Ректификация.

Симпатическая вегетативная нервная система сотрясала его целиком и полностью. Алан будто чувствовал, как его бронхи моментально расширились, чтобы впускать в легкие как можно больше сырого, жухлого, казалось, болотно-ядовитого воздуха; как диастола его сердца стала меньше и короче, из-за чего в грудь изнутри била тахикардия. В больном изодранном горле пересохло - слюна предательски перестала выделяться, хотя она сейчас так была необходима - смягчать боль на раздраженной слизистой. Казалось, Алан растворился в этом побеге от самого себя (впрочем, от себя не убежишь). В его голове вдруг наступила пустота, все голоса заглохли, все спутанные мысли разом испарились. Он лишь воспринимал, ощущал - видел мелькание серых пустынных помещений, слышал затуманенный грохот судорожных ударов своих длинных ног о бетонный лужистый пол. Вся высшая нервная деятельность вдруг остановилась, как сломанный механизм часов. Его организм, что появился на свет после миллионов лет эволюции, был устроен слишком хорошо. Он пытался спасти его, мобилизовал все силы - однако, конечно, спасать было не от чего. От внутренней твари деться некуда. Она достанет отовсюду, и никакие приспособления, адапатции, удачные мутации не помогут. И никого, решительно никого. Лишь бесконечные коридоры, неестественные и покинутые, пропитанные нездоровым одиночеством. Алан знал - теперь он точно один. В ближайших тысячах километров нет ни души. Стены, конденсат, лужи, случайные предметы, периодически - кусочки мха и рваные лишайнистые пятна плесени, чудом родившиеся здесь, в этом мертвом месте, которого не должно быть. Алан знал - он убил своего единственного спутника. Убил. Убил. Убил. Долгие голод и депривация сна наконец дали о себе знать - силы сопротивляться кончились. Перед очередным выходом из очередного помещения Алан заскочил за очередную стену, прислонился к ней и медленно-медленно опустился на пол, как бы сползая вниз. Обезумевший, обессиленный зверь сжался в ком. Его взгляд, тупой от страха перед самим собой, был направлен в пустоту и расфокусирован. Из груди его одним сокращением вылетел молящий шепот :  – Господи, господи, господи!  И сразу свело диафрагму - он зарделся кашлем. Руками он трогал свое лицо, покрывшееся щетиной и влагой от его крови. Затем, весь дрожа и чуть ли не вскакивая от напряжения, обвил свои острые, иссохшие от голода колени и уткнулся в них, горько заплакав. И в это мгновение Алан наконец рождался заново. –«Кто же я такой?», - спрашивал он себя в голове, чувствуя мягкость своих волос на предплечьях, - «Алан. Алан Колдвелл. Сколько мне лет? Приблизительно девятнадцать лет. Откуда я?», - и после этого вопроса поток его воскреснувшего сознания прервался. Умер, но не надолго. –«Зачем убил его?», - стало роковым. Заставило задуматься. Восстановить цепь событий. Но что же? Неужели в девятнадцать лет уже наступила деменция? А ведь это - приговор, и если так, ему осталось совсем немного. Очень хорошо. Он оглупеет совсем, забудет, как ходить, как дышать, и умрет из-за гончей, если не уйдет в ад раньше от остановки сердца. Может, станет жертвой какой-нибудь агрессивной группы, в немоте проведет часы пыток и бесплодных допросов, и наконец перейдет на новый уровень страданий. Память оборвалась. Воспоминания утекали из его рук, и Алан тщетно пытался их задержать. Он терял самое дорогое, что у него осталось. И осознание этого вылилось в очередную порцию слез. Что, в общем-то, неплохо - со слезами устаканивался сердечный ритм  и уходила дрожь. Но факт оставался фактом - страх вымыл из его головы обилие информации. Алан глупел. Молодел, но не телом. –«Он мучился. Он сам просил сделать это.»  Внезапно, как гром среди ясного неба, в его помутившемся рассудке вылетел из недр диалог : – Я не хочу доживать до этого момента, Алан, - густо басил мужской голос, - Я хочу умереть человеком. Не сущностью и не обузой. – Прошу, не говори такие ужасные вещи… Я вижу, - Алан в ответ не говорил, а нервно пищал, - вижу : лечение миндальной водой дает свои плоды. – Нет, тебе лишь кажется. Оно сжирает меня изнутри. Это невыносимо. В лучшем случае я останусь инвалидом, и ты это прекрасно понимаешь… Куда же тебе, такому молодому, таскать меня на своей спине? А главное - зачем? Тебе еще жить эту жизнь. – Что же я буду без тебя делать? Я же совсем… Ничего не понимаю. – Выкрутишься. Ты умный и славный малый. А я уже безнадежен. Либо превращусь в ***, либо сдохну, либо стану безмозглым.  Алан в ответ молчал. Он помнил, как что-то усердно делал - вероятно, чью-то конечность или грудную клетку перематывал бинтами. Так подозрительно хорошо запомнился ему этот эпизод, что даже тактильные ощущения остались в памяти после частичной ее утраты. – Выйдешь на Коалицию Выживших или Б.И.Г., там уж без разницы. Тебя, такого мозговитого, примут хоть куда - за тебя драться будут. Ты много знаешь, научный, все схватываешь на лету. А откормят и натренируют - еще и сильный. Ты молодец. Я тобой горжусь. «Я тобой горжусь» - на этом и оборвались знания о недавном прошлом. «Я тобой горжусь», болезненное, словно удары ножа в сердце, спиралевидно стало вертеться в рассудке. Кричать, искажаться, коверкаться и жестоко наказывать. О, это было гораздо хуже, чем удары ножа. Боль от этих трех слов, сказанных человеком, даже имя которого Алан теперь не помнил, раскатывалась по всему нутру.  Прошли, казалось, часы, и пряное бессильное «Я тобой горжусь» постепенно деградировало в шипящий телевизорный шум. Все это время Алан, не отпуская хрупкие костистые колени, покачивался вперед-назад, почти не моргая. Натуральный безумец.  И лиминальность, ощущение беспомощности сгущались над ним, давили на голову, отчего она разболелась.  Никто не знает, сколько он просидел тут, под студеной стеной одной из комнат Уровня 1. Наверное, никогда бы Алан и не поднялся с места, если б не галлюцинация, возникшая в его воспаленном рассудке.  Жуткий хрип… Тот самый агонический хрип, точно он. Этот хрип вдруг поразил Колдвелла, раздавшись эхом в соседних помещениях. Клокочащее бурление кипящей крови в дыхательных путях смешивалось с ним, переплетаясь в ужасном и мелодичном звучании, казалось, самого ада. Алан наконец взлетел вверх, еле удержась на ногах. Он даже не оглянулся в поисках источника звука - ему было очевидно, что эта истошная агония исходит из него самого, из глубин его сломанного сознания.  И он ничего не мог с этим сделать. Наверное, было бы лучше, если бы этот ужас вырывался из пасти сущности - он мог бы остановить это, уничтожив тварь. Детская беспомощность. Алан был похож на жалкого котенка, брошенного своей матерью во имя естественного отбора - истощенный, изможденный, с отчаянием в белом лице, он стоял криво, покачиваясь на сквозняке и с честью выдерживая все страдания. Но хрип стал выше, громче, и с этого мгновения Алан больше не мог терпеть. Он снова бросился носиться по жестко-бетонным опустошенным помещениям, так бездумно и страстно, совсем не думая об опасностях, что тот себя подвергал таким бегством. Бей, беги или замри - вероятно, последний вариант был бы самым разумным. Словно манна небесная, словно божественная награда, в стене, на которую он бежал, показалась дверь. Неистово напрягая мышцы, Алан как можно сильнее ускорился. Пара рывков, и он испуганно-агрессивно дергает металлическую старинную ручку, и дверь откидывается в сторону, обнажая внутренности того, что она за собой скрывала. Разумеется, ему было плевать, куда бежать, главное - бежать, бежать отсюда прочь, без оглядки. И никогда не возвращаться. Ни под какими предлогами. Никогда.