Глава 5

Я лежала, уткнувшись лицом в холодный, шершавый камень стены, уже в человеческом обличье. Каждый мускул ныло оголёнными нервами, но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. Всё сжималось в ледяной, болезненный комок под грудной клеткой, мешая дышать. Перед глазами, стоит только закрыть веки, тут же вставало то мгновение — нечеткое, как в лихорадочном бреду, но с кристальной ясностью отдельных деталей. Тот ужасный, влажный хруст, отдававшийся в костях. Давящая тяжесть его тела на моих когтях. Теплая, почти горячая кровь, брызнувшая на морду, залившая глаз. И его глаза... Его розовые, широко раскрытые глаза, полные не просто укора, а глубочайшего изумления перед несправедливостью бытия. Запах железа, смешанный с пылью и чем-то сладковатым, въелся в ноздри, въелся в саму память, и кажется, уже не выветрится никогда. Всё произошло так быстро. Слишком быстро. Промелькнуло парой вздохов, парой ударов сердца. Словно кто-то щёлкнул пальцами, стерев одну реальность и вставив на ее место другую, чудовищную. И в этой новой реальности я была убийцей. Дверь скрипнула, и стражник, не глядя на меня, поставил на пол миску. Уже не ту вонючую, протухшую требуху, а свежую, сочную баранину, с ещё парящим, розоватым жирком. Запах жареного мяса, обычно вызывавший слюну, ударил в нос и скрутил желудок спазмом. Меня затошнило. В носу снова стоял тот самый, металлический душок. Это пахло кровью. Его кровью. Во рту возник тот самый вкус. Кусок вставал поперёк горла, и я, зажимая ладонью рот, отшатнулась от миски, прижимаясь спиной к стене, как будто от врага. С арены, сквозь толстые стены, доносился приглушённый, но непрерывный гул — люди и эльфы пировали, празднуя. Празднуя удачно проведенный день, завершившийся смертью, празднуя мою победу. Эти два слова отдавались в висках тупой болью. Их ликующие, пьяные крики, доносящиеся обрывками, были похожи на удары хлыста по открытой, незажившей ране. Я зажмурилась, прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить их, но они проникали даже сквозь камень, даже сквозь кости. Они звучали у меня внутри. — Я не хотела, — прошептала я в темноту, сжимаясь в комок. — Не хотела... Дверь открылась с едва слышным скрипом, и в камеру бесшумно вошла Иза. Она не сказала ни слова, не спросила, как я. Она просто присела на корточки рядом на солому и осторожно, будто боясь спугнуть, положила свою прохладную, исхудавшую руку мне на плечо. Её молчаливое участие, ее готовность просто быть рядом, были громче и красноречивее любых слов. И в нём не было ни капли осуждения, только тихая, разделённая печаль, знакомая ей, наверное, слишком хорошо. Мне не нужны были слова. Мне была нужна только тишина. Но её молчаливое присутствие оказалось тем якорем, который не давал мне полностью разбиться о камни отчаяния. По щекам, горячим от стыда, беззвучно потекли слёзы. Я не всхлипывала, не рыдала — они просто лились. Здесь, в этой каменной коробке, запертая на семь замков, я могла позволить себе быть кем угодно — слабой, сломленной, испуганной, жалкой. Но только не при них. Не при равнодушных стражах, не при всевидящем магистре. И даже при Изе, при Сарлесе, я всегда старалась держаться, показывать хоть крупицу силы, но сейчас эта крупица растаяла. Перед Укерасом, магистром и стражей я надевала маску — холодную, безжизненную, непробиваемую сталь. А здесь, в темноте, под рукой Изы, я была просто девочкой, которая только что убила другого дракона. Иза мягко наклонилась и обняла меня, прижавшись виском к моей спине. Так мы и просидели, не двигаясь, пока измученное сознание не отключилось, утянув в чёрный, без сновидений сон, где не было ни арены, ни крови. Я проснулась глубокой ночью. В камере царила густая, почти осязаемая тишина. На низком столике у двери стояла новая тарелка — с жареной рыбой, золотистой и ароматной, с салатом из мелкой рыбёшки с травами и кружкой прохладного ягодного компота. Живот предательски заурчал, настойчиво напоминая, что силы на исходе после боя и последующего истощения. Я поднялась и присела у стола. Еда оказалась на удивление вкусной — рыба таяла во рту, а салат был свежим, сочным и хрустел на зубах. Я ела, почти не ощущая вкуса, машинально, просто чтобы залить пустоту внутри, чтобы дать телу то, в чем оно отчаянно нуждалось, несмотря на протесты души. Едва я проглотила последний кусок и сделала шаг обратно к своей подстилке, как дверь скрипнула — тот самый, знакомый, леденящий душу звук. В проёме, заливаемый тусклым, пляшущим светом факелов из коридора, стоял он. Сам магистр Силерим. Его высокая, худая фигура заполнила собой весь проем, отбрасывая длинную, уродливую тень, которая легла на меня, словно саван. Я мгновенно вскочила, отбросив всю усталость, боль и остатки сна. Мышцы сами собой напряглись, спина выпрямилась. Лицо застыло в привычной, отточенной маске — ледяной и абсолютно бесстрастной, без единой трещинки. Внутри всё сжалось в комок, но снаружи — только гранит. — Дорогая моя, не стоит подниматься ради меня, — прозвучал из-под серого, грубого капюшона его низкий, хриплый голос, коверканный грубым, гортанным акцентом. Он медленным, театральным жестом сбросил капюшон. Его пронзительный, холодный взгляд из черных как уголь цвета глаз, упёрся в меня, его черные до плеч волосы делали его лицо ещё бледней, а на тонких бледных губах играла всё та же, знакомая ухмылка. Но сегодня в ней не было привычной хитрой, скрытой насмешки. Сегодня в ней читалось нечто иное — горделивое, пьянящее, почти животное удовольствие. Удовлетворение дрессировщика, чья самая строптивая ученица наконец-то выполнила свой смертельный трюк.