Озарение.

Глубокие глаза смотрели внимательно и удивленно. Они очерчивали тонкий овал мягкого беловатого лица, будто отделенный умелой рукой с помощью мягкого угля. Щеки впалые, оттого и было в них какое-то изящество, высокая красота от «couture», и вместе с тем - легкая феминность, инопланетная и завуалированная. На пыльной коже, тусклой от недостатка питательных веществ, легкие пятна - нездоровые, нехорошие пятна, похожие на веснушки, но явно не являющиеся ими. «И откуда это?», - испуганно подумал Алан, заметив их. Стальные серые глаза тут же стали больше, приобрели ипохондрически-тревожный мрак, что заслонил и без того редкие живые блики; будто он увидел не легкие детски-небрежные крапинки, а огромные черные гематомы, взявшиеся из ниоткуда, - «Не помню я такого. Совсем не помню, нет» Он протянул свою руку к лицу, провел по нему ледяными пальцами, и ничего не изменилось. Еще одна попытка убрать мерзкие пятна, и снова безрезультатная. Неизвестно, сколько раз проводила эта дрянная вытянутая рука по нездоровому лицу. Во всяком случае, все закончилось, когда по спине забегали изводящие рефлекторные мурашки - будто мелкие насекомые в эпидуральном пространстве в секунду проползли по каждому сегменту спинного мозга. Причиной этого стал холод. Липкий, тягучий холод, возникший от ощущения влаги. На него словно опрокинули ведро ледяной воды, и все тело засвербило. Алан развернул ладони и заглянул в них -  они все были красными и блестели, как от мебельного лака. В это мгновение все прояснилось, он прозрел, как новорожденный котенок.  Он вскочил с места и хотел закричать во все воспаленное горло. Он хотел рыдать и биться головой до черепно-мозговых травм, до комы, до клинической смерти. Он стоял и смотрел. Он прожигал взглядом                                       лицо убийцы. Лицо, отраженное в луже темной крови. Покрытое брызгами от неё же. Лужа была настолько огромна, будто она состояла из всех пяти литров красной жидкой соединительной ткани, эталонно содержавшихся в человеческом «Господи, Господи! Прости меня, Боже ты мой!» И он ринулся прочь. Трус, подлец и мерзавец.  Алан не был в силах делать что-то, кроме как по-заячьи бежать. Десятки, сотни, тысячи серых помещений мелькали перед глазами, периодически задевали тело и наносили увечья своими жесткими бетонными стенами. Иногда стоял такой густой туман, что странник в здравом рассудке ни за что не пошел бы туда, так как такое облако вполне могло быть западней, временным пристанищем твари. Но ему было все равно. Он теперь сам не лучше твари. Он гораздо хуже неё - убил не из животной потребности, не из необходимости, не из бесконтрольных инстинктов, ведь у людей их нет.