Часть 2

      Гоуст же — штиль в море. Я так и не понял, как у него это выходит. Он не пытался напугать. Это выходило само собой. Он не орал, не высказывал своё недовольство, люди сами начинали вести себя тише, их движения становились медленными, будто боялись разрушить невидимую какую‑то незримую грань.       У меня же выходило наоборот.       Я выкованный из эмоций и шотландского виски. Во мне кипит лава. Радость в пиве, грусть в текиле, а злость в разбитых костяшках. Это честно. По‑человечески. Как многие другие. Как Прайс, как Кайл. И поэтому в нашем дуэте хороший — Гоуст, злой — я. Звучит странно, учитывая мою репутацию балагура, но это так. Мой смех — как дымовая завеса, а ярость — всегда наготове. Я не держу эмоции в себе, в отличие от лейтенанта. И иногда эта открытость куда опаснее. Я выхожу из себя, ломаю челюсти тем, кто рядом, раню словом тех, кого не должен. А он просто стоит. Молчит. И этим добивается большего.       Однажды я видел, как один лейтенант с техасским менталитетом из союзных войск попытался раскачать Гоуста. Видел в нём некую загадку, легенду и решил разгадать силой банального панибратства. Ударил в плечо, о чём‑то пошутил, ухмыльнулся. Гоуст же стоял, как стена. Не отвечал, не отстранялся, не огрызался. Просто стоял и смотрел поверх усатого техасца на полигон, где они все собрались на совместные тренировки. Американец продолжал, не затыкаясь, но, не найдя ответа, сдулся как шина.       В другой раз — в Масуле. Нас предали свои же. В этой мясорубке, где мы выносили лишь клочья собственных шкур. А навстречу к нам несли носилки. Много носилок. Во мне всё закипело. Я представил, как буду орать, метать всех вышестоящих за этот провал, за то, что допустили, не удосужившись проверить и перепроверить. Видя чистый мундир и сверкающие медальки на Шепарде, я набрал в лёгкие воздуха и открыл рот... — МакТавиш.       Одно слово. Сухое, спокойное, не знающее возражений. Ярость, как лава, превратилась в базальт и утонула камнем на дне. Она не исчезла. Она превратилась в холодный и бесполезный кусок шлака. Я закрыл рот и посмотрел на него. На карие глаза. Они казались полностью чёрными, без белков по краям. Разве тебя не должно это злить? Разве тебя не предавали? Джон слышал о Гоусте много, и из этого многого было то, что в прошлом его предал свой же командир. Это должно было оставить шрам на всю жизнь. Какого чёрта ты спокоен? Саймон уже развернулся, отвечая что‑то по личному каналу рации. Работа. Просто делал свою работу. Ходил как призрак и убивал с той же беспристрастностью. И я поймал себя на мысли: что где‑то там, под слоем ороговевшей кожи и маской, он тоже злится. Иначе нельзя. Иначе нельзя быть бесчувственным роботом и одновременно с этим шутить и курить по десять пачек в день.       Последние месяцы всё летит в тартарары. Одно проклятие за другим. Труп за трупом. Новобранцы, с которыми я успел едва познакомиться, чьи лица я запомнил, гибли как мухи. Пару‑тройку товарищей, с которыми я делил сухпаёк и был знаком четыре года, тоже погибли. От смеси злости, обиды, детской беспомощности меня выворачивало. Только одно слово «МакТавиш», один взгляд — и я как послушный пёс останавливался. Это бесило.       Только единожды я увидел блеск в глазах Гоуста. Дикий взгляд как у животного; два стеклянных зрачка с воспалившимся белком вокруг. Тогда я оторвался от остальной группы, отстал от них, а после и вовсе потерялся. Вокруг всё сотрясалось от града пуль, боеголовок, гранат, а небо озарилось красным. Я потерял связь с остальными, план был нарушен, и приходилось действовать по наитию. Повсюду бегали вооружённые до зубов муслимы, и как на зло у меня закончились патроны. В следующем моменте я попал в засаду. Пуля сбила каску и оглушила, следующая попала в броню, выбив воздух из лёгких. Я лежал, глотая ртом песок. Он схватил меня за разгрузку, рывком подняв на ноги. Я даже не успел осознать, что происходит. Откуда Гоуст взялся. В этот момент я увидел в его глазах ту самую бешеную звериную искру. Не помню, что тогда подумал. Всё происходило как в мутном сне.       Дни текли друг за другом как вода, то мучительно медленно, то быстро, что и моргнуть не успеешь. На рефлексию времени не было. В основном в голове было пусто как в бочке. С того момента прошло два месяца, а может, не больше полутора. Была усталость. Не в привычном другим понимании. Мозг — штука гибкая, подстраивается под команды. Если говорить себе, что ты устал, будешь уставать. А мне об усталости не приходилось думать. Это было эмоциональное истощение. Иногда я отвлекал себя от этого. Мог просто сыграть в карты на желание. Мог станцевать под бренчание гитары. Мог выпить стопку дешёвой текилы и раз десять отжаться под возгласы сослуживцев. Таких называют в армии паяцами. Клоуны от мозга до костей. А мне хотелось забыться. Вспомнить, что я ещё жив. Что жизнь — это лучшее, что могло быть сегодня. И очередной раз после хорошо проведённого вечера взгляд сам зацепился за силуэт Гоуста. Он сидел лицом к горизонту и курил. Мне не нужно было лезть Саймону в голову, чтобы понять его. Нужно было просто посмотреть на него и узнать по его жестам ту же вымоченную усталость от всего. Возможно, и сам Саймон видит его насквозь. Его лживую браваду и молчит. Мне с ним спокойно. Пусть он и знает всё обо мне. Я не против.       Я сажусь рядом, и он протягивает мне пачку сигарет. Мятые, сломанные, крошащиеся от любого движения. — Иногда мне кажется, что мы давно умерли и стали призраками, — с чего вдруг меня понесло на этот разговор, я не понял. Мысль долгое время вертелась и вдруг вышла на свободу. — Призраками не бывает так больно. Ни за кого.       Я кидаю взгляд направо и вижу брезенты, укрывавшие тела погибших товарищей.