Часть 3

Кипяток лупил по плечам, смывая не только болотную грязь, но и остатки здравого смысла. Эвтида стояла под душем вечность, с остервенением натирая кожу мочалкой, пока та не стала красной, как у вареного лобстера. Хотелось содрать с себя этот день вместе с верхним слоем эпидермиса. Вылезать в реальность не было никакого желания. Там, за хлипкой шторкой, поджидал мир, где тормоза отказывают по щучьему велению, а мертвые тетушки раздают советы с того света. Но желудок, предатель, скрутило голодным спазмом так, что в глазах потемнело. Последний раз еда падала в него еще во Флориде, и это был грустный сэндвич с заправки. — Соберись, Джонс, — буркнула журналистка своему отражению в запотевшем зеркале. — Ты пережила дедлайны, ураганы и троих бывших. Рыжий гробовщик — это просто еще один пункт в списке «дерьмо случается». На мраморной столешнице, аккуратной стопкой, лежала обещанная «сестринская» одежда. Эва двумя пальцами, словно дохлую крысу, подцепила верхнюю вещь. Платье. Мать его, нежно-лимонное платье в стиле идеальных домохозяек пятидесятых. Пышная юбка, скромный вырез, натуральный хлопок. — Серьезно? — фыркнула она. — У твоей сестры, Баррет, вкус, как у сбежавшей с лоботомии жены пастора. Вариантов было немного: либо это лимонное недоразумение, либо обратно в свои пропотевшие, стоящие колом джинсы. Выбор очевиден, хоть и унизителен. Платье село, как влитое. Пугающе идеально. Ткань облепила талию, подчеркнула грудь, мгновенно превращая акулу пера в невинную куколку. Не хватало только белого передничка и пирога в руках. Джонс чувствовала себя ряженой обезьянкой в чужом цирке. Спуск на первый этаж прошел в режиме «ниндзя в тылу врага». «Вечный Сон» затаился. Дверь прозекторской была закрыта, свет погашен, но в густом, прохладном воздухе висел тяжелый запах сандала — незримое напоминание о том, кто здесь главный. После могильного холода кондиционеров выход на улицу ощущался прыжком в духовку. Французский квартал уже проснулся и гудел. Туристы, музыка, запахи специй и гнили — всё смешалось в один удушающий коктейль. Эва поправила лямку дурацкого платья и двинулась вперед, мечтая о двойном эспрессо. Желательно внутривенно. Но у Нового Орлеана имелись на неё другие планы. — Святые угодники! — женский вопль перекрыл уличный шум. — Неужто это наша крошка Эвтида?! Путь преградила женщина необъятных размеров в тюрбане цвета "вырвиглаз". Она стояла перед входом в крошечное кафе «У Матушки Оди», уперев руки в бока, и сияла так, будто увидела второе пришествие. — Джуди, глянь-ка! Вылитая Патриция в молодости! Те же глазищи, та же гордыня! Не успела Джонс и рта раскрыть, её тут же взяли в оборот. Крупная ладонь, цепкая, как капкан, ухватила за локоть. — А ну заходи! Кожа да кости! Тебя что, во Флориде вообще не кормили? Сопротивление было бесполезно. Не вежливость, а терроризм с элементами гостеприимства. Журналистку буквально втащили внутрь. Десяток пар глаз уставились на гостью. Пролетевшая мимо жужжащая муха врезалась в стекло. Эва напряглась, готовая к худшему, но тут... Люди заулыбались. Синхронно. Широко. До жути радушно. — Добро пожаловать домой, дорогая! — прошамкал старичок с соседнего столика, приподнимая шляпу. Через минуту перед Эвтидой уже стояла чашка дымящегося кофе, черного, как душа местного шерифа, и тарелка с горячими бенье, щедро посыпанными сахарной пудрой. — Ешь, детка, — Матушка Оди нависла над столиком грозовой тучей. — Тебе силы нужны. Дом на болотах — штука капризная. Энергию сосет почище вампира. — Спасибо, — Джонс вгрызлась в пончик, понимая, что за еду готова простить этому городу многое. — Я здесь ненадолго. Продам особняк, починю машину и свалю. — Починишь? — переспросил кто-то из угла. — А, это Титус тебя вчера притащил? Слышали, слышали. Бедняжка. Тормоза — дело такое... Гнилое. — Как и всё в этом месте, — пробормотала журналистка с набитым ртом. — Хорошо хоть жива осталась. Спасибо удаче. — Уж скажи спасибо мистеру Баррету! — воскликнула дама за соседним столиком, молитвенно сложив руки. — Святой человек! Если бы он не присматривал за дорогами... Эва поперхнулась кофе. — Баррет? Святой? Мы точно говорим об одном и том же человеке? Рыжий, наглый, смотрит на людей, как на биоматериал? Кафе снова затихло. Но теперь это была не удивленная тишина, а осуждающая. Словно Джонс только что плюнула на распятие. — Сет — хранитель наших традиций, — веско произнес старик, постукивая тростью по полу. — Он видит то, чего мы не видим. И делает то, чего другие боятся. Когда моя Марта померла... Сет сделал её такой красивой. Лучше, чем при жизни. Даже денег не взял, сказал — «для своих». — Он ангел, — поддакнула Матушка Оди, подливая кофе. — Специфический, конечно, но сердце золотое. Если уж положил на тебя глаз, деточка, — считай, крупно повезло. — Повезло стать клиентом его бюро раньше времени? — огрызнулась Эвтида, чувствуя, как липкий страх снова ползет по спине. — Он знал про аварию. И угрожал мне. — Предостерегал, — мягко поправили девушку. — Сет заботится. По-своему. Атмосфера в кафе стала невыносимой. Улыбки, фанатичный блеск в глазах... Секта. Натуральная секта Свидетелей Святого Гробовщика. Джонс вдруг остро почувствовала себя чужой в этом кукольном платье. Жертвенный агнец на празднике жизни. — Сколько с меня? — она резко встала, роняя салфетку. — Обижаешь! — Оди замахала руками. — Для племянницы Патриции — всё за счет заведения. Передавай привет мистеру Баррету! Скажи, пирог с пеканом для него готов! Эвтида пулей вылетела на улицу, жадно глотая раскаленный воздух. Её трясло. Этот город был болен, и диагноз явно очевиден. Бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от местных фанатиков. Но куда? Машины нет, такси в глуши, наверное, вызывают почтовыми голубями, а пешком по такой жаре — она сдохнет через километр. Словно по сценарию плохой комедии, к тротуару бесшумно подкатил длинный, черный, сияющий лаком катафалк. Тонированное стекло плавно поползло вниз. Из прохладного сумрака салона смотрели насмешливые янтарные глаза. — Карета подана, Золушка, — бархатный баритон прозвучал издевательски. — Платье сидит изумительно. Моя сестра была бы в восторге... если б существовала. У Эвы отвисла челюсть. — Что? — Шучу, — уголок рта дернулся в фирменной полуулыбке. — Садись. Негоже даме в таком виде сбивать ноги. К тому же, нам нужно обсудить детали похорон вашей тетушки. Весь город ждет шоу, и мы не можем их разочаровать. — Да пошел ты, — выдохнула журналистка уже по привычке, но рука сама потянулась к дверной ручке. Потому что альтернативой являлась улица, полная улыбчивых психов. А в катафалке прохладно. И, как ни крути, там находился единственный человек, который, кажется, не скрывал, что он — чудовище. — Взаимно, Эвтида. Взаимно. Дверь захлопнулась, отрезая шум города. Эва оказалась в ловушке. Театр абсурда продолжался, и антракта не предвиделось. Поездка оказалась самым комфортным событием за последние двое суток. В салоне царило ледяное спокойствие. Здесь не было липкой жары, комаров и фанатичных бабулек с пончиками. Был только он. Сет вел машину расслабленно, придерживая руль одной рукой. Пальцы другой лениво отбивали ритм под тягучий джаз, льющийся из динамиков. Он казался королем, объезжающим свои владения, где каждый мертвец и каждая кочка знали хозяина в лицо. — Вам нравится музыка, мисс Джонс? — взгляд скользнул по её коленям, обтянутым желтой тканью, заставив девушку нервно дернуть подолом. — Мне нравится тишина, Баррет. И кондиционер. Но, видимо, тут в штате это роскошь, доступная только трупам и мудакам. Гробовщик тихо рассмеялся. Звук низкий, вибрирующий, отзывающийся где-то в районе солнечного плетения журналистки. — Вы быстро учитесь классифицировать местных. Похвально. Но не привыкайте к комфорту. Болота ревнивы. Они не любят, когда их добыча остывает. Машина свернула на знакомую грунтовку. Дом Патриции встретил угрюмым молчанием. Сумерки в Луизиане наступали мгновенно, словно кто-то выключал рубильник. Сет остановил катафалк, но глушить двигатель не стал. — Приехали, Золушка. Бал окончен. Эва взялась за ручку двери, но помедлила. Страх, липкий и холодный, снова зашевелился внутри. Оставаться здесь одной, без машины и связи, было безумием. — Ты... ты уедешь? — вопрос вырвался сам собой, жалкий и тихий. Баррет повернулся к ней всем корпусом. В полумраке салона его глаза казались почти красными. — А вы хотите, чтобы я остался? — мужчина наклонился ближе. — Хотите, чтобы проверил под кроватью? Подержал вас за руку, пока будете дрожать? — Я хочу, чтобы ты сдох, — выдохнула Эва, глядя на его губы. — Но желательно перед этим починил мне тормоза. — Какая страсть, — прошептал гробовщик, и рука скользнула по спинке её сиденья, касаясь волос. — Но нет. Сегодня у вас... приватная вечеринка. Мои друзья очень хотели познакомиться с новой хозяйкой. Невежливо заставлять их ждать. — Какие еще друзья? Щелчок центрального замка прозвучал, как приговор. — Выходите, Эвтида. И помните: соль у порога. Это не просто приправа. Джонс вывалилась из машины, чувствуя себя выброшенным на берег мальком. Катафалк тут же сдал назад, развернулся и, сверкнув красными габаритами, растворился в темноте аллеи. Она осталась одна. Ночь опустилась на болота тяжелым, удушливым одеялом. Звуки изменились. Стрекотание цикад стихло, уступив место чему-то другому. Шорохам. Хлюпанью. Тяжелому дыханию ветра в кронах вековых дубов. Эва заперла все двери. Проверила окна. Задвинула шторы. Она зажгла все свечи, которые нашла в гостиной, превратив комнату в алтарь параноика. Соль. Чертова соль. Девушка высыпала остатки под дверьми, в очередной раз чувствуя себя идиоткой. Журналистка с высшим образованием, рационалистка, борющаяся с нечистью с помощью натрий-хлора. Докатилась. Полночь пробило где-то в голове, потому что часов в доме не было. И тогда они пришли. Сначала просто шум. Будто кто-то большой терся о стены дома, проверяя те на прочность. Скрипели старые доски, стонали балки. Эва сидела в кресле, сжимая в руках кочергу — своё единственное, верное оружие, и старалась не дышать. Затем стук. Требовательный. Агрессивный. Стучали в окна первого этажа. Сразу в несколько. — Эй! — хриплый голос с улицы заставил кровь застыть в жилах. — Хозяйка! Открывай! Мы принесли пирог! — Угощение для гостьи! — подхватил второй, визгливый, женский. — Выходи, куколка! Поиграем! Джонс подкралась к окну и чуть отодвинула плотную штору. На лужайке перед домом стояли фигуры. Три... нет, четыре. В свете луны, пробивающейся сквозь тучи, они выглядели гротескно. На головах — маски. Грубые, сделанные из черепов животных и мешковины. Они держали в руках факелы, чадящие черным дымом. Люди. Те улыбчивые, радушные местные, что утром хлопали ей в кафе. — Валите отсюда! — крикнула Эва, стараясь звучать твердо. — У меня ружье! Смех снаружи походил на лаяние шакалов. — Ружье? — проревел громила в маске кабана. — У Пэтти никогда не было ружья! Она нас любила! Она нас кормила! Теперь твоя очередь кормить! Стекло в соседней комнате разлетелось со звоном. Эвтида взвизгнула, отшатываясь. Они лезли внутрь. Журналистка рванула на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Желтое платье путалось в ногах, мешало, бесило. Вбежав в спальню, она захлопнула дверь и подперла её комодом. Тяжелый дубовый ящик сдвинулся с места только благодаря адреналину. Снизу доносился грохот, топот и улюлюканье. — Где ты, сладкая? — пел женский голос уже с лестницы. — Мы хотим только посмотреть! Потрогать! Эва забилась в угол, выставив перед собой кочергу. Сердце колотилось так сильно, что казалось, ребра сейчас треснут. «Баррет. Это его рук дело. Он их прислал. Ублюдок. Ненавижу». Удар в дверь спальни заставил комод содрогнуться. Щепки полетели во все стороны. В дыру просунулась рука в грязной перчатке, пытаясь нащупать засов. — Попалась! Джонс замахнулась и со всей дури ударила кочергой. Раздался хруст и вопль боли. Рука исчезла. — Ах ты сучка! — взревели за дверью. — Ну всё, теперь мы тебя не просто потрогаем! На куски порвем! Дверь затрещала под напором тел. Петли выгибались. Эва понимала: это конец. Еще пара ударов, и они ворвутся. Сквозь треск дерева донесся новый звук. Свист. Тонкий, пронзительный, леденящий душу. Мелодия была странной, ломаной, похожей на колыбельную для сумасшедших. Удары в дверь прекратились мгновенно. — Кто там? — неуверенно спросил «кабан». — Я думал, мы договаривались, Билли. Эва всхлипнула. — Мистер Баррет? — заскулил кто-то в коридоре. — Мы... мы просто хотели поприветствовать... — Я вижу, — в голосе гробовщика зазвенела сталь. — Выбили окно. Сломали дверь. Напугали мою гостью. Плохие манеры, Билли. Очень плохие. Раздался глухой удар, звук падающего тела и хрип. — Вон, — произнес мужчина тихо. Шепот казался страшнее недавних криков. — Если я увижу кого-то на милю ближе к этому дому... Лично сниму с вас мерки. И поверьте, гробы будут закрытыми. Топот множества ног, сбегающих по лестнице, напоминал бегство крыс с тонущего корабля. Через секунду входная дверь хлопнула. Тишина вернулась. Но теперь наполнилась присутствием одного-единственного человека. Эва стояла, судорожно сжимая кочергу, и смотрела на истерзанную дверь спальни. Комод был сдвинут. В щель пробивался свет из коридора. — Эвтида? — позвал Баррет. Она не ответила. Горло перехватило спазмом. Дверь медленно, с протестующим скрипом, отворилась. Сет вошел в комнату. Он выглядел безупречно, как всегда. Черный костюм, ни пылинки, ни складки. Только волосы слегка растрепаны, да галстук ослаблен. В руке он держал... нет, не оружие. Трость. Тяжелую, с серебряным набалдашником в виде головы шакала. На серебре виднелись темные, свежие пятна. — Вы можете опустить кочергу, милая, — сказал гробовщик, переступая через щепки. — Если, конечно, не планируете использовать её против меня. Хотя, признаю, это было бы... возбуждающе. Джонс разжала пальцы. Железяка с грохотом упала на пол. Ноги перестали держать, и она сползла по стене вниз, закрывая лицо руками. — Ты... ты прислал их, — прошептала девушка, когда Сет подошел и опустился перед ней на корточки. — Это всё твой спектакль. — Я? — Баррет цокнул языком, протягивая руку. Пальцы коснулись её подбородка, заставляя поднять голову. — Зачем мне делить удовольствие с этими деревенщинами? Я собственник, Эвтида. Если захочу вас напугать... сделаю это сам. Лично. В глазах плясало темное пламя. Он был опасен. Опаснее тех уродов в масках. Но сейчас, в этом разрушенном хаосе, прикосновение рыжего оказалось единственной точкой опоры. — Ты знал, что они придут, — утверждение, а не вопрос. — Я предполагал, — мужчина провел большим пальцем по её нижней губе, стирая невидимую пыль. — Местные любят проверять новичков. Традиция. Но они перегнули палку. И за это заплатят. Эва дернулась, но не отстранилась. Её трясло. Адреналин отступал, уступая место истерике. — Ты опоздал, — выплюнула девушка ему в лицо, пытаясь собрать остатки гордости. — Они почти выломали дверь! — Но не выломали же, — Сет усмехнулся. Вдруг он наклонился и, прежде чем журналистка успела среагировать, подхватил её на руки. Легко, как тряпичную куклу. Эва ахнула, инстинктивно обхватив его шею. Желтое платье задралось, открывая ноги, но ей было плевать. — Что ты делаешь?! Поставь меня! — Внизу сквозняк. Окна разбиты, — спокойно ответил Баррет, направляясь к кровати. — А здесь... относительно безопасно. Он опустил девушку на пыльное покрывало, но сам не отошел. Навис сверху, уперевшись руками по обе стороны от её головы. Его лицо оказалось так близко, что Джонс чувствовала жар кожи. — Я не дам вас в обиду, Эвтида, — прошептал гробовщик. — Никому. Кроме себя. — Это должно меня успокоить? — Эва и сама перешла на шёпот. — Это должно вас предупредить, — Сет склонился к ее уху, обжигая дыханием. — Теперь вы под моей защитой. А моя защита... дорого стоит. Он выпрямился, поправил пиджак и направился к двери. — Спите. Я подежурю внизу. Если кто-то вернется... ну что ж, у меня как раз есть свободные места в холодильнике. — Сет! — окликнула журналистка его у порога. Рыжий обернулся. — Почему? Почему ты вернулся? Гробовщик помолчал, разглядывая набалдашник своей трости. — Потому что вы забыли в машине свою сумочку, — солгал он с самой очаровательной улыбкой на свете. — А я, как известно, джентльмен. Дверь закрылась. Эва осталась лежать на кровати, глядя в потолок. Страх ушел. На его место пришло понимание, что она попала в капкан, из которого, кажется, уже не очень-то и хочется выбираться. Темнота не пустовала. Она сгустилась, обрела плоть и запах — тяжелый, дурманящий коктейль из сандала, ладана и разгоряченной мужской кожи. — Думала, спрячешься? Горячий шепот опалил ушную раковину, заставив каждый волосок на теле встать дыбом. Эва дернулась, попыталась огрызнуться, послать к черту, но губы онемели. Тело предало, превратившись в натянутую струну, вибрирующую от чужой близости. Жесткие ладони, привыкшие ворочать могильные плиты, по-хозяйски скользнули по талии вверх. Тонкий хлопок платья трещал под напором пальцев, ткань сминалась, словно паутина. Эти руки не просили. Они брали. Оставляли невидимые ожоги, присваивая. — Сет... — выдох, больше похожий на мольбу, чем на протест. — Тихо. Его губы накрыли пульсирующую жилку на шее. Влажный, тягучий поцелуй. — Ты слишком много болтаешь, Эвтида. Здесь слова лишние. Здесь нужна только покорность. Он навис сверху, заслоняя собой мир. Рыжие пряди, почерневшие во мраке, упали на лоб. Янтарные глаза горели нечеловеческим огнем, прожигая насквозь, вскрывая все потаенные страхи и грязные желания. Простыни под спиной заскрипели, пропитываясь запахом лаванды, который теперь казался ароматом грехопадения. Большие пальцы мужчины нашли твердые горошины сосков сквозь ткань. Надавили. Сначала мягко, дразняще, выгибая Эву дугой. Затем — жестче. До сладкой боли. — Ты моя, — шепот прямо в губы. — Не гостей. Не этого гнилого города. Моя. Я поставил метку, как только ты переступила порог моего дома. Смирись. Боль смешалась с наслаждением, вспыхнула ослепительным фейерверком за закрытыми веками. Логика, гордость, инстинкт самосохранения — всё сгорело в адском пламени. Остался лишь голод. Дикий, первобытный, требующий утоления здесь и сейчас. Она сама подалась вперед, вплела пальцы в его волосы, царапая затылок, притягивая ближе. Губы столкнулись в жадном, кусачем поцелуе со вкусом крови и виски. Его колено грубо раздвинуло её бедра. Эва раскрылась навстречу, готовая принять целиком, раствориться в этой тьме, стать её частью. Первый, резкий толчок прошил тело током. — А-а-х! Стон разрезал тишину, отразившись от старых стен. Эвтида распахнула глаза. Резко села, жадно глотая воздух, словно выброшенная на берег рыба. Пустота. Никого. Первый, робкий луч рассвета полз по полу, освещая пыль, танцующую в воздухе. Дрожащая ладонь коснулась лба. Мокрая. Волосы прилипли к вискам, платье сбилось, перекрутилось, безнадежно испорченное потом. Простыни намокли, храня отпечаток лихорадочных метаний. Тело ныло. Соски горели огнем, а внизу живота пульсировала ноющая, требовательная тяжесть. — Твою мать, Баррет... — хрип сорвался с губ. — Ты даже во снах не даешь покоя. Сволочь. Джонс рухнула обратно на подушку, закрыв лицо руками. Слишком реально. Слишком осязаемо. Запах, тяжесть его тела, жесткость рук — всё въелось в кожу. Это не сон. Вторжение. Ментальный взлом с её добровольного согласия. Этажом ниже, в старом продавленном кресле, застыл Сет. Сон к нему не приходил. Гробовщик сидел неподвижно, как изваяние. Пальцы впились в подлокотники так, что старая обивка трещала. Вены на руках вздулись темными, пульсирующими жгутами. Глаза затопило алым, как у хищника, почуявшего свежую кровь. Зрачки пожрали радужку. У ног, словно преданные псы, клубились густые, черные тени. Они ластились к дорогим туфлям, ползли вверх по брючинам, шептали на забытом языке, умоляя спустить их с цепи. Сет тяжело дышал, запрокинув голову. На лбу выступила испарина. Ему стоило титанических усилий оставаться в этом кресле. Не взлететь по лестнице. Не закончить начатое в её сне. Связь, установленная для защиты девчонки от местных упырей, сработала двусторонним каналом. Рыжий чувствовал всё. Её страх. Её возбуждение. Её согласие. И это сводило с ума. — Спи, Эвтида, — прохрипел он, сжимая серебряный набалдашник трости до хруста. Тени у ног вздрогнули и неохотно отползли в углы. — Спи, пока я держу своих демонов на привязи. Потому что если цепь порвется... одним сном мы не ограничимся.

***

Следующие пару дней прошли в странном, липком анабиозе. Болото, казалось, решило взять паузу, переваривая события той ночи, и выплюнуло Эвтиду в относительное спокойствие. Дом больше не скрипел, тени по углам вели себя прилично, а призрак тетушки, или кто там шуршал на чердаке, затаился. Эва, будучи женщиной действия, решила сменить тактику. Если Луизиана не выпускает её, значит, нужно заставить это место выглядеть так, чтобы его захотел купить хоть кто-то, кроме червей и термитов. План «Косметический ремонт для проклятого сарая» стартовал с поездки в местный хозяйственный маркет. Сет вызвался сопровождать. И не просто, как водитель (пока «Импала» ждала запчасти из самого ада, видимо), а как полноценный партнер по преступлению. Мужчина сменил строгую тройку на льняную рубашку с закатанными рукавами и брюки, что делало его преступно человечным и до зубного скрежета привлекательным. Стоило войти в душное помещение магазина, как разговоры стихли. Местные, что еще недавно скалились в улыбках и совали пончики, теперь смотрели исподлобья. Взгляды колючие, тяжелые. Женщины шептались, прикрывая рты ладонями, мужчины сплевывали табак, глядя в пол. Чужачка. Ведьма. Проблема. Джонс потянулась за банкой белой краски, чувствуя, как спину сверлит чей-то ненавидящий взор. — Эй, ты, — прошипел парень в грязной кепке, преграждая путь в отделе кистей. — Валила бы ты отсюда, городская. Пока цела. Дом Патриции не для таких фиф... Договорить не успел. Из-за стеллажа с гвоздями выплыл Баррет. Он ничего не сказал. Просто положил руку на плечо парня. Легко. По-дружески. И чуть сжал пальцы. — Проблемы, Джерри? — голос Сета звучал мягко, как бархат, в который заворачивают покойников. — Надеюсь, ты не утомляешь мою спутницу разговорами о погоде? У тебя ведь больное сердце... вредно волноваться. Парень побледнел так, что стал сливаться с банкой шпатлевки. — Н-никаких проблем, мистер Баррет. Просто... поздоровался. — Вот и умница. Иди, передавай привет маме. Я скоро загляну... проверить, как она. Джерри испарился быстрее, чем лужа на асфальте. Остальные посетители резко заинтересовались ассортиментом саморезов. Рыжий улыбнулся журналистке, и в этой улыбке не было ничего от монстра. Только пугающая, собственническая забота. — Берите широкие кисти, милая. У этого дома большие окна, а у вас маленькие руки. Ремонт превратился в сюрреалистичное свидание. Жара стояла адская, кондиционер, разумеется, отсутствовал, и воздух в доме пропитался едким запахом краски, растворителя и старой древесины. Эва красила оконную раму в гостиной, стоя на шаткой стремянке. Волосы, собранные в небрежный пучок, уже выбились, на щеке красовался белый мазок, футболка прилипла к телу. Она чувствовала себя грязной, уставшей и... живой. Сет работал рядом. Он, черт возьми, действительно помогал. Сняв свою рубашку (от чего Джонс чуть не рухнула со стремянки, увидев рельеф мышц и россыпь веснушек на плечах), шкурил подоконник. Движения его были экономными, сильными. Рыжий демон играл роль хорошего парня так убедительно, что Эве хотелось верить. А может, просто хотелось его. — Вы пропустили пятно, — раздалось прямо над ухом. Девушка вздрогнула. Сет стоял позади неё на стремянке. Даже не услышала, как он поднялся. Крепкая грудь касалась её спины, горячая, влажная от пота кожа обжигала через тонкую ткань футболки. — Я сама справлюсь, Баррет, — голос предательски дрогнул. — Не учи меня махать кистью. — Я не учу, — мужчина перехватил её руку, в которой была зажата кисть. Ладонь накрыла её пальцы, большая, теплая, испачканная в белилах. — Я направляю. Рыжий повел рукой, закрашивая пропущенный участок. Медленно. Ритмично. Вверх-вниз. Движение такое двусмысленное и интимное, что у Эвы пересохло в горле. Запах краски смешался с сандалом, создавая дурманящий эфир. Сет наклонился, уткнувшись носом в изгиб её шеи. Вдохнул. — Скипидар и упрямство, — прошептал он. — Мой любимый аромат. — Сет... — Джонс попыталась повернуться, но гробовщик не дал, прижимаясь теснее. Бедра уперлись в её ягодицы, и девушка почувствовала... о, да. Он хотел её. Здесь, на грязной стремянке, среди банок с краской. — Тише. Просто позволь мне. Баррет развернул Эвтиду к себе рывком. Кисть полетела вниз, оставляя белые брызги на полу. Глаза в глаза. Янтарная бездна против зеленого омута. Поцелуй обрушился, точно шторм. Сет целовал так, будто хотел выпить душу, и Эва, забыв обо всем, ответила. Руки мужчины скользнули под футболку, по влажной коже спины, оглаживая позвоночник, сжимая талию до синяков. Большие пальцы нашли её грудь, и Джонс застонала прямо ему в рот, чувствуя, как низ живота взрывается сладкой тяжестью. Сет подхватил её под бедра, приподнимая. Эва с готовностью обвила его торс ногами. Стремянка опасно покачнулась. — Я хочу тебя, — прорычал Баррет, оторвавшись от её губ и покрывая поцелуями шею, ключицы, оставляя мокрые следы. — Прямо сейчас. Его рука скользнула в шорты, бесстыдно, требовательно касаясь горячей влажной плоти. Эвтида выгнулась, запрокидывая голову. — Да... Сет... Он уже готовился сорвать остатки одежды, дыхание было рваным, безумным... но вдруг замер. Рука застыла. Гробовщик уткнулся лбом в плечо девушки, тяжело дыша, точно гнал сам дьявол. Секунда. Две. — Нет, — хрипло выдохнул он, отстраняясь. — Не здесь. Не так. Мужчина медленно опустил ноги журналистки на ступеньки. В его глазах все еще бушевал пожар, но воля, железная, нечеловеческая, уже взяла верх. — Ты достойна большего, чем быстрый трах на стремянке, Эвтида. Не хочу, чтобы ты потом жалела. Эва стояла, хватая ртом воздух, чувствуя себя одновременно спасенной и преданной. Тело ныло от неудовлетворенности. — Издеваешься? — прошептала она, глядя затуманенным взглядом. Сет криво усмехнулся, проводя пальцем по её распухшим губам, размазывая белую краску, попавшую на лицо. — Предвкушаю. Собирайся. Вечером праздник. «Ночь Урожая». Пора показать тебе город, когда он... сбрасывает маски. Густое фиолетовое марево окутало Площадь Джексона и та превратилась в пульсирующее сердце безумия. Сет вел журналистку сквозь толпу, крепко держа за руку. Эвтида чувствовала себя странно. После того, что случилось днем, напряжение между ними не исчезло, а стало плотнее. Взгляд или случайное касание били током. Сотни факелов, гирлянды из черепов, одна надежда, что пластиковых, запах жареного мяса, специй и алкоголя. Люди танцевали, смеялись, пили. На импровизированной сцене музыканты рвали струны скрипок, извлекая мелодии, от которых хотелось не то плясать, не то рыдать. Всё казалось ярким, веселым карнавалом. Почти нормальным. — Красиво, правда? — Сет наклонился к уху. В свете факелов рыжие волосы полыхали короной из огня. — Жутковато, — честно призналась Джонс, глядя на танцоров в масках птиц, кружащихся в диком хороводе. — Чему они радуются? — Жизни. Смерти. Тому, что болота пока спят, — усмехнулся гробовщик. — Смотри. Сейчас начнется главное представление. Толпа расступилась, образуя круг. Музыка стихла, уступив место глухому бою барабанов. В центр круга вышла фигура. Высокая, закутанная в лохмотья, с лицом, скрытым под маской белого кролика. Только кролик этот был словно сгнившим: пустые глазницы, оскаленные зубы, пятна «крови». — Великий Лоа! — провозгласил «Кролик», вскидывая руки. — Прими наш дар! Толпа заревела. Эва почувствовала, как пальцы Баррета сжались на её ладони. Сильнее. Больно. — Сет? Мужчина смотрел в центр круга, и лицо его было каменным. Жестоким. На сцену вывели... нет, выволокли девушку. Молодую, в белом платье, похожем на саван. Она не сопротивлялась. Глаза остекленевшие, движения — вялые, будто у куклы. — Это часть шоу? — спросила журналистка, чувствуя, как холодок ползет по позвоночнику. — Баррет, скажи, что это постановка. — Смотри. «Кролик» достал нож. Длинный, кривой, блеснувший в свете огня. Он подошел к девушке, провел лезвием по её щеке. Толпа затаила дыхание. И вдруг девушка... улыбнулась. Жуткой, неестественной улыбкой, разрывающей рот. Удар был молниеносным. Эва ожидала фокуса. Спецэффектов. Кетчупа. Но когда лезвие вошло в плоть, и белое платье окрасилось густым багрянцем, площадь накрыла тишина. Секундная. Мертвая. А потом девушка закричала. Звук, от которого лопаются капилляры в глазах. Крик животного ужаса, боли и осознания, что это не игра. Толпа не испугалась. Толпа взвыла от восторга. Эва зажала рот рукой, чтобы не вырвало. Ноги подкосились. — Боже... — прошептала она. — Они её убивают... Сет, сделай что-нибудь! Джонс дернула его за руку, ожидая, что Баррет вмешается, остановит это безумие. Рыжий медленно повернул к ней голову. В глазах отражались костры. И в них не было ни удивления, ни жалости. — Урожай должен быть собран, Эвтида, — произнес гробовщик спокойно, пока за его спиной девушка в белом захлебывалась собственной кровью. — Вопрос лишь в том... кто станет следующим.