Три свечи на пироге

      Эйден ненавидел свои дни рождения. Не потому, что был неблагодарным — просто день, который должен был быть праздником, превращался в самую утомительную церемонию года. Огромный зал, сотни гостей, фальшивые улыбки, бесконечные рукопожатия и обязательная речь перед всеми: "благодарю за честь, я постараюсь оправдать доверие рода Балкомов".       В этом году мальчику исполнялось двенадцать. И всё обещало быть ещё хуже.       — Эйден, не вертись, — Кэтрин поправила воротник парадного пиджака сына, — Сегодня будет много важных злодеев. Генерал Гримхорн специально прилетел с восточной границы, чтобы тебя поздравить.       — Генерал Гримхорн? — Эйден невольно выпрямился.       Гримхорн был легендой. Командующий восточным флангом, лично участвовал в отражении трёх вторжений, ходили слухи, что он может одним взглядом заставить замолчать целый зал. И генерал прилетел поздравить его?       — Да, и не только он. Леди Воргрейв, барон фон Шварцфельд, герцог Коготь... — Кэтрин перечисляла имена, каждое из которых звучало как пощёчина, — Так что сегодня ты должен быть особенно безупречен.       — Да, матушка.       — И пожалуйста, улыбайся. Ты выглядишь так, будто идёшь на казнь.       — Да, матушка.       Эйден посмотрел в зеркало. Идеально приглаженные перья, безупречный костюм, никаких эмоций. Он напоминал себе фарфоровую куклу, которую выставляют на всеобщее обозрение. Сегодня его жизнь снова была не его.       В дверях появился отец. Чарльз вошёл в комнату бесшумно, как всегда. Его костюм был безупречен, перья идеально приглажены, лицо — непроницаемая маска. Он окинул сына быстрым, оценивающим взглядом.       — Хорошо, — произнёс Чарльз сухо, — Выглядишь достойно.       — Спасибо, отец.       Селезень кивнул и протянул Эйдену небольшую шкатулку — чёрное дерево, серебряный герб Дарков на крышке.       Эйден открыл. Внутри, на бархатной подушке, лежала брошь — фамильный герб, выполненный из тёмного серебра с крошечным рубином в центре. Такие носили все взрослые Дарки. Знак принадлежности к роду. Знак статуса.       — Теперь ты достаточно взрослый, чтобы носить его, — начал Чарльз. В его голосе не было тепла, только констатация факта, — Помни: ты носишь не украшение. Ты носишь имя. И всё, что за ним стоит.       — Да, отец.       Чарльз посмотрел на сына ещё секунду, потом развернулся и вышел. Так же бесшумно, как вошёл.       Кэтрин, стоявшая у зеркала, бросила быстрый взгляд на мужа, но ничего не сказала.       Браслет на запястье тихо завибрировал. Эйден бросил быстрый взгляд на мать — та отвернулась — и посмотрел на дисплей. Одно сообщение. От Блэйза.       "Срочно. Сюрприз. Через час. Не опаздывай, именинник"       "Не могу. Приём. Весь день занят"       "Твой приём — это скукотища в обществе с богатенькими скрягами. А у меня такое, что ты потом внукам расскажешь. Если они у тебя будут. Хотя ты для этого слишком правильный"       Эйден едва заметно усмехнулся и убрал браслет.       Час спустя Эйден стоял в бальном зале, и у него уже болели щёки от фальшивой улыбки.       Гости прибывали. Зал наполнялся шелестом дорогих тканей, звоном хрусталя и приторными комплиментами. Эйден здоровался, кланялся, жал руки.       — Ах, какой взрослый! — леди Воргрейв, старая графиня с бриллиантами на каждом пальце, обмахивалась веером, — Вылитый отец! Только глаза — материнские. Опасные глаза.       — Благодарю, леди Воргрейв, — ответил утёнок с поклоном, который отрепетировал сотни раз.       — Эйден, дорогой, — его перехватил барон фон Шварцфельд, толстенький селезень с вечно вспотевшим лбом и орденом на шее, — Поздравляю, поздравляю! Надеюсь, ты уже выбрал направление? Академия? Военное училище? Мой сын, например...       — Я ещё думаю, барон, — вежливо ответил Эйден, хотя тот уже рассказывал о своём сыне, который, судя по всему, был самым гениальным утёнком на Материке.       — Эйден! — раздался властный голос матери, и мальчик с облегчением выскользнул из внимания барона.       — Тебя хочет поздравить герцог Коготь, — Кэтрин говорила тихо, но в её голосе слышалось напряжение, — Будь вежлив. Он очень влиятельный злодей.       Герцог Коготь оказался высоким, тощим филином в старомодном камзоле, с тростью и взглядом, который, казалось, оценивал всё вокруг на предмет выгоды.       — Эйден Балком, — герцог протянул руку, и мальчик пожал её, чувствуя, как холодные пальцы сжимают его, — Рад видеть, что род Балкомов не угасает. Твой дед был великим злодеем. Великим, — Филин сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство, — А ты на кого больше похож? На отца или на мать?       — Надеюсь, на лучшие качества обоих, сэр, — ответил Эйден, и герцог усмехнулся.       — Хороший ответ. Дипломатичный. Это пригодится.       Филин отступил, и Эйден смог выдохнуть.       — А вот и наш именинник! — раздался громкий, раскатистый голос, от которого замерла половина зала.       Генерал Гримхорн был именно таким, как на портретах: крепкий селезень с пышными усами и с таким количеством орденов на груди, что они звенели при каждом шаге. Он шёл через зал, и гости расступались перед ним, как море перед носом корабля.       — Генерал, — Кэтрин склонила голову с уважением, которого Эйден редко видел в ней, — Вы очень любезны, что нашли время.       — Для Балкомов? — Гримхорн усмехнулся, — Всегда, Кэтрин. На вашем роде держится Материк Зла.       Генерал повернулся к Эйдену. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, как у военного, который оценивает новобранца.       — Ну, покажи себя, наследник. Говорят, ты неплохо фехтуешь?       — Стараюсь, генерал, — ответил Эйден, чувствуя, как под этим взглядом хочется выпрямиться ещё больше.       — Старайся лучше, — Гримхорн хлопнул мальчика по плечу, и от этого хлопка у того чуть не подкосились колени, — Нам нужны бойцы, а не танцоры. Твой дед в твоём возрасте уже участвовал в боевых вылазках.       — Я готов учиться, генерал.       — Готов он, — Гримхорн вновь усмехнулся, но в его глазах мелькнуло одобрение, — Ладно. Посмотрим на тебя через пару лет. Может, возьму в свою академию.       Селезень отошёл, и Эйден остался стоять посреди зала, оглушённый чужими голосами, чужими ожиданиями, чужими жизнями, которые на миг пересеклись с его — только чтобы оценить, взвесить, одобрить или осудить.       Утёнок поймал себя на мысли, что смотрит на дверь. На маленькую, неприметную дверь в дальнем углу, через которую слуги выносили пустые подносы. За ней был коридор. А за коридором — чёрный ход. А за чёрным ходом — лес. Свобода.       — Эйден, — обратился к ребёнку знакомый голос. Мальчик повернулся. Рядом с ним стоял Дерек. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, — С днём рождения. Держи.       Селезень протянул племяннику небольшой свёрток. Эйден развернул — внутри оказалась старая, потрёпанная книга. "Легенды и мифы Материка Зла: полное собрание". На форзаце стояла подпись: "Д. Балком. 16 лет".       — Это... — Эйден поднял взгляд на дядю.       — Моя, — Дерек усмехнулся, — Когда я был чуть постарше тебя, я зачитал её до дыр.       — Но ты... — Эйден запнулся. Дядя — холодный повелитель, идеальный аристократ, и вдруг — книги о легендах?       — Думаешь, я всегда был таким? — Дерек вновь усмехнулся, — Я тоже когда-то мечтал. Искал приключения, а эта книга была моей картой.       Эйден смотрел на селезня, не веря своим ушам.       — Спасибо, дядя, — искренне выдохнул он, прижимая книгу к груди.       — Не за что, — Дерек положил руку на плечо племянника, — Только помни: даже самые безумные легенды иногда оказываются правдой. А иногда — нет. Но искать всегда стоит. Придёт время — она пригодится, — селезень выпрямился и вернулся к разговору с каким-то влиятельным злодеем.       — Эйден! — снова мать, — Иди сюда, тебя хочет поздравить леди Воргрейв! У неё для тебя подарок!       Эйден вздохнул. Леди Воргрейв была ещё старше, чем казалась издалека, и в два раза болтливее. Она рассказывала о своих кошках, которых у неё было семнадцать, о своих внуках — их было девять, и каждый, по её словам, был гением — и о том, как в её времена злодеи были настоящими злодеями, а не эти "мальчики в модных пиджачках".       Подарком оказался свитер, связанный собственноручно, — ужасного зелёного цвета, который, как Эйден подозревал, леди Воргрейв пыталась вручить каждому имениннику последние лет двадцать.       Утёнок кивал, улыбался, соглашался. И вдруг почувствовал лёгкое касание на плече. Эйден обернулся — никого. Но пальцы нащупали в кармане пиджака маленькую записку. Он развернул её:       "Чёрный ход. Через две минуты. Не оборачивайся. — Б."       Сердце замерло. Эйден сунул записку обратно и сделал вид, что поправляет рукав. Дерек поймал его суетливый взгляд на секунду — и чуть заметно кивнул в сторону двери.       Эйден понял. Он вежливо извинился перед леди Воргрейв: "Простите, мне нужно... э-э-э... проверить, как там двойняшки" и двинулся к выходу. Не к парадной двери, а к той самой, маленькой, в дальнем углу. Никто не обратил внимания. Гости были заняты собой, едой, сплетнями. Генерал Гримхорн что-то рассказывал Дереку, герцог Коготь разговаривал с отцом, барон фон Шварцфельд снова кого-то поздравлял.       Мальчик почти дошёл до двери, когда его остановила Кэтрин.       — Эйден, и куда же ты собрался?       — Я сейчас, матушка, — Эйден улыбнулся самой вежливой и честной улыбкой, — Мне нужно буквально на минуту. Дядя Дерек просил меня... присмотреть за двойняшками. Так, проверить...       Кэтрин с сомнением посмотрела на сына, но в этот момент Дерек, услышав своё имя, повернулся к ним и кивнул.       — Да, Эйден, иди. Я потом сам подойду.       Кэтрин уже бросила недоверчивый взгляд на брата, но отступила. Эйден скользнул к двери, открыл её и исчез в коридоре, едва дыша.       — Ты слишком долго, — раздалось из темноты.       Блэйз стоял у стены, в обычной одежде — никаких плащей и масок. Только глаза блестели в полумраке.       — Меня перехватили, — прошептал Эйден, — Общался с Леди Воргрейв про её кошек.       — Семнадцать штук, я помню, — Блэйз поморщился, — Бежим.       Утята не бежали. Они пошли быстро, но тихо — по коридору, мимо кухни, через чёрный ход. Повара даже не подняли головы. Прохладный воздух ударил в лицо, и Эйден сделал глубокий вдох — первый настоящий за последние часы.       — Теперь бежим, — приказал Блэйз.       — Ты псих, — выдохнул Эйден, когда мальчики остановились у опушки, — Если нас хватятся...       — Не хватятся. Пошли. Сюрприз не ждёт.       — Куда?       — Помнишь ту старую обсерваторию на холме? Западный склон, заброшенная лет двадцать назад?       — Которая, по легендам, проклята?       — Она самая. Говорят, там до сих пор работают какие-то механизмы. Я хочу посмотреть.       — Ты хочешь посмотреть на заброшенную обсерваторию, которая, возможно, проклята, в мой день рождения?       — Именно, — Блэйз улыбнулся, — Идёшь?       Эйден вздохнул. У него не было выбора. И, честно говоря, ему не хотелось его иметь.       — Идём.       Обсерватория оказалась именно такой, как описывал Блэйз: огромное полуразрушенное здание из тёмного камня, с куполом, который когда-то поворачивался, а теперь застыл под странным углом, будто указывая на что-то в небе. Вокруг росли кривые, скрюченные деревья, и даже днём здесь было сумрачно.       — Жутковато, — признал Эйден.       — Оттого и интересно, — Блэйз уже протискивался в щель между ржавыми воротами.       Внутри пахло пылью, старым металлом и чем-то сладковатым, как перезревшие фрукты. Свет пробивался сквозь трещины в куполе, падая на пол полосами, в которых танцевали пылинки. В центре зала стоял огромный телескоп — или то, что от него осталось.       — Смотри, — Блэйз подошёл к пульту управления — ряду кнопок и рычагов, покрытых паутиной, — Думаешь, работает?       — Думаю, если нажать что-то не то, мы превратимся в пыль.       — Единственный способ узнать — проверить.       Блэйз нажал на самую яркую красную кнопку. Ничего не произошло.       — Разочарование, — вздохнул он и нажал на зелёную.       Сначала ничего. А потом телескоп издал низкий, протяжный гул, будто просыпаясь после долгой спячки. Механизмы заскрежетали, застонали, и купол над утятами медленно, со скрипом, начал поворачиваться.       — Ого, — выдохнул Эйден.       — Я же говорил! — Блэйз уже нажимал следующую кнопку.       Из телескопа вырвался луч света — тонкий, серебристый, он ударил в купол, отразился от сохранившихся зеркал, выхватывая из темноты то обломки стульев, то старые карты звёздного неба. На секунду луч замер на дальней стене, и мальчики увидели изображение — не звёзды, не планеты, а огромную карту Материка Зла. С пометками, значками, стрелками. Места, где когда-то были битвы. Места, где спрятаны артефакты.       — Это... карта сокровищ, — прошептал Блэйз.       — Или карта того, что лучше не трогать, — поправил Эйден.       — Ты зануда.       — А ты безумец.       Утята стояли и смотрели, как луч медленно перемещается по карте, открывая всё новые детали. Эйден вдруг поймал себя на мысли, что он забыл про все свои дела как наследника древнейшего рода. Здесь была только пыль, старый телескоп и друг, который смотрел на карту с таким восторгом, будто они нашли настоящее сокровище.       — Смотри, — Блэйз ткнул пальцем в одну из точек, — Это же рядом с нашим лесом. Может, там что-то зарыто?       — Или там сидит что-то зубастое и кровожадное, — вздохнул Эйден, но улыбнулся.       Луч тем временем начал тускнеть, механизмы застонали в последний раз и затихли. Купол замер. Карта исчезла.       — Эх, — разочарованно хмыкнул Блэйз, — Надо было запомнить.       — Я запомнил, — неожиданно для себя ответил Эйден.       — Что? Серьёзно?       — Ну... примерно. Точку у реки и ещё одну у старого дуба.       — Ты гений, Пёрышко! — Блэйз хлопнул друга по плечу, и Эйден поморщился.       — Пёрышко? Это ещё что?       — А ты посмотри на себя, — Блэйз кивнул на пиджак утёнка.       Эйден опустил взгляд. Весь его идеальный костюм был покрыт слоем пыли, на рукаве красовалась паутина, а перья на голове растрепались так, что торчали в разные стороны. Он выглядел как выпавший из гнезда птенец.       — Я похож на...       — На пёрышко! — закончил Блэйз.       — Я не...       — Пёрышко-пёрышко! Не отнекивайся, — Блэйз усмехнулся, и Эйден не выдержал — рассмеялся.       — Если ты кому-нибудь расскажешь...       — Ни за что, — Блэйз остановился и вдруг стал серьёзным, — Это только для нас, Пёрышко. Ладно, пойдём. У меня есть ещё кое-что.       Мальчики выбрались из обсерватории и спустились к реке у дома Блэйза.       — Мы пропустили весь приём, — выдохнул Эйден, садясь на траву.       — А ты расстроен?       — Ни капли.       Блэйз кивнул и достал из рюкзака небольшой свёрток. Развернул — внутри оказался пирог. Подгоревший, неровный, с размазанной глазурью, в которую были воткнуты три свечи.       — У меня не было двенадцати, — виновато улыбнулся Блэйз, — Только три. Но я подумал: три желания — это лучше, чем двенадцать. Потому что двенадцать всё равно не сбудутся, а три — должны.       Эйден посмотрел на пирог, на друга, на реку, на лес, который стал ему вторым домом.       — Ты сам его испёк?       — Мама помогала. Ну, то есть она стояла рядом и говорила, что я делаю неправильно. А потом мы тушили духовку.       Эйден засмеялся. Смех вырвался сам собой — громкий, свободный, настоящий.       — По традиции моей семьи, — серьёзно продолжил Блэйз, поднося пирог ближе, — в день рождения нужно загадать три желания. И все они сбываются. Проверено.       — Твоя семья — это ты и мама, — усмехнулся Эйден.       — И мы пока ещё ни разу не ошибались. Загадывай, Пёрышко.       Эйден закрыл глаза.       Первое желание. Чтобы этот день никогда не заканчивался. Чтобы можно было сидеть на траве, смотреть на закат и знать, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И всегда.       Второе желание. Чтобы когда-нибудь, через много лет, он смог оглянуться и сказать: "это было начало. Самого лучшего, что со мной случилось".       Третье желение. Эйден не сразу смог найти на него слово. Но потом он понял. Чтобы Блэйз всегда был рядом. Чтобы они смеялись, спорили, лазали по заброшенным зданиям, падали в грязь, находили приключения. Всегда.       Эйден открыл глаза и задул свечи.       — Ну? Что загадал? — спросил Блэйз.       — Если расскажу, не сбудется.       — Это ты в приметы веришь?       — Я в тебя верю. Этого достаточно.       Блэйз на секунду замер, потом улыбнулся — не насмешливо, а по-настоящему тепло.       Пирог оказался ужасным. Он рассыпался, пригорел снизу и был приторным до тошноты. Эйден съел свой кусок до последней крошки, потому что никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.       — Эй, — начал Блэйз, когда утята сидели у реки, болтая ногами над водой, — А ты знаешь, почему три свечи? Это не потому, что у меня больше не было.       — А почему?       — В моей семье говорят: первая свеча — для прошлого, чтобы помнить. Вторая — для будущего, чтобы надеяться. А третья — для настоящего, чтобы ценить. И если все три горят вместе — значит, у тебя есть всё.       Эйден долго молчал, глядя на догорающие огарки свечей, которые Блэйз поставил между ними на камень.       — А твоя мама придумала эту традицию?       — Нет, — Блэйз покачал головой, — Это старая семейная история. Ещё с тех времён, когда мои предки жили на геройских землях. Каждый год, в день рождения, три свечи. И три желания.       — А они сбываются?       — Мои — сбылись, — Блэйз посмотрел на друга, и в его глазах отражался огонь, — Я же тебя встретил.       Эйден не нашёлся, что ответить. Он просто сидел и смотрел на реку, чувствуя, как внутри что-то теплеет.

***

      Лес встретил Эйдена тишиной.       Старые сосны шумели где-то высоко-высоко, и этот шум был похож на дыхание. Балком шёл по знакомой тропе, и каждый шаг отзывался в памяти эхом. Он не был здесь много лет.       Сначала — слишком больно. Потом — некогда. Потом стало страшно: а вдруг ничего не осталось? Вдруг лес забрал всё, стёр, переписал под себя, как стирают надпись на песке?       Но дом стоял. Крыльцо покосилось, краска облупилась, окна затянуло паутиной. Но дверь — та самая, в которую он стучал каждый день, пока не перестал получать ответ, — всё ещё держалась на петлях. Эйден толкнул её, и она со скрипом открылась, впуская его в полумрак.       Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то сладковатым — может быть, старыми травами, которые Беатрис когда-то сушила под потолком. Всё было на своих местах: стол, за которым они ели суп, два стула, полка с книгами, которые Блэйз так и не дочитал.       Эйден медленно прошёлся по комнате, касаясь пальцами поверхностей. Вот здесь, у печки, Блэйз обжёг клюв о свечку. Здесь, на этом стуле, сидела его мама и рассказывала истории о героях. А здесь, на пороге, они прощались в последний раз.       Эйден вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Ту самую, где друг ждал его каждый день. Где они сидели вечерами, глядя на реку. Где Блэйз впервые снял амулет и доверил ему свою главную тайну.       Эйден достал из кармана небольшой свёрток. Внутри лежал кусок пирога. Конечно, не тот, не подгоревший и разваливающийся на части. Этот был куплен в лучшей кондитерской Материка, с идеальной глазурью и свежими ягодами. Но селезень знал: он будет невкусным. Потому что самый вкусный пирог в его жизни испёк мальчишка, который не умел готовить, но очень старался.       Балком поставил пирог на ступеньку рядом с собой и достал три свечи. Он воткнул их в глазурь, одну за другой, и зажёг спичку.       Огонёк дрожал на ветру, но не гас. Эйден смотрел на три маленьких пламени и видел совсем другой вечер — реку, мечты, мальчишку с карими глазами, который верил в него.       — С днём рождения, Пёрышко, — произнёс селезень вслух. Голос прозвучал глухо, будто из другого времени.       Зеленоглазый загадал три желания. Те же, что и тогда. Свечи горели ровно, не собираясь гаснуть. Эйден смотрел на них, и в горле вставал тугой ком.       — И всё же, Блэйз, — тихо начал он, — одно желание не сбылось.       Ветер качнул пламя, и тени заплясали на лице.       — Третье, — Эйден усмехнулся уголком клюва, — Ты всегда говорил, что три желания — это лучше, чем двенадцать. Потому что двенадцать всё равно не сбудутся, а три — должны. Помнишь?       Злодей помолчал, глядя на огоньки.       — Я счастлив. Правда. Я нашёл то, что искал. И я благодарен тебе за это. Каждый день. Но... — Эйден помолчал, собираясь с силами, — Мне жаль, что так получилось. Что я не смог... что ты... остался там.       Селезень усмехнулся, и в этой усмешке была горечь.       — Глупый. Мы оба были глупыми. Ты — что поверил, будто я мог тебя предать. Я — что позволил гневу одержать надо мной победу.       Третья свеча погасла последней. Не от ветра — просто догорела до конца. Тонкая струйка дыма потянулась к небу и растворилась в сумерках.       Эйден посидел ещё немного, глядя на догоревшие свечи. Он улыбнулся, вставая.       — Спасибо, Блэйз. За всё. Будь счастлив.       Селезень повернулся и пошёл прочь. Лес шумел за спиной, и в этом шуме ему слышался смех — далёкий, мальчишеский, беззаботный. Тот, которого уже никогда не будет.