8. Дневник Эмили

Дорогой дневник! Да, я так соскучилась, что решила последовать совету, который запомнила из какого-то бульварного романа, и завела дневник. Кажется, героиня романа рассказывала, что в юности извела уйму тетрадей, исписав их от корки до корки своими мечтами, надеждами, желаниями… и просто записывая туда все, чем не могла поделиться с подругами. Буду и я записывать сюда все то, чего не могу доверить почте, чтобы написать моей дорогой Грейс. Ну, и вообще, всякое, что придет в мою взбалмошную голову… Я все еще нахожусь под впечатлением от рассказов нашего дорогого мистера Адамса и милого Алекса. Да, думаю, я уже могу его так называть. Ах, дорогой дневник, он такой… Но нет, я собралась писать не об этом. Египет! Я просто заболела этой страной. Как же я мечтаю там побывать! Мне представляется совершенно сказочное, экзотическое место, где в мужчинах кипит горячая кровь, а женщины закутаны от чужих глаз по самую макушку (клянусь, я больше никогда не буду сетовать на нашу, через чур консервативную, моду). Я представляю бескрайнее море песка в пустыне, где ветер с тихим шелестом пересыпает барханы, порой обнажающие старые камни скал или древних построек. Неужели в этой ужасной, безжизненной, выжженной солнцем земле, могли когда-то тоже жить люди? Нет, это даже представить себе невозможно. А посреди этого песчаного моря медленно и с достоинством движется караван. Верблюды чем-то похожи на лам, которых я видела только в зоопарке Лондона, но у них на спине один или два горба, а у лам этого нет и в помине. Верблюды движутся размеренно и степенно, вышагивая по пустыне своими длинными ногами, словно измеряя ее шагами. На них разноцветные попоны, тюки и мешки, а на самом первом сидит погонщик с длинной палкой в руках — ею он управляет своим верблюдом наравне с вожжами. Кожа его черная, как эбеновое дерево, и он весь замотан в ткани, виднеется только его выдубленное солнцем и ветром, лицо. Он что-то кричит на непонятном мне языке, но верблюды понимают и слушаются только его… Что везет этот большой караван? В нем не меньше пятидесяти верблюдов, и на каждом тяжелый груз. Может быть, это драгоценности, или шелка и парча, или персидские ковры. А вот показался особенный верблюд. Он белого цвета, и на нем установлена странная конструкция — это балдахин, защищающий седока от солнца, ветра и песка. Прозрачные легкие ткани окутывают его, но внутри угадывается маленькая женская фигурка. Кто это? Жена какого-нибудь эмира? Новая ценная рабыня для падишаха? Говорят, у арабов женщина только и может, что принадлежать мужчине: сначала отцу, потом мужу. Какая ужасная участь! Мы, просвещенные европейские девушки, никогда бы не позволили мужчинам так поработить нас! Бескрайняя синь расстилается над караваном и над всей пустыней. Небо, словно раскинувшая крылья огромная лазурная птица, обнимающая крыльями этот пустынный край. И где-то, среди всей этой бескрайней и безводной пустыни, караван ожидает оазис. Он — как атолл посреди океана — островок зелени среди желтого песка. Приют для изможденного путешественника, измученного жаждой и жарой. Там есть пальмы и родники, и усталые путники припадают к ним губами как страстные и нежные любовники прижимаются к устам своих возлюбленных. Они пьют живую воду и славят всех известных им богов за то, что ниспослали им спасение… Караван медленно проходит мимо моего взора и теряется в зыбкой дали, как мираж, а я, замерев, провожаю его глазами… О, моя дорогая Грейс! Ну разве можно не хотеть действительно увидеть все это своим глазами? Как я хочу попутешествовать! Вот было бы здорово отправиться с тобой, мистером Адамсом и Алексом путешествовать караванными тропами! Хотя нет, обязательно нужно пригласить какого нибудь милого молодого человека, чтобы и ты не скучала. Возможно, у тебя уже есть кто-то на примете? Но об этом лучше спросить в письме, а не у дневника, не правда ли? Ведь он-то мне точно не ответит.