II

— Ты что, совсем малахольный? — спрашивал Анатоль, зевая и на ходу запахивая пёстрый полосатый халат. — Посмотри на часы! А ты прибежал, поднял на ноги весь дом, переполошил слуг, меня разбудили… Мой друг, я тебя не узнаю! Закревский устало посмотрел на Анатоля: тот отпрянул под тяжёлым взглядом. И правда, в глазах Закревского читалось нездоровое исступление — словно он всю ночь провёл в тяжких раздумьях. Закревский вплотную подошёл к Анатолю, ледяными пальцами сжал его руку и прошептал: — Я убил её. — Помилуй господи, Поль! Кого? — Ту девушку! Помнишь? вчера… она сидела у твоих ног… и этот платок ещё на плечах, и волосы, и передник, и всё это так странно, так неправильно! — Мой милый, ты нездоров, — мягко сказал Штольцберг, с силой усаживая Закревского на диван. — Ты никак не мог её убить. — Я убил её, — твёрдо повторил Закревский. Анатоль вздохнул: видно, приятель его слишком уж хорошо принял за воротник, вот ему и чудится бог весть что! Он всё ещё не готов был поверить, что Закревский лишился рассудка. — Когда же ты успел? Я просидел у них до свету, и Пронька была так же точно жива, как и я. — Ты не понимаешь, — процедил Закревский. — Я убил её не вчера. Штольцберг попятился, отступил к двери, чтобы в случае чего позвать на помощь. — А когда же, Поль? Когда это случилось? — Прошлой зимой. — Закревский смотрел сквозь Анатоля, и голос его звучал глухо. — Мы шли в атаку, и какая-то маркитантка попала под ноги моего коня. Кругом снег, белый-белый, и она лежала на этом снегу… И я ничего, совсем ничего не мог с этим поделать! И кажется, у неё на руках ещё был ребёнок — точно не помню. Трубы гремят, гранаты лопаются, пули свистят — а я слышал только её крик. Мне кажется, я до сих пор его слышу — по ночам… — Поль, это ветер по ночам воет! Окстись, милый, мало ли кого на войне случится убить? Не обо всех же так скорбеть! Закревский растерянно посмотрел на Штольцберга. — Убить на войне солдата, мужчину — это одно. А она — девушка. Анатоль почесал затылок, сдвинув на лоб курительную шапочку. Да, видно, эта идея накрепко засела в голове Поля, раз он так настойчиво порет всякую чушь! А вдруг он и правда помешался? Тогда каких только дел он не наворотит! Чего доброго, и сам в беду попадёт, и Анатоля за собой втянет, ещё и Проньке достанется. — Ну, в церковь сходи, что ли, свечку за упокой её души поставь — и хватит на этом. — Да ты не понимаешь! Она лежала перед моими глазами мёртвая — а вчера я увидел её перед собой, вот как тебя сейчас вижу! — Что ж, она, по-твоему, воскресла? Закревский горько усмехнулся: — Я и в это готов поверить… — Чудес не бывает, мой друг! А ты просто перепутал. То была другая девушка… ну та, мёртвая — а эта другая, живая, просто похожая. Закревский встрепенулся, бледное лицо его окрасилось лёгким румянцем; он вскочил с дивана и принялся расхаживать взад-вперёд по комнате. Штольцберг напряжённо следил за ним. Закревский вдруг остановился и выпалил: — Ты думаешь? Нет, скажи честно, ты уверен в этом? — Совершенно уверен. Сам посуди: у них там темно, что ты разглядеть-то мог? Ну, невысокая, темноглазая… — В переднике и платке, — перебил Закревский. — Пусть так, — отмахнулся Штольцберг. — Ну, мало ли их таких по свету носит? Я тебе что в Петербурге, что во Франции, что в Пруссии таких девиц по дюжине найти смогу. Закревский молчал. Всё оказалось так просто — обычное наваждение. Все те картины, которые прежде рисовало его взбудораженное воображение, были лишь призраками, которые рассеял своими словами Штольцберга. Он обессиленно опустился на диван, закрыл лицо руками — и стоило ему на миг закрыть глаза, как снова он увидел лицо умирающей французской девушки. Или, быть может, это была вчерашняя девушка — как бишь её, Проня, что ли? Чёрт их разберёт! По телу пробежала мелкая дрожь, дыхание сделалось тяжёлым; Закревский едва слушающимися пальцами расстегнул высокий воротник жилета, открыл глаза — Анатоль участливо протягивал ему стакан воды. — Но если… — медленно, с запинкой проговорил Закревский. — Если всё это только фантом, то что мне делать? — Что делать! Да забудь о ней, живи, как жил… Женись, коли хочешь — так совсем времени на глупости не останется. А лучше, милый мой, отдохни как следует, полечись, съезди куда-нибудь в путешествие! И меньше читай Радклиф: мертвецы перестанут являться. Закревский не слушал его. Спутанное сознание вдруг прояснилось — словно с окна пыль стёрли. Он должен ехать! Должен спасти её! Должен дать ей новую жизнь, раз уж двойника её он убил! Это загладит его вину — сполна искупит его прегрешения! Он вскочил с дивана — так резко, что Штольцберг от неожиданности расплескал воду. — Мне нужен адрес! Я немедленно поеду туда! Анатоль поникнул: только-только его друг, казалось, исцелился от навязчивого морока — и вдруг опять блажь! И какая блажь — пожалуй, похуже предыдущего бреда! — Куда? Зачем? Что ты хочешь делать? — Тебе не понять, — отмахнулся Закревский. — Скажи мне адрес. — Опомнись, милый! На что она тебе сдалась? — Я увезу её оттуда… Я дам ей всё: деньги, дом, общество… она начнёт новую жизнь. — Э, брат, что за безрассудные затеи! Хочется приютить какое-нибудь жалкое существо — возьми собачонку с улицы, всё больше пользы будет. А ей-то это зачем? Она пала навсегда, думаешь, ей твоё благородство нужно? Думаешь, она тебе спасибо скажет? Нет, она тебя до ниточки оберёт — и прощай, ты останешься с пустыми карманами, она — с новыми платьями. — Не держи меня за дурака, — отрезал Закревский. — Я не о ней забочусь, а о себе. Если я убил одну женщину, так должен спасти другую. Это мой долг, и я не отступлюсь, покуда его не исполню. — Позаботься о себе лучше тем, что выкинь эту глупость из головы. Если б ты кому в карты проиграл — то это был бы долг чести, и я бы, как твой друг, без раздумий ссудил тебе любую сумму, а это… Это не долг, это — твоя глупая прихоть. — Дай мне адрес, — глухо сказал Закревский. — Иначе я пойду искать её сам, обойду все углы, все подвалы, все чердаки, и если я сойду с ума от поисков — то в этом будешь виноват ты! Дай адрес, я прошу тебя! — Ну хорошо, слушай: Сенная площадь, дом между Демидовым и Спасским переулком, третий этаж, дверь налево от лестницы… Запомнил? Закревский кивнул. Казалось, эти слова теперь выжжены металлом в его памяти — не забудет он их никогда. — Прощай, — тихо сказал он и вышел из комнаты.