глава 4

Лу шёл под дождём, и капли стекали за воротник, но он почти не чувствовал холода. Внутри всё горело. Горело от стыда, от злости на самого себя. Он сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Зачем он это сказал? «Я не хочу, чтобы ты мне продавал». Боже, как это звучало глупо. Мариус, блять , дилер. Тот, кого все боятся.Теперь Мариус точно будет над ним смеяться. Или хуже того — просто перестанет замечать. Он свернул в свой подъезд. Поднялся на свой этаж, вставил ключ в скрипучую дверь. В квартире было тихо и пусто. Отец, как всегда, на работе. Или в баре. Какая разница. Лу скинул мокрую куртку на пол и плюхнулся на диван, закрыв лицо руками. Перед глазами стояло лицо Мариуса — холодное, ничего не выражающее. Он ждал, что тот рассмеётся ему в лицо. Скажет что-нибудь колкое. Но Мариус просто стоял и молчал. И это было в тысячу раз хуже. Он достал из кармана тот самый пакетик, за который только что отдал последние деньги. Он сжал его в кулаке. Просто выбросить? Нет. Он не для этого всё это затеял. Он разорвал пакет и высыпал траву в унитаз. Смыл. Смотрел, как всё крутится и уходит в канализацию. В груди было пусто. И странно спокойно. Он повалился на кровать и уставился в потолок. Вспомнил, как Мариус встал между ним и Марком. Высокий, невозмутимый. Как стена. И как он, тогда почувствовал не злость, а... облегчение. Кто-то другой был сильным. Кто-то другой взял на себя удар. «Ты... другой», — прошептал он в тишину комнаты. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. Он повернулся на бок, сжавшись калачиком. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Он не хотел этого. Не хотел этих дурацких чувств. Не хотел зависеть от кого-то. Особенно от такого, как Мариус. Но было уже поздно. Слова уже сказаны. Лу закрыл глаза. Завтра придётся идти в школу. Видеть его. И делать вид, что ничего не произошло. Что он не тот идиот, который платит за товар, чтобы его тут же уничтожить. Он уснул с одной-единственной мыслью: а что, если Мариус его вообще не понял? *** Лу проснулся от скрипа входной двери. Отец. Пахло от него дешёвым пивом. Лу притворился спящим, затаив дыхание, слушая, как тот шаркает по коридору, роняет что-то на пол, бормочет себе под нос. Потом дверь в его комнату приоткрылась, и Лу сквозь ресницы увидел отца — он стоял на пороге несколько секунд, смотря в его сторону пустым взглядом, потом тихо закрыл дверь и ушел. Лу выдохнул. Сегодня он не хотел ни с кем говорить. Особенно с отцом. В школе он старался быть невидимкой. Прошмыгнул к своему шкафчику, уткнулся в него, делая вид, что копается внутри. Краем глаза он видел Мариуса в другом конце коридора. Тот о чём-то разговаривал с каким-то старшеклассником. На первом уроке Лу сидел, уставившись в учебник, но не видя букв. Он ждал. Ждал насмешки, косого взгляда, какого-нибудь намёка. Но ничего не происходило. Мариус вошёл позже всех, сел сзади и ни разу не посмотрел в его сторону. На большой перемене Лу не пошёл в столовую. Он выскользнул во двор и устроился на холодной скамейке за спортивной площадкой, курил, глядя на голые деревья. Опять шел противный дождь, Шаги. Кто-то остановился рядом. Лу не оборачивался, уже зная, кто это. Сердце ёкнуло где-то в горле. — Место занято? — спросил Мариус. Голос у него был обычный, безразличный. Лу лишь пожал плечом, выпуская дым. Мариус сел на скамейку, оставив между ними пространство. Он не смотрел на Лу, а смотрел куда-то вдаль, на мокрые крыши. Они молчали. Дождь бил по козырьку скамейки. — Я не..., — начал Лу и тут же замолчал, сглотнув. Голос подвёл. — Я знаю, — тихо сказал Мариус. Всего два слова. Но в них не было ни насмешки, ни злости. Лу рискнул посмотреть на него. Мариус смотрел прямо перед собой, его профиль был резким и спокойным. — Я просто..., — Лу снова попытался что-то сказать, но слова застревали в горле комом. — Ничего, — перебил его Мариус. Он повернул голову, и их взгляды встретились. — Бывает. В его глазах не было ни жалости, ни осуждения. Была просто усталость. Та же самая, что и у Лу. Лу кивнул, отводя глаза. Ему вдруг стало легче. Неловко, да. Непонятно — ещё как. Но легче. Мариус поднялся. — Не простудись тут, — бросил он через плечо и пошёл обратно к школе. Лу смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Он затушил сигарету и глубоко вдохнул влажный холодный воздух. Всё ещё было хуёво. Но уже не так одиноко. *** Лу поймал его после последнего урока, возле забитых рюкзаками шкафчиков. Мариус уже закидывал свой на плечо, готовый раствориться в послешкольной очереди. — Эй, — Лу шагнул ему наперерез, голос низкий, быстрый. — Есть разговор. Без лишних ушей. Мариус остановился, оценивающе его оглядел. Кивнул в сторону выхода. Они вышли во двор, к их скамейке, но сегодня она была мокрой и пустой. — Ну? — Мариус прислонился к стене, скрестив руки. Лу огляделся, убедился, что никто не слушает. — Слышал, старик из комиссионки на углу, свалил к родне в Луизиану. Бросил лавку. Там сейчас пусто. Но не совсем. Мариус насторожился, брови поползли вверх. — И? — И там остался кое-какой старый хлам. — Лу говорил быстро, слова вылетали словно пули. — Электроника, в основном. Старые проигрыватели, кассетники, ламповые приёмники. Всё это пылится. А у меня... есть знакомый. В Антверпене. Скупает такое за нормальные деньги. Реставрирует, перепродает хипстерам. Он сделал паузу, изучая лицо Мариуса. Тот не двигался, слушал. — Лавка закрыта, но задняя дверь... замок кривой. Я проверял. Мариус медленно выпрямился. — Предлагаешь её обчистить? — в его голосе не было ни осуждения, ни энтузиазма. — Предлагаю не тырить, а забрать то, что всё равно выбросили бы, — поправил его Лу. Его глаза горели. Не азартом, а чем-то другим. Расчётом. — Делим пополам. И никто не пострадает. — Когда? — наконец спросил Мариус. — Сегодня. Ночью. — Лу выдохнул, поняв, что тот согласен. — После полуночи. Я знаю, когда патруль проходит. Мариус кивнул, один раз, коротко. — Ладно. Будь здесь в одиннадцать. Не опаздывай. *** Ночь была холодной и влажной. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт длинные, расплывчатые тени. Лу ждал под тем же навесом, съежившись от холода, руки засунуты глубоко в карманы. В голове прокручивал план раз за разом, ища слабые места. Ровно в одиннадцать из темноты вышла высокая фигура. Мариус шёл беззвучно, в тёмной одежде, с чёрным рюкзаком за плечами. Его лицо в свете луны казалось высеченным — холодным и сосредоточенным. — Никого? — тихо спросил он, подходя. Лу лишь покачал головой, сглотнув комок нервного напряжения. Он кивнул в сторону узкой, тёмной улочки. — Пошли. Они двигались быстро и молча, прижимаясь к стенам.Лу вёл, Мариус шёл следом. Через несколько минут они оказались у задней двери комиссионки. Дверь была старая, деревянная, с простым, но массивным замком. Лу достал из кармана два длинных, тонких металлических инструмента — не отмычки, а просто куски заточенной проволоки, которые он нашёл на свалке. Его руки дрожали, но он заставил себя дышать ровнее. — Дай я, — тихо сказал Мариус, отстраняя его. Он взял инструменты, его движения были точными и уверенными. Он вставил проволоку в замочную скважину, прислушался. Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Мариус толкнул дверь — она бесшумно подалась внутрь. Они замерли на пороге, прислушиваясь. Внутри пахло пылью, старым деревом и затхлостью. Ни звука. — Чисто, — выдохнул Лу и первым шагнул внутрь. Мариус последовал за ним, закрыв дверь. Он достал из рюкзака два маленьких, но мощных фонарика, один протянул Лу. Два луча света разрезали темноту, выхватывая из мрака причудливые формы: много старой мебели, коробки,утонувшие в паутине, полки, уставленные техникой. — Вот, — Лу направил луч на угол, где на полках теснились старые проигрыватели и магнитолы 70-80-х. — Бери самое целое. Я пока постою,на всякий. Мариус кивнул и принялся за работу. Он не копался в хламе, а быстро отбирал аппараты, проверяя их на вес, на отсутствие явных сколов и трещин. Его движения были точными. Он снимал их с полок и аккуратно складывал в свой рюкзак и в большую сумку, которую принёс Лу. Лу стоял у двери, прислушиваясь к ночным звукам города. Его сердце колотилось где-то в горле. Каждый скрип тормозов, каждый отдалённый голос заставлял его вздрагивать. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Внезапно с улицы донёсся звук шагов. Тяжёлых, мерных. Полицейский патруль. — Мариус, — прошипел Лу, голос сорвался от паники. — Идут! Мариус замолк. Он выключил фонарь. В темноте было слышно только их учащённое дыхание. Шаги приближались. Замедлились прямо напротив двери. Послышался негромкий мужской голос, потом смех. Сердце Лу готово было выпрыгнуть из груди. Он почувствовал, как Мариус встал рядом с ним в полной темноте, почувствовал исходящее от него напряжение, готовность к действию. Шаги двинулись дальше. Стихли. Они стояли неподвижно ещё с минуту, пока адреналин не перестал оглушать сознание. — Блять, — выдохнул Лу, облокачиваясь на стену. Руки у него тряслись. — Всё, — так же тихо сказал Мариус. Он снова включил фонарь. Его лицо было по-прежнему спокойным, но в глазах стоял холодный огонь. — Хватит. Пора валить. Он закинул на плечо почти полный рюкзак. Лу подхватил сумку. Они выскользнули наружу. Мариус так же ловко, почти беззвучно, закрыл дверь на замок. Дождь почти прекратился. Они быстро зашагали по тёмным переулкам. *** От лица Мариуса Пивная была убогой, даже по меркам нашего района. Липкие столы, вонь перегара и дешёвого табака. Лу сидел напротив, разминая в пальцах пустую бутылку. Он был уже изрядно на взводе, третяя бутылка сделала своё дело. Я молча ждал, допивая свою первую. Знакомый сценарий. Сначала болтовня, потом откровения, потом похмелье и сожаление. — Знаешь, — Лу поднял на меня мутный взгляд, — а ведь она не сразу умерла. Я перестал крутить бутылку. — Кто? — Мать. — Он горько усмехнулся. — Её сбило на зебре. Прямо у меня на глазах. Я с друзьями в мячик гонял. Она с работы шла. Он замолчал, уставившись в стену, словно видя то самое место. — Она не сразу. Лежала на асфальте. Смотрела на меня. Я подбежал... она рукой... вот так. — Он неуверенно пошевелил пальцами в воздухе. — Как будто хотела что-то сказать. А я стоял, как дурак. Потом приехала скорая. Но было уже поздно. Он взял новую бутылку, отхлебнул большую глотку. Рука дрожала. — А отец... он после этого просто сломался. Как будто её забрали и его тоже. Стал тенью. И я... я остался один. С этим. С этим её взглядом. Он говорил тихо, монотонно. Это было не то, что нужно было знать. Не то, что он должен был говорить мне. Такие вещи носят в себе. Или несут тем, кому действительно можно доверять. А не тому, с кем грабил лавку. — Лу, — я попытался остановить его, голос прозвучал хриплее, чем хотелось. — Не надо. — Нет, надо! — он ткнул бутылкой в мое поечо , пиво расплескалось. — Ты думаешь, я такой колючий потому, что крутой? Нет,потому что боюсь. Боюсь, что ко мне кто-то приблизится. Потому что если приблизится... а потом его не станет... я с ума сойду. Понимаешь? Он смотрел на меня распахнутыми, мокрыми от выпивки и боли глазами. В них была голая, ничем не защищённая правда. Та, которую он прятал за всеми своими «пошёл нахуй» и угрюмым видом. Я молчал. Что я мог сказать? «Всё будет хорошо»? Это была бы ложь. «Я понимаю»? Я не понимал. Мои тараканы в голове были другими. — Ладно, — я отпил последний глоток пива. — Хватит. Пошли. Он кивнул, с трудом поднялся на ноги. Мы вышли на улицу. Ночной воздух был холодным и трезвым. Лу шёл, пошатываясь, и я шёл рядом, готовый его подхватить. Он нёс на себе груз, который мне теперь невольно передал. И я не знал, что с этим делать. Это было хуже, чем любая драка. Хуже, чем любая облава. Потому что против этого , у меня не было ни оружия, ни плана. Только тяжёлое, неудобное чувство где-то под рёбрами и понимание, что теперь всё по-другому. И назад пути нет. Дождь перестал, оставив после себя лишь хлёсткий, холодный ветер, который гулял по пустынным улицам. Мы шли молча. Лу, пошатываясь, шаркал ногами по мокрому асфальту, а я шёл рядом, чувствуя, как его откровение висит между нами тяжёлым, невидимым грузом. Он нёс свой ад в себе, а теперь поделился им со мной. И я не знал, куда это деть. — Она... она мне пирожки пекла, — внезапно пробормотал он, не глядя на меня. — С вишней. Проклятые косточки потом из зубов всю неделю выковыриваешь... Он замолчал, сглотнув комок в горле. Я молчал. Что можно было сказать? — А отец... — он горько хмыкнул. — Он после этого даже есть их не мог. Выбрасывал. Молча. Просто шёл к мусорному ведру и выкидывал. А я... я тогда его возненавидел. За то, что он выбросил её пирожки. Как будто это было самое главное. Мы свернули в его подъезд. Вонь дезинфекции и старого грибка ударила в нос, как всегда. Лу прислонился к стене у лифта, закрыв глаза. — Иногда мне кажется, что я до сих пор там. На той улице. Стою и смотрю, как она умирает. И ничего не могу сделать. Ни-че-го. — Его голос сорвался на шёпот, полный такой беспомощной злобы, что у меня сжались кулаки. Я посмотрел на него — на этого колючего, злого пацана, который сейчас казался таким же потерянным и маленьким, как и я в свои самые дерьмовые дни. Мы все тут были с трещинами. У кого-то они были заметнее, у кого-то — глубже, но никого не миновала эта хрень. — У меня отец, — сказал я тихо, и слова вышли сами, против моей воли. — Он не бил. Не пил. Он просто... исчез. Ещё до того, как ушёл окончательно. Просто сидел в кресле и смотрел в стену. Целыми днями. Как будто я не существую. Лу медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было жалости. Было понимание. То самое, которое рождается только в одном месте — в самом пекле. — Блять, — выдохнул он. — И что хуже? — Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, всё хуёво по-своему. Лифт с скрежетом приехал. Мы вошли. Двери закрылись, и мы поехали вверх в гробовой тишине, слушая, как мотор над нами надрывается от усилия. На его этаже Лу вышел, но задержался, уперевшись рукой в створку двери. — Спасибо, — прошипел он, не глядя на меня. — За что? — я искренне не понял. — За то, что не послал меня , когда я начал нести эту дичь. Лифт попытался закрыть двери, упёршись в его руку. — Ладно, — я кивнул. — Бывай. Он убрал руку, и двери захлопнулись, скрыв его сломанную фигуру.