Глава 2

Я обернулась на звук открывающейся двери. Скрип тяжелого железного ключа в замке, лязг механизмов и дверь, подавшись внутрь. На пороге, очерченная тусклым светом факелов из коридора, стояла Иза. Пожилая женщина с иссиня-черными волосами, тщательно убранными под белоснежный чепец и собранными в тугой хвост. Ее острые, изящные уши безошибочно выдавали эльфийскую кровь, но добрые морщинки у уголков синих глаз были такими же теплыми и живыми, как у самых добрых людей, что я помнила по смутным воспоминаниям детства. Простое черное платье и белый, уже не первый день отстирываемый фартук — униформа служанки. Она заменила мне и мать, и отца. Она была тем, кто тайком приносил мне лишний кусок хлеба, когда стражники забывали покормить, кто шепотом рассказывал сказки на ночь, заглушая ужасные звуки с арены, кто плакал вместе со мной, когда умирал очередной дракон на арене. Она всегда была добра не только ко мне, но и ко всем остальным несчастным. В этом аду, где каждый был сам за себя, ее любовь была чудом, за которое я цеплялась. — Ксэрэль, скоро твой выход, — ее голос прозвучал тихо и был полон выстраданной печали. Эти слова ударили меня, как физический удар. Вся моя наигранная храбрость, все клятвы быть сильной рассыпались в прах. Я не сдержалась и подбежала, уткнувшись лицом в ее плечо, в грубую ткань платья, которая всегда пахла травами и мылом. Цепь на запястье звякнула о каменный пол. — Я не хочу на бой, Иза. Не хочу туда выходить, — выдохнула я дрожащим, срывающимся голосом. — Я не хочу умирать. Я видела, что они там делают... Я видела Сарлеса... Она не оттолкнула меня. Ее руки, тонкие, но удивительно сильные, обняли меня за плечи, а пальцы привычно, почти матерински, принялись гладить мои спутанные волосы. — Знаю, дорогая моя. Знаю... — ее голос был полон грусти. — Но пути назад нет. — Я не могу убивать! — прошептала я и в этом шепоте был слышен ужас ребенка, столкнувшегося с недетской жестокостью. В этот самый момент из глубин коридора донесся приглушенный грохот и грубые, отрывистые возгласы стражников. Что-то звериное, инстинктивное рвануло меня к двери. Цепи болезненно впились в лодыжки и запястья натянувшись как струны, но я превозмогая боль, смогла высунуть голову в темный проем коридора. То, что я увидела, заставило мое сердце сжаться и почти остановиться. Четверо стражников, отбрасывая на стены гигантские, уродливые тени, волокли по каменным плитам бесформенную массу. Это было тело Сарлеса. После боя, истекая кровью, его тело приняло человеческий облик для того чтобы хоть как-то сохранить остатки сил. Но потом я увидела самое главное. Его грудь. Она едва заметно и прерывисто вздымалась. Воздух с хрипом входил в легкие и выходил обратно. Он был жив. Непроизвольно, против моей воли, из груди вырвался чуть слышный, сдавленный вздох облегчения. Они не потащили его к обрыву, к морю. Его уносили в лазарет, чтобы выходить — значит, у Силерима еще были на него планы. — Видишь? — устало и без всякой радости, произнесла Иза, мягко, но настойчиво отводя меня от двери обратно в камеру. Ее прикосновение было теплым, но безнадежным. — Его отвели в лазарет. Значит, он выживет. Пусть и для новых мучений. Она посмотрела на меня, и в ее синих глазах я увидела не просто печаль, а целую вселенную страданий, которую она несла в себе все эти годы. — И ты выживешь, дитя мое, но тебе придется сражаться ради одного-единственного глотка воздуха на завтра. Здесь нет и не может быть места доброте или жалости. Ты сама это прекрасно знаешь. Здесь ценят только грубую силу, яростную ненависть и волю к жизни, выкованную в огне страданий. — Она говорила тихо, но каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. — Если падешь — тебя забудут в тот же миг. Следующая партия драконов даже не узнает твоего имени. Если победишь — получишь еще один день жизни. Всего один день. И в нем — еще один шанс. На что? Мы никогда не знаем. Но это все, что у нас есть. Она замолчала и в клетке выстроилась тишина. Потом она повернулась и вышла, не оглядываясь. Тяжелая железная дверь с грохотом захлопнулась за ней, и щелчок замка прозвучал как приговор. Я осталась одна, прислушиваясь к тому, как звук ее шагов медленно затихал в глубине коридора, унося с собой последнюю крупицу утешения. *** Сознание возвращалось к Сарлесу медленно, пробиваясь сквозь плотную пелену боли. Первым пришло обоняние. Воздух лазарета был густым и тяжелым, пахнущим хвоей, горькими травами и чем-то приторно-сладким, напоминающим забродивший мед. Этот запах был ему знаком лучше, чем собственное отражение. Потом пришла боль — тупая, разлитая по всему телу, но сконцентрированная в одном месте, в виске, где пульсировал огненный шар. Каждый удар сердца отдавался в черепе молотом, выбивающим из памяти обрывки недавнего кошмара. Он лежал на жесткой койке, покрытой соломой и грубым льняным покрывалом. Глаза, с трудом фокусировались на низком каменном потолке, с которого свисали связки засушенных растений. Лазарет. Снова. Шаги, легкие, почти бесшумные, заставили его повернуть голову, и волна тошноты накатила с новой силой. К нему подходила Иза. Ее лицо, испещренное морщинами мудрости и печали, было спокойным. В ее глазах не было ни жалости, ни осуждения — лишь усталое понимание. Она была здесь и целительницей, и матерью, и единственным посланником из мира, где еще оставалась доброта. Помощница-эльф, присланная магистром, молча копошилась в углу, но истинной заботой веяло только от Изы. — Не двигайся, — ее голос был тихим, но в нем слышалась стальная воля. Ее тонкие, но сильные пальцы осторожно приподняли его голову. Он почувствовал прохладу целебной пасты, которую она накладывала на место у самого виска — туда, где камень арены встретился с его черепом по милости Укераса. Прикосновение было мягким, но боль все равно вырвала у него сдавленный стон. Боль была ничто по сравнению с горечью поражения. Он не просто проиграл бой. Он проиграл Укерасу. Тому, кого когда-то, в дни юношеской глупости, считал братом по несчастью. Тому, кто клятвенно обещал, что, получив власть, освободит их всех. Укерас получил все — позолоченную клетку, благосклонность толпы, доверие Силерима. И что? Он стал самой надежной цепью на их шеях. Предатель. Прислужник. И сейчас он где-то там, наверху, празднует победу, а Сарлес лежит здесь, разбитый, и его планы рухнули в прах. Он закрыл глаза, снова увидев тот миг перед боем. Голос магистра, объявивший его имя и имя противника. Холодная волна сомнения, пробежавшая по спине: «Смогу ли я? Он — непобедимый». Он, Сарлес, не знавший поражений все эти месяцы, вдруг почувствовал себя тем самым испуганным юнцом, которого впервые бросили на арену. Но слабость здесь — смертный приговор. Он вдохнул поглубже, превратив страх в ярость. Ярость на Укераса, на Силерима, на всю эту систему. Он вышел на песок с высоко поднятой головой, сжимая в душе это пламя ненависти. А потом он вспомнил ее. Когда он проходил мимо ее камеры. Ксэрэль. Прильнувшую к решетке своей клетки. В ее глазах не было страха за себя — только ужас за него. И в тот миг ярость отступила, сменившись чем-то острым и хрупким. Обещанием. Обещанием, что он должен выжить. Ради нее. Этот взгляд согревал его даже сейчас, сквозь боль и унижение. Но он же жёг его изнутри стыдом. Он подвел ее. Он показал ей, что Укерас все так же силен, а их надежды — призрачны. «Я проиграл эту битву, — пронеслось в его разуме, ясно и холодно. — Но не войну». Иза, закончив перевязку, положила руку ему на лоб, проверяя жар. Ее прикосновение было спокойным и твердым. — Жив, — произнесла она просто, и в этом слове был целый мир. — Значит, будет еще один бой. Только на этот раз, — она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде читалось предупреждение. — Умей не только бить, но и терпеть. Иногда отступление — это не поражение — это подготовка к прыжку. Сарлес молча кивнул, ощущая, как боль расходится по всему телу тяжелыми кругами. Он отпустил сознание на волю, и его последней мыслью перед сном стал не шум арены и не ликующий рык Укераса. Ею стало тихое воспоминание о нежном лице Ксэрэль, о ее взгляде, полном не страха, а непоколебимой веры в него.