Часть 1

      

***

      Он не пугал. Маска — да. Двадцать ножей в арсенале — определенно. То, как он ими убивает, — несомненно.       Война — это ебучий ад. Место, где черти пляшут на крови и кишках, а чужие крики становятся симфонией. А он в этом хаосе — тишина. Быстрая, без лишних движений смерть, что просто делает свою работу. И самое странное: за его спиной — самое спокойное место в этой мясорубке. Когда он прикрывает твой тыл, можно выдохнуть, закурить и посмотреть на нёбо. Потому что если ты по другую сторону — твоя сделка с жизнью только что закончилась.       Он не строит из себя демона или крутого парня. Как делают это многие. Каждую неделю появляется кто-то крутой и вокруг него собирается слава, а через время забывается. Но ему плевать на славу. Он — как явление, которое просто есть. Как тень: не замечаешь, когда появляется и исчезает. Как тишина перед выстрелом. Порой кажеться, если снимет маску, там будет ничего. Пустота. Это ощущение усиливалось, когда он двигался: плавно, слишком идеально, словно хорошо смазанные шестерёнки, лишённые мышечной инерции. А потом взгляд цеплялся в его глаза. В его зрачках не было глубины, только плоская поволока, как у стрекозы. Но это впечатление сразу забывалось.       За четыре года я научился читать его по едва заметным кивкам, по тому, как он слегка наклоняет голову, слушая эфир. По тому, как он достаёт сигарету из пачки одним движением — обычным, человеческим, немного уставшим. Или когда прислоняется к стене и закрывает глаза. В такие моменты он — не Гоуст. Он Саймон Райли. Мужик, который сухо шутит в тылу. Который делился чаем, когда мы застряли в Мексике в ожидании эвакуации.       В этом и заключается парадокс. Даже сейчас. Он сидит, приподняв маску до переносицы и трёт щетину на подбородке, допивает жжённый три-в-одном и молча смотрит в одну точку. И думает о чём-то, что я не знаю. Возможно, так же, как и я, ненавидит пустыню. Вокруг один песок: в зубах, глазах, в жопе. Уже неделя прошла, а мы всё еще здесь, у чёрта на рогах. И самое ужасное для меня — его молчаливость.       Я не привык молчать двадцать четыре на семь, как это делает лейтенант. Гоуст открывает рот редко, но когда говорит — каждый раз мимоходом, бросает пару рубленых фраз, и они врезаются в мозг.       Единственный раз, когда я услышал от него хоть слово было утром: «Будет песчаная буря». Так и случилось.       Особых случаев для разговоров не возникало. Всё и так было понятно. Задание идёт, и его нужно выполнить. Всё по плану, который мы понимали без слов.       Я не знаю ничего о его прошлом, каким был он человеком. Но бывали моменты когда мы оказывались по уши в дерме, и Гоуст говорил — не сказать что без умолку, — но чаще чем обычно. Такое бывает у солдат, когда психика сдаёт назад. Я выучил это очень давно, когда мы только начали служить вместе. Это простой и лёгкий алгоритм, который можно быстро выучить. Как сложить два плюс два — и в сумме получается четыре.       Миссия идёт по одному месту — Гоуст разговаривает. Ситуация до нельзя абсурдна — жди сарказм. Задание провалено или закончилось плачевно — выкуривает по десять пачек за раз.       Хоть многим кажется что у него нет эмоций или чувств, в большинстве случаев он просто сдержан. Эмоциональный спектр у него достаточно обширный.

Откуда я это знаю?

      Я самого начало не надеялся на мир дружбу жвачку с таким как лейтенант.       Ну такой мужик, такой характер, такое воспитание, что поделать. Не всем жрать радугу и срать бабочками. Но с Райли это как вести раскопки. Не знаешь что найдёшь, но каждый раз это что-то ценное.       — Иглы. Вбивают, чтобы прошли через пальцы насквозь. Десять раз.       — Что?       — Но не это самое страшное. Страшно — когда они дают тебе время подумать об этом до того, как сделают.       Тут я протянул долгое а-а-а и замолчал, не смея его тревожить. Один из самых ценных артефактов, ответ на давно забытый вопрос «какую самую страшную пытку ты испытывал?». Маленькая откровенность делающая Гоуста и меня ближе, когда думаешь что вопрос остаётся проигнорированым, Саймон, через время отвечает.

***