Глава 3

Я стояла одна в глухой каменной камере, прислушиваясь к собственному сердцу, что отстукивало секунды до неизбежного. Камень стен, шероховатый и холодный, будто впитывал в себя все звуки, оставляя лишь гулкую, давящую тишину. В голове снова пронеслись образы, яркие и болезненные, как свежий шрам: окровавленный песок, поверженное тело Сарлеса, зловещая, торжествующая ухмылка Укераса. «Смогу ли я? Или моё тело тоже просто сбросят в море, как ненужный хлам, и волны унесут его в никуда?» — этот вопрос жужжал в висках назойливой, неутомимой мухой, не давая ни на секунду забыть о ждущем меня жребии. Где-то там, за этими толстыми, пропитанными страхом стенами, он сейчас борется за жизнь, за каждый вздох. А Иза, добрая, вечная Иза, которая умела лечить не только раны, но и души. Успела ли она подбежать к нему? Смогла ли своими натруженными, но невероятно нежными руками перевязать его раны, остановить кровь, что сочилась из тех страшных ран, оставленных когтями Укераса? Мысль о том, что он не один, что есть хоть кто-то, кто пытается бороться с этой жестокой системой, согревала меня изнутри крошечным, но упрямым огоньком надежды. Но тут же накатывал ледяной вал страха. Страха не увидеть его больше. Страха не вернуться в эту каменную клетку, которая почему-то уже успела стать подобием дома. Дверь с тяжёлым, скрипящим звуком открылась, и на пороге возник эльф в серебристых, отполированных до блеска доспехах. Его лицо было бесстрастной маской, а глаза смотрели сквозь меня. — Ксэрэль, скоро твой выход, — произнёс он глухим, безразличным голосом, в котором не было ни капли эмоций. Глоток воздуха стал прерывистым, застряв где-то в горле колючим комом. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. "Соберись. Ты должна собраться. Не показывай им свой страх. Они не должны видеть, как дрожат твои руки, как предательски подкашиваются ноги." Я выпрямила спину, ощущая, как напряглись каждые мускул, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и упёрлась взглядом в тёмный проём двери, готовясь встретить свою судьбу — какой бы ужасной и беспощадной она ни оказалась. Он приблизился. Ключ с лязгом повернулся в замке тяжёлых цепей. И в тот миг, когда холодное, врезавшееся в плоть железо наконец отпало от моих запястий и лодыжек, я почувствовала не просто облегчение. По жилам ударила давно забытая, дикая, первобытная сила. Она волной, горячей и стремительной, хлынула из самой глубины моего существа, заставляя сердце выскакивать из груди, а душу — рваться ввысь, к небу, о котором я почти перестала вспоминать, к облакам, что виделись лишь смутным сном. Моя магия, придавленная, скованная долгими месяцами плена, проснулась. Я ощутила её как щекочущее, живительное течение под чешуёй, обещание мощи, которую я почти забыла. Но камера, эта проклятая камера, тут же ответила своим, давящим, антимагическим полем — древнее заклятие, выжимающее из тебя волю и силу, не дающее сконцентрироваться, напоминающее, кто здесь хозяин. Они знали, что многие из нас владеют иллюзиями, и заранее позаботились о клетке не только для тела, но и для духа. Одни мои сородичи более слабые духом, но сильные в обмане, могли создать иллюзию ослепительно яркого дня, сводя с ума противника, лишая его ориентации. Другие, более коварные, умели проникать в самые тёмные уголки разума, заставляя жертву видеть кошмары наяву, сражаться с призраками. А я...я умела творить ночь. Настоящую, глубокую, непроглядную, всепоглощающую тьму, которая пожирала любой свет и любой звук, оставляя лишь тебя и твой страх в абсолютной пустоте. Сарлес был другим. У него была сила не в обмане чувств, а в повелении самой природе — он говорил с деревьями и травами, и они оживали по его воле. А Укерас...тот, предатель, мог искажать саму суть вещей, саму реальность, заставляя стальной меч принимать вид извивающейся ядовитой змеи, а твердую, неприступную стену — казаться сквозным проходом. Он играл с фундаментальными истинами мира, и это делало его по-настоящему опасным. Цепи с глухим, окончательным лязгом рухнули на каменный пол и эхо этого звука разнеслось по камере. Эльф грубо, без предупреждения, толкнул меня в спину, и мы вышли в низкий, тускло освещённый факелами коридор. Воздух здесь пах сыростью, дымом и страхом. Сердце бешено колотилось, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Мы медленно шли вперёд, и с каждым шагом гул за стенами становился всё громче, всё навязчивее. Мы остановились перед массивными, тёмными, почти чёрными от древности воротами, за которыми ревела, бушевала толпа, жаждущая хлеба и зрелищ. — Ксэрэль и Керис на арену! — прогремел голос магистра. Толпа взорвалась восторженным, животным рёвом. Тысячи голосов слились в один оглушительный гул. У меня закружилась голова, мир поплыл перед глазами, ладони стали влажными и липкими, а во рту пересохло, словно я наглоталась песка. — Принимай облик, — безжалостно бросил стражник. Я закрыла глаза, стараясь отгородиться от этого безумия, и отпустила контроль над своим телом, над той частью себя, что так тщательно скрывала. Знакомая, глухая, выворачивающая наизнанку боль прошла по костям, заставляя их с хрустом удлиняться и менять форму, подстраиваясь под новый, могущественный облик. Позвоночник выгнулся неестественной дугой, кожа онемела и задеревенела, и сквозь неё, будто сквозь поры, проступила чёрная, отливающая синевой чешуя — сначала мягкая и бархатистая, как кожица молодого плода, но на глазах твердеющая в несокрушимую, стальную броню. Череп изменил форму, челюсть с силой выдвинулась вперёд, обнажая длинные, острые, как кинжалы, клыки. Мир стремительно уменьшался, сужаясь до размеров арены, а эльф-охранник, ещё секунду назад казавшийся мне тюремщиком, теперь был всего лишь букашкой у моих ног, жалким и ничтожным. Ворота с оглушительным, скрежещущим звуком отъехали и на меня, как ударная волна, обрушился оглушительный гул трибун. Сотни, тысячи взоров людей и эльфов, полных не скрываемой жажды зрелищ, устремились на меня, прокалывая насквозь. — Ксэрэль, ты победишь! — донесся откуда-то сверху одинокий крик, тотчас потонувший в общем гуле. Напротив, из-за других, таких же массивных ворот, на арену, медленно и величественно, вышел мой противник. Дракон цвета тёмно-розового, переливающегося на солнце. Лучи солнца, падая на его полупрозрачные, тонкие, как пергамент, перепончатые крылья, заставляли их светиться нежным, призрачным, розовым светом. Мы замерли в центре песчаного круга, измеряя друг друга взглядами. И в его глазах, больших и выразительных, я прочла не слепую ненависть, не яростную злобу, а ту же самую, до боли знакомую смесь — холодную, отточенную решимость и бездонную, всепоглощающую печаль. Я не хотела его смерти. И знала, читая это в каждом его мускуле, в каждом вздохе — он тоже. Мы были двумя жертвами, которых столкнули лбами на потерю толпе. Сделав первый, неуверенный шаг на раскалённый, колющийся песок арены, я глубоко вздохнула и приготовилась к бою.