I

— Поль! Поль, душа моя, какими судьбами? Закревский медленно отвёл мутный взор от не менее мутной воды Екатерининского канала, куда безотрывно смотрел вот уже минут пять, и оглянулся на знакомый голос. Перед ним стоял высокий молодой мужчина, в плаще с тремя воротниками, с франтовитой тростью, с сахарной головой в одной руке и двумя винными бутылками — в другой. В нём Закревский без труда узнал своего давнего приятеля — Анатоля Штольцберга. — Э, брат, да ты совсем пьян! Это нехорошо… — продолжал Анатоль — Нехорошо стоять одному на морозе, когда можно продолжать кутёж. Да что ты молчишь всё? Экой какой стал бука, совсем тебя не узнать! Закревский молча повёл плечом: до разговоров ли ему теперь было! Голова кружилась от винных паров, которыми он тщился заглушить мрачные мысли, а тут ещё этот балабол навязался! — Да ты не болен ли? — не унимался Штольцберг— Пойдём со мной, я знаю, как тебя вылечить… — Куда? — Куда! Да в такое место, от которого ты, мой друг, закачаешься от радости… впрочем, ты и так качаешься, ну да не важно, пойдём, пойдём скорее! Здесь недалеко. Пока они шли — всё какими-то грязными проулками — Анатоль говорил без остановки. Закревский успел узнать, где он служит, где служил прежде, какое место хочет получить через год, где живёт и как себя чувствуют все его родственники до седьмого колена. О себе же Закревский почти ничего не рассказал — да и что ему было рассказывать? По окончани Прусской кампании он вышел в отставку и впал в меланхолию — вот и весь сказ. Право, даже стыдно рассказывать! Они зашли в небольшой двор, поднялись на последний этаж — или, вернее, под чердак деревянного домика, и оказались в комнате, освещённой одной только сальной свечкой. — Это, позвольте вам представить, Павел Иванович Закревский, мой близкий друг, — с порога возвестил Анатоль. — Он немножко не в себе, поэтому, барышни, я прошу вас постараться развеселить его. Закревский видел в полумраке нечёткие очертания фигур, слышал женские голоса и смех, чувствовал кисловатый запах несвежего воздуха. — Где мы? — прошептал он. — В приятном обществе, разве не видишь? — А кто они? — Они? Ну, кто как: есть танцорки, есть швеи, есть даже одна настоящая француженка… Весьма приятное общество! — Анатоль гостеприимно обвёл рукой комнату. — Да ты не стесняйся, мой друг, чувствуй себя как дома! Закревский поморщился: спутываться с таким «приятным обществом» ему не хотелось — не потому, что он был блюстителем чистых нравов, а потому, что глубокое уныние, казалось, сковывало не только его душу, но и члены. Анатоль же вальяжно расселся на кресле, — единственном в комнатке кресле с чистой и целой обивкой — закурил трубку, и едва заметным жестом потребовал: принесите, мол, бокал! Бокал тут же подали. Принесла его девица с неубранными волосами, в грязно-сером переднике и вязаном платке, спадающем с обнажённых плеч. Она села на пол в ногах у Анатоля, облокотилась на его колени, положила голову на руки и, видно, ждала, чтобы он обратил на неё внимание: потрепал ли по щеке, взял ли за руку, может, даже поцеловал — но тому не до неё было. Он болтал с другой девушкой, умостившейся на подлокотнике его кресел, а третья стояла за его спиной, склонившись и запустив руки ему в волосы. Закревский мрачно оглядывал эту картину. Взгляд скользил по силуэтам, едва освещаемых огарком, по скудной обстановке комнаты, не задерживаясь долго ни на чём. Разбитое зеркало — груда немытой посуда на столе — блаженствующий Штольцберг — потрёпанная ширма. Ничего примечательного. Бутылки, принесённые Штольцбергом — снова то же зеркало — девушка у ног Штольцберга Закревский вздрогнул, присмотрелся внимательней: рассыпавшиеся по плечам растрёпанные волосы, болезненный блеск глаз, в волнении сжатые руки — всё это он уже видел однажды! Даже тот же полосатый передник… Всё это он уже видел — в поле, возле Прейсиш-Эйлау, под копытами собственного коня; тогда он в пылу битвы, по неосторожности, сшиб с ног французскую кантиньерку. До сих пор перед его глазами носился её образ, до сих пор слышал он её короткий предсмертный стон, до сих пор она являлась ему во снах, и он просыпался в холодном поту. И вот — она перед ним! Она, сомнений быть не могло — он ясно это видел! Или он вконец помешался… — Поль! — окликнул его Штольцберг. — Что ты, душа моя, как в воду опущенный? — Это она… — проронил Закревский и выбежал вон из комнаты. Анатоль проводил его взглядом, пожал плечами и воскликнул: — Совсем малахольный! Ну да бог с ним, давайте веселиться!