Глава 6

― Для чего вы почтили меня своим визитом? ― спросила я ледяным голосом, будто выточенным из векового льда. Каждое слово давалось с усилием, но я стояла неподвижно, вжимаясь спиной в шершавый холод камня, чувствуя каждый выступ под тонкой тканью платья. Силерим медленно провел в воздухе рукой и его пальцы, тонкие и костлявые, сложились в насмешливом, почти театральном жесте. Казалось, он наслаждался этой сценой, каждым мгновением моего унижения. ― Поздравить тебя с первой победой, дитя мое, ― произнес он. ― Мои труды не пропали даром. Ты показала себя достойной. Хотя... ― он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд, ― твое сопротивление принесло свои плоды. Я чувствовала, как его взгляд скользит по мне, изучая каждую деталь ― бледное лицо, сжатые кулаки, напряженные плечи. Он видел мою слабость, мою уязвимость и казалось, наслаждался этим. Уголок моего рта дёрнулся в подобии улыбки, пустой и безжизненной. Внутри все сжималось от ненависти, но я не позволила этому проявиться. ― Благодарю, магистр Силерим, ― ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. ― Но мне эта победа ни к чему. Она не принесла мне ничего, кроме крови на руках. ― О? ― он сделал ленивый шаг вперед, и тень от него накрыла меня целиком. ― А ведь могла бы жить, как Укерас. Золотые покои, яства на серебре, шёлковые одежды... Всё это могло быть твоим, дорогая. Разве ты не об этом мечтала? Не о свободе от этих стен, не о комфорте? ― Нет, мне не нужно этого, ― выдохнула я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. ― Это не свобода, а другая клетка. Пусть мечта останется у Укераса, вашего любимого дракона. ― слова вышли сквозь стиснутые зубы, обжигая горло. ― Вы отняли у меня свободу. И детство. Родителей. Вы думаете, золото сможет это компенсировать? Он внезапно оказался рядом, стремительный и бесшумный, как тень. Его пальцы впились в мой подбородок, заставляя запрокинуть голову. Боль, острая и унизительная, пронзила челюсть, но я не дрогнула, не отвела взгляда. ― Толпа жаждет зрелищ, дитя. Крови. Мне нужны были бойцы. Меры приходится принимать... решительные, ― его голос прозвучал почти шепотом, но каждое слово обжигало, как раскаленный металл. Он ещё ближе приблизил лицо, и его дыхание попадало мне в нос. Оно пахло старой пылью и чем-то сладковато-приторным. А его рука скользнула по моему плечу, пальцы обвили ключицу с мерзкой, собственнической нежностью. Другая скользнула вниз по моей спине, прижимая к себе так, что я почувствовала все изгибы его худого тела. Пальцы впились в талию, властно удерживая на месте. ― И потому вы убили моих родителей? ― голос сорвался на шёпот, полный ненависти и боли, которую я так долго скрывала. ― Они были невинны. Они ничего не сделали. ― Они оказались на моём пути, ― его пальцы скользнули с талии на плечо, ласковым, ядовитым жестом. ― Помешали забрать тебя. Пришлось... устранить. Жаль, конечно. Ни в чём не были виноваты. Но таковы правила игры, дитя. В груди всё сжалось в тугой, болезненный узел. Я чувствовала, как слезы подступают к глазам, но не позволила им прорваться. ― Вам никого не жалко. Вы цените только тех, кто приносит выгоду, ― прошептала я, и в голосе прозвучала вся накопившаяся за годы боль. ― Вы используете всех, как пешек в своей игре. Его пальцы внезапно оказались на локоте и сдавили такой силой, что хрустнули кости. Острая, тошнотворная боль пронзила всю руку, и я едва сдержала стон. Он швырнул меня на грубую подстилку, и я ударилась спиной о стену, чувствуя, как по спине разливается жар. ― Как ты смеешь?! ― его голос потерял всю свою слащавую ядовитость, в нём зазвенела сталь. ― Я растил тебя! Выдернул из той ямы, где сырость и крысы грызут остатки протухшей пищи! Я сделал из тебя бойца! И это ― твоя благодарность?! Я поднялась на локте, игнорируя боль, и плюнула ему в лицо. Слюна смешалась с кровью на моей губе и оставила грязный след на его щеке. В его глазах вспыхнула настоящая ярость, дикая и необузданная. Я видела, как его пальцы сжались в кулак, как дрогнула скула... но он лишь сдержался. Цепи на моих запястьях тупо блеснули в тусклом свете ― и он знал, и я знала, что я бессильна. Силерим медленно, с театральным спокойствием вытер щеку рукавом. Его взгляд снова стал холодным и расчетливым. ― Отдохни, дитя, ― его голос вновь стал гладким и опасным, как лезвие ножа. ― У тебя впереди ещё много боёв. И чем раньше ты поймешь, что твое место здесь, тем легче тебе будет. Дверь захлопнулась, и я осталась одна, прижимая к груди больную руку. Под рукавом темнел уже проступающий синяк ― тёмно-багровый, зловещий. Я дотронулась до него кончиками пальцев, и боль отозвалась глухим эхом во всём теле. Сжавшись в комок, я закрыла глаза, пытаясь уйти в забытье. Но за веками меня ждал только один образ ― его улыбка, полная горького торжества. *** Иза шла по коридору, возвращаясь от Сарлеса, когда из камеры Ксэрэль вышел магистр. Его высокая фигура скользнула в полумрак коридора среди огенных факелов. Женщина замерла и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Визит Силерима в камеры заключенных никогда не сулил ничего хорошего. Обычно такие визиты заканчивались телесными или душевными ранами. Она подождала, пока его шаги окончательно не затихли вдали, и бесшумно вошла внутрь. Ксэрэль лежала на своей подстилке, отвернувшись лицом к стене. Но даже в полумраке Иза сразу заметила неестественный угол ее левого плеча и темный, уже проступающий синяк вокруг локтя, четко повторяющий форму пальцев. В груди у Изы все сжалось, став тяжелым и холодным. Она знала, что сейчас увидит боль, но вид отпечатков чужой жестокости на коже ребенка всегда вызывал у нее один и тот же горький, беспомощный гнев. — О боги, — вырвалось у неё шёпотом, и голос задрожал, наполняясь болью и гневом. Она подошла и опустилась на колени рядом, её руки сами потянулись к повреждённой руке, но остановились в сантиметре, боясь причинить ещё больше боли. — Что он с тобой сделал, дитя моё? Ксэрэль медленно перевернулась. Её лицо было мокрым от слёз, которые она даже не пыталась вытереть. В глазах стояла пустота, куда более страшная, чем любая ярость. — Ничего, Иза, — её голос сорвался, звуча хрипло и безжизненно. — Всё как всегда. Просто… очередной урок послушания. Иза поняла, что расспрашивать бесполезно. Ксэрэль замкнулась в себе, как всегда, когда боль была слишком сильной. Она смотрела на эту девочку — такую сильную и такую беззащитную одновременно — и старая, незаживающая рана в её душе снова заныла. Она снова увидела тот день, много лет назад, когда впервые переступила порог лазарета. Воздух, густой от запахов крови, хвои и боли. И его. Дракона, прикованного к каменной плите. Не яростного зверя, каким его описывали, а измученное, гордое существо с красными глазами в которых читалась невыносимая усталость от бесконечной борьбы. Он не зарычал, не попытался укусить, когда она приблизилась. Она лечила его раны, а он, бывало, тихим, глубоким голосом, больше похожим на отдаленный гром, рассказывал ей о далеких горах, где рос лес из серебряных деревьев, и о ветре, который по-особенному пел на высоких перевалах. В этих рассказах не было ненависти к людям или эльфам — лишь тоска по утраченному дому и тихая, стоическая печаль. Любовь пришла тихо, украдкой, в полумраке лазарета, пахнущего хвоей и кровью. А потом — тихая, трепетная надежда. Она носила её под сердцем, свою маленькую тайну, свою дочку, о которой всегда мечтала. Но Силерим всё узнал. Он не кричал. Он посмотрел на неё ледяным взглядом и одним точным, жестоким ударом в живот отнял всё. Она помнила холод каменного пола под щекой, физическую боль, разрывающую внутренности, и страшную, всепоглощающую пустоту после. Он лишил её не просто ребенка — он отнял будущее. И когда несколько лет спустя привели маленькую Ксэрэль — испуганную, с двумя неумело заплетёнными чёрными косичками и глазами, полными слёз, что-то в душе Изы дрогнуло и ожило. Она не могла заменить ту, нерождённую дочь. Но её сердце, огромное и милосердное, отдало Ксэрэль всю ту нерастраченную любовь, что копилась годами. Она любила всех несчастных обитателей этого ада, но Ксэрэль была для ней светом. — Я сейчас, — тихо сказала Иза, поднимаясь. Она вышла из камеры и почти побежала по коридору, её ступни шлёпали по каменным плитам, сердце бешено колотилось. В лазарете она не тратя слов, собрала всё необходимое — мазь из корня арнии, снимающую отёк и боль, бинты, отвар для успокоения нервов. Её руки дрожали, когда она возвращалась обратно. Ксэрэль не двигалась. Иза снова опустилась рядом и принялась за работу. Её пальцы, несмотря на дрожь внутри, были удивительно нежны и точны. Она накладывала прохладную мазь на страшный синяк, её прикосновения были лёгкими, как пух. — Дитя моё, — заговорила она тихо, почти шёпотом, не глядя на Ксэрэль, будто обращаясь к самой себе. — Ты должна быть осторожней. Он…он сильнее. Сильнее не только физически. Его сила в том, что ему нечего терять. А у тебя… — её голос дрогнул, — у тебя есть ради чего жить. И есть те, кто любит тебя. Ксэрэль медленно кивнула, и по её бледным щекам снова покатились беззвучные слёзы. — Спасибо, Иза, — прошептала она, и в этих двух словах была вся её боль, страх и благодарность. Иза закончила перевязку, её работа была сделана. Она мягко улыбнулась, и в её усталых глазах светилась безграничная нежность. Наклонившись, она коснулась слегка губами лба Ксэрэль. — Отдыхай, — сказала она, поднимаясь. — Я принесу тебе поесть позже. Она вышла, и тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за ней. Спина Изы была прямой, но внутри всё кричало от боли, бессилия и старой, как мир, материнской ярости.