цзыюань… О, Пурпурная Паучиха. Я боялась её. Конечно. Но если ты выжил под её взглядом, тебя уже сложно было напугать чем-то ещё. Она не говорила «я забочусь». Она просто вставала между угрозой и теми, кого считала своими. Иногда — с криком. Иногда — с молнией. А Цзян Фэнмянь… Он дал мне выбор. И, возможно, именно этим всё и испортил.

***

В Гусу я приехала ещё не чудовище. Просто слишком живой. Я шутила, потому что иначе было бы скучно. Нарушала правила — потому что хотела понять, зачем они. Дразнила второго нефрита — потому что он смотрел на меня так, будто я была задачей, которую невозможно решить привычным способом. Я хотела дружбу и любовь, а получила войну. Но даже тогда я ещё верила, что мир можно чинить аккуратно. Потом началась война. Цишань Вэнь. Солнце, от которого хотелось закрыть глаза. Диктатура, прикрытая лозунгами о порядке. Они сжигали деревни так же легко, как переписывали историю. И тогда я сделала первый шаг туда, откуда уже не возвращаются прежними. Я не искала Тёмный Путь. Он просто оказался там, где свет отказывался работать. Я использовала то, что было под рукой. То, что слушалось. То, что позволяло закончить бой быстрее и оставить меньше трупов. Забавно, да? Меня потом назвали чудовищем именно за это. Как Старейшина Илина я делала вещи, о которых не пишут в свитках. Я вытаскивала людей из ловушек, которые сами кланы боялись тронуть. Я сдерживала нечисть там, где армии не справлялись. Я брала на себя проклятия, потому что знала — если не я, то кто? Но сила пугает. Особенно когда она не просит разрешения. Меня боялись. Меня использовали, а потом решили, что проще уничтожить. И вот тогда он попытался меня спасти. Он всегда пытался. Даже когда понимал, что я не позволю. Его имя до сих пор звучит во мне слишком тихо и слишком громко одновременно. Он пострадал из-за меня. Потерял больше, чем должен был. И именно поэтому я ушла. Я скрыла любовь. Я выбрала одиночество. Я позволила миру возненавидеть меня — чтобы он остался цел. Это был мой выбор. И да, я заплатила за него.

***

Говорят, я умерла. Иногда я смеюсь, когда это слышу. Иногда — нет. Потому что правда куда сложнее. И куда смешнее, если подумать. Ведь если есть кто-то, кого невозможно поймать, так это тануки. Мы слишком любим менять маски, имена и дороги. Я одурачила всех. Не потому что хотела. А потому что иначе нельзя было. И знаете что? Я бы сделала это снова. Потому что когда я закрываю глаза, я слышу шаги. Маленькие, быстрые, нетерпеливые. — Мама, ты идёшь? Я открываю глаза и вижу девочку. Серые глаза — мои. Спокойный взгляд — его. Улыбка такая, будто она уже знает, как обмануть этот мир и при этом не сломаться. Я улыбаюсь в ответ. — Иду, — говорю я. И это, пожалуй, самый честный финал моей истории.