Часть 2

Возмущение смешивалось с желанием кого-нибудь убить. Желательно, рыжего и в костюме-тройке. «Шевроле» летела по трассе, оставляя Новый Орлеан позади. Эва вцепилась в руль до скрипа. В голове на повторе крутилась самодовольная ухмылка Сета Баррета и его "совет", предрекающий неприятности. — «Проверьте тормоза», — передразнила девушка, вдавливая педаль газа. — Чтоб ты подавился своим круассаном, гробовщик недоделанный. С машиной всё в порядке. Это просто старая добрая американская сталь. Стрелка спидометра перевалила за семьдесят миль в час. По обе стороны дороги тянулись бесконечные кипарисовые болота, чернеющие в сгущающихся сумерках. Вода казалась неподвижной, маслянистой, скрывающей под гладью голодных тварей. Радио, до этого ловившее только помехи, вдруг ожило. Сквозь треск пробился тягучий блюз. Женский голос пел о том, что некоторые двери лучше не открывать, а некоторые дороги ведут только в один конец. — Очень в тему, — фыркнула водительница, потянувшись переключить станцию. Впереди показался мост через узкую протоку. Резкий поворот. Эва привычным движением перенесла ногу с газа на тормоз, чтобы сбросить скорость. Педаль мягко ушла в пол. Никакого сопротивления. Пустота. Сердце пропустило удар. Нога судорожно качнула педаль еще раз. И еще. С тем же успехом можно было давить на облако. — Нет, нет, нет! Твою мать! «Импала», превратившаяся из послушного зверя в неуправляемый снаряд, неслась прямо на ограждение. За ним — мутная вода и ил. Времени на молитвы не оставалось. Руки рванули руль вправо, пытаясь вписать машину в поворот за счет инерции. Шины взвизгнули, оставив на асфальте черный след. Заднюю часть автомобиля занесло. Мир за окном превратился в смазанное пятно из деревьев и воды. Удар. Не сильный, но ощутимый. Бампер поцеловал старый отбойник, машину развернуло поперек дороги, и двигатель заглох. Эва сидела, вцепившись в руль, и смотрела перед собой невидящим взглядом. Жива. Цела. Но «Импала» стояла поперек единственной дороги из города, уткнувшись носом в ржавый металл. — Ненавижу, — прошептала она, ударив ладонью по рулю. — Ненавижу этот город. Ненавижу этот климат. И особенно ненавижу одного конкретного рыжего ублюдка, который, видимо, подпилил мне тормозные шланги силой мысли! Телефон. Нужно вызвать эвакуатор. Экран смартфона высветил издевательское: «Нет сети». Разумеется. Ведь это фильм ужасов, а не реальная жизнь. Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Болота оживали. Хор лягушек и цикад звучал всё громче, агрессивнее. Тени от деревьев удлинились, напоминая скрюченные пальцы, тянущиеся к машине. Вдруг в зеркале заднего вида мелькнул свет фар. Спасение. К месту аварии, тарахтя как трактор, подползал эвакуатор. Старый, ржавый, словно собранный из запчастей со свалки. На боку красовалась надпись: «Помощь на дорогах Титуса. Быстро. Дорого. Без вопросов». Грузовик остановился, моргнув желтыми маячками. Из кабины вылез водитель. Огромный, в замасленном комбинезоне, с густой седой бородой, в которой, казалось, можно спрятать выводок белок. — Проблемы, мисс? Эва опустила стекло, стараясь выглядеть уверенно, хотя внутри всё дрожало. — Тормоза отказали. Мне нужно в автосервис. Или в аэропорт. Лучше в аэропорт. Титус, (если это был он), подошел ближе, пнул колесо «Импалы» тяжелым ботинком, затем заглянул в салон. Его глаза, маленькие и темные, блестели из-под кустистых бровей. — Аэропорт далеко. Сервис закрыт. Уже ночь. — Я заплачу, — Эва потянулась за сумкой. — Двойной тариф. Просто вытащите меня отсюда. — Вытащить могу. Но в город не повезу. Там сейчас перекрыто. Фестиваль, — соврал он, даже не моргнув. Или не соврал? В этом проклятом месте сложно отличить правду от бреда сумасшедшего. — Отвезу домой. Адрес на правах местный? — Я здесь не живу! — возмутилась журналистка. — Я уезжаю! — Машина говорит обратное, — Титус сплюнул табак на асфальт. — Тормозная магистраль лопнула. Чистый срез. Редкость для таких старушек. Обычно они гниют, а не режутся. Холодок пробежал по спине Эвы. Чистый срез. Слова Сета о том, что она никуда не уедет, зазвучали в голове с новой силой. — Ладно, — сдалась она, понимая, что ночевать на мосту — идея еще хуже. — Везите к дому Патриции Джонс. На болота. Механик хмыкнул, словно ожидал именно этого ответа. Погрузка заняла вечность. Когда «Импала» была закреплена на платформе, Эва забралась в кабину эвакуатора. Внутри воняло дешевым кофе, бензином и застарелым потом. На приборной панели болталась голова куклы вуду. Обратная дорога казалась сюрреалистичной. Они ехали сквозь туман, который начал подниматься от воды, окутывая дорогу молочной пеленой. — Джонс, значит, — вдруг проскрипел Титус. — Хорошая была женщина. Знала секреты. — Какие секреты? Рецепт лучшего пирога с пеканом? — Секреты того, как держать двери закрытыми, — мужчина повернул голову, сверкнув золотым зубом. — Теперь двери открыты, мисс. И сквозняк будет сильным. — Вы все здесь такие загадочные или это входит в туристический пакет? — огрызнулась Эва, лишь бы заглушить нарастающий страх. Эвакуатор свернул на знакомую раздолбанную аллею. Особняк Патриции в свете фар выглядел еще более зловещим, чем днем. Окна темные, словно пустые глазницы, мох свисает лохмотьями. Казалось, дом скалится, приветствуя блудную хозяйку. Титус сгрузил «Импалу» прямо в грязь у крыльца. — С вас двести баксов. И совет бесплатно: посыпьте порог солью. Ночь сегодня темная. Эва расплатилась, мечтая лишь об одном — чтобы этот бородач убрался. Как только красные огни эвакуатора скрылись за деревьями, она осталась одна. Абсолютно одна посреди болот, с разбитой машиной и урной праха на сиденье. Джонс схватила урну и сумку, взбежала на крыльцо и дрожащими руками открыла дверь. Ввалилась внутрь, захлопнула замок и прислонилась к дереву спиной, тяжело дыша. В доме было тихо. Слишком тихо. Эва нащупала выключатель. Щелчок. Ничего. Электричества не было. — Прекрасно. Просто зашибись! — выкрикнула она в темноту. Вспышка молнии (откуда взялась гроза?) на мгновение осветила коридор. И в этой вспышке Эва увидела то, чего не было днем. На маленьком столике у входа, прямо под зеркалом в мутной амальгаме, стояла ваза. В вазе — свежий, роскошный букет черных роз. А к нему приколота записка на плотной кремовой бумаге. Дрожащими пальцами Эва достала зажигалку, чиркнула колесиком. Огонек осветил знакомый каллиграфический почерк. «С возвращением домой, Эвтида. Я же говорил, что старые машины капризны. Надеюсь, вечер при свечах скрасит ваше одиночество. С.Б.» — Псих, — выдохнула Эва, чувствуя, как гнев уступает место липкому ужасу. — Чертов маньяк. Она знала, что дверь была заперта. Знала, что ключ был только у неё. Но Баррет каким-то образом побывал здесь. Принес цветы. И, возможно, всё еще был где-то рядом. С улицы донесся раскат грома, от которого задрожали стекла. А следом — тихий, ритмичный стук. Не в дверь. Стук доносился со второго этажа. Прямо над её головой. Глухой, методичный, словно кто-то вбивал гвозди в крышку гроба. Или, что вероятнее в этом дурдоме, пытался выбраться из него. Эвтида замерла, чувствуя, как по спине, прямо под промокшей блузкой, бежит ледяная струйка пота. Логика, её верная подруга из цивилизованного мира, сейчас билась в конвульсиях где-то на задворках сознания, уступая место первобытному инстинкту: бей или беги. Бежать некуда — за дверью болото и аллигаторы. Значит, придется бить. Взгляд лихорадочно заметался по прихожей в поисках оружия. Зонтик? Смешно. Ваза с черными розами? Жалко портить такой пафосный реквизит, да и стекло в руке — сомнительная защита. Глаза наткнулись на старую кочергу у камина, покрытую слоем сажи и паутины. — Ну, держись, барабашка, — прошипела журналистка, сжимая ржавый металл так, что побелели пальцы. — Если это ты, Баррет, я засуну эту штуку тебе туда, где не светит солнце. И никакая магия не поможет. Лестница жалобно застонала на первой же ступени. Казалось, дом нарочно предупреждал обитателей второго этажа о приближении хозяйки. Темнота наверху сгущалась, плотная, почти осязаемая. Тук. Тук. Тук. Звук доносился из комнаты в конце коридора. Той, где Эве померещилось движение занавески. Джонс сделала шаг. Еще один. Дыхание перехватывало, сердце глухо отбивало набатом. Зачем я туда иду? В ужастиках именно так погибают тупые блондинки. Но я-то брюнетка. Мне должно повезти. Дверь в комнату оказалась приоткрыта. Из щели тянуло сквозняком, хотя окна в доме были заколочены наглухо. Эва пинком распахнула створку, вскидывая кочергу, готовая обрушить её на голову любому — маньяку, призраку или опоссуму-переростку. Пусто. Комнату периодически освещала редкая вспышка очередной молнии. В голубоватом свете выхватились очертания старой кровати с балдахином, зеркального трюмо и... кресла-качалки у окна. Оно двигалось. Медленно, ритмично раскачивалось вперед-назад, ударяясь полозьями о рассохшийся паркет. Тук. Тук. — Сквозняк, — громко, чтобы заглушить собственный страх, констатировала Джонс. — Просто чертов сквозняк. Она шагнула внутрь, намереваясь остановить чертову мебель, но стоило переступить порог, как качалка замерла. Мгновенно. Будто невидимый седок спрыгнул с неё, заметив гостью. В нос ударил знакомый аромат. Сандал, дорогой табак и озон. Гробовщик. Запах висел здесь, густой и дразнящий, словно хозяин похоронного бюро стоял прямо за спиной, обжигая шею своим дыханием. Эвтида резко обернулась, замахиваясь кочергой. Никого. Только собственное отражение в мутном зеркале трюмо: растрепанная, с безумными глазами и куском железа в руках. Идеальная иллюстрация к статье «Как сойти с ума за 24 часа в Луизиане». — Ты больной ублюдок, Баррет! — крикнула она в пустоту, чувствуя, как дрожат колени. — Думаешь, меня можно напугать спецэффектами из магазина приколов? Я работала в новостях Флориды, видела дерьмо и пострашнее! Ответом послужил тихий шорох. На этот раз — со стороны кровати. На покрывале, идеально расправленном, лежал предмет, которого там точно не должно было быть. Эва подошла ближе, освещая находку огоньком зажигалки. Кукла. Тряпичная, грубо сшитая, с пуговицами вместо глаз и нитками цвета меди, вместо волос. Из груди игрушки торчала длинная, ржавая игла. А к руке привязана записка. «Не забывай про соль, милая. Гости уже близко». Зажигалка обожгла пальцы, Джонс выронила её. Темнота сомкнулась, душная и враждебная. Гости. Какие, к черту, гости?! Внизу что-то скреблось. Уже не стук. Царапанье. Множество мелких когтей по деревянной обшивке крыльца. Или двери. Паника, до этого момента контролируемая злостью, накрыла ледяной волной. Эвтида попятилась, нащупывая в кармане джинсов пакетики с солью, которые стащила в придорожном кафе еще утром — просто так, по привычке брать всё, что плохо лежит. Тогда это казалось забавным. Сейчас — спасительным. — Ладно, тетя Пэт. Твой раунд, — прошептала она, вылетая из комнаты. Сбежать вниз по лестнице, не переломав ноги, оказалось чудом. Эва ворвалась в гостиную, где оставила сумку и урну с прахом. Баррикадироваться. Срочно. Она сдвинула тяжелое кресло к входной двери, подперев ручку. Затем, чувствуя себя полной идиоткой, разорвала бумажные пакетики и высыпала соль тонкой дорожкой вдоль порога. Белая линия на грязном полу выглядела жалко, но, закончив, девушка почувствовала странное облегчение. Скрежет снаружи стих. Ночь тянулась бесконечно. Эва сидела в углу дивана, обняв колени, и вздрагивала от любого шороха. Сон не шел. Перед глазами стояло лицо Сета: насмешливая ухмылка, хищный разрез янтарных глаз и слова, пропитанные ядом и обещанием чего-то неизбежного. Он знал. Знал, что машина сломается. Знал, что журналистка вернется. Этот рыжий манипулятор играл с ней, как кот с мышью, получая извращенное удовольствие. — Ну погоди, — злобно шептала Джонс, глядя, как серый рассвет медленно разбавляет чернильную тьму за окном. — Я тебе устрою «смену агрегатного состояния». Ты у меня сам в банку полезешь. Утро не принесло прохлады, сменив черный морок на серую, липкую безнадегу. Туман стоял стеной, скрывая болота. Первым делом — связь. Смартфон по-прежнему показывал гордый «крестик» вместо сети. Машина мертва. Еды нет. Воды... ну, если не считать ту, что в болоте, тоже нет. Оставался один вариант. Идти пешком до трассы и ловить попутку. Или... Взгляд упал на визитку черного цвета, валявшуюся на каминной полке. Золотые буквы «Вечный Сон» издевательски блеснули в луче света. Идти к нему на поклон? Ни за что. Хотя... Кто сказал про поклон? Эвтида поднялась, отряхивая джинсы. Злость — отличное топливо. Куда лучше кофеина. — Я не пойду просить помощи, — заявила она урне с прахом тетушки. — Пойду требовать объяснений. И если этот некрофил-любитель испортил мне тормоза, я засужу его так, что ему придется продать свои почки, чтобы расплатиться. Выйдя на крыльцо, девушка обнаружила, что соляная дорожка у двери потемнела. Стала грязно-серой, словно впитала в себя грязь с чьих-то ботинок. Или что-то похуже. Но следов на крыльце не было. Ни человеческих, ни звериных. На нижней ступеньке лежал еще один свежий, благоухающий бутон черной розы. — Романтик хренов, — Эва с остервенением раздавила цветок каблуком, втаптывая нежные лепестки в грязь. Дорога до города обещала быть долгой. Но гнев придавал сил, а желание стереть самодовольную улыбку с лица Баррета действовало лучше любого энергетика. Журналистка выберется. И выяснит, какого черта здесь происходит, даже если для этого придется перевернуть вверх дном все болота Луизианы. Походка «от бедра», взгляд убийцы и грязь на брендовых туфлях. Эвтида Джонс вышла на тропу войны. Новый Орлеан еще пожалеет, что не выпустил её вчера.

***

Путь до города напоминал девятый круг ада, в котором черти решили сэкономить на котлах и просто врубили влажность на максимум. Луизианское пекло. Воздух, густой, как сироп от кашля, приходилось буквально откусывать, а легкие в ответ на эту дрянь сипло молили о пощаде. К тому моменту, как Эвтида добралась до цивилизации, от её боевого настроя осталась лишь чистая, дистиллированная ненависть. Итальянские туфли, павшие смертью храбрых в грязи, превратились в колодки. Волосы, когда-то уложенные в идеальные локоны, теперь напоминали гнездо контуженой выдры. Блузка... о ней лучше было вообще промолчать. Ткань стала второй кожей, прозрачной от пота, облепив тело так, что любой дальнобойщик мог пересчитать ребра журналистки без рентгена. Спасением стал раздолбанный пикап. Молчаливый паренёк, косившийся на странную попутчицу, как на сбежавшую пациентку психдиспансера, высадил её на углу Французского квартала. — Спасибо, — буркнула Эва, вываливаясь из кабины на раскаленный асфальт. — И да хранит вас Господь от рыжих мудаков. «Вечный Сон» возвышался над улицей темной, кирпичной глыбой. Днем особняк давил еще сильнее. Окна зашторены тяжелым бархатом, фасад впитывает свет, словно черная дыра. Ни намека на жизнь. Только смерть, упакованная в дорогую обертку. Стучать? Ага, разбежалась. Плечо врезалось в массивную дубовую створку. Дверь поддалась, и Эва влетела внутрь, точно ураган «Катрина» на минималках. Колокольчик над входом звякнул мелодично и издевательски нежно. — Баррет! — голос сорвался на хрип, отражаясь от матовых панелей пустого вестибюля. — Выходи, сука, я знаю, что ты здесь! Небось, полируешь чью-то берцовую кость! Тишина. Только мерный, сытый гул мощных кондиционеров. Холод моментально впился в мокрое тело. Соски под тонкой тканью предательски затвердели, что взбесило журналистку еще больше. Этот ублюдок прохлаждается здесь, в своем личном склепе с климат-контролем, пока она жарилась на трассе, как забытый на гриле стейк. У стойки рецепции снова ни души. Зато дверь за спиной администратора была приоткрыта. Оттуда, из недр здания, лился яркий, хирургически-белый свет и доносился шум воды. Эвтида двинулась на звук, с наслаждением оставляя грязные следы на безупречном паркете. Пусть вычитает клининг из стоимости дома. Пинком распахнув дверь, она замерла. Прозекторская. Или, как они там это называют, «комната подготовки». Стены в белом кафеле сияли так, что резало глаза. Посередине — металлический стол с желобами для стока жидкостей. Пустой, надраенный до зеркального блеска. У огромной раковины в углу, спиной к ней, стоял Сет. Без пиджака. Жилетка идеально обрисовывала широкую спину, сужаясь к талии, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей. Обнаженные предплечья, перевитые венами, напрягались под кожей, пока он мыл руки. Медленно. Тщательно. Намыливая каждый палец с точностью маньяка-перфекциониста. — Вы врываетесь в святая святых моего заведения, Эвтида, — произнес мужчина, даже не повернув головы. — И, судя по амбре... болота всё-таки решили отрыгнуть вас обратно. — Не смей, — прошипела Джонс, делая шаг вперед. Каблуки цокнули по кафелю. — Не смей разыгрывать передо мной эту херню со всезнающим магом. Ты подстроил аварию. Шум воды стих. Сет неспешно вытер ладони полотенцем и наконец соизволил развернуться. Янтарные глаза скользнули по гостье. Сверху вниз. Медленно. В этом взгляде не было ни капли раскаяния. Только интерес. Так ученый разглядывает редкую бактерию под микроскопом. — Подстроил аварию? — переспросил он, небрежно прислонившись бедром к краю металлического стола. Руки скрещены на груди, вид — хозяина жизни. — Серьезное обвинение, милая. У вас есть доказательства? Или это просто... женская интуиция перегрелась на солнышке? — Тормоза отказали на чистом участке! — Эва подошла почти вплотную. До одури хотелось ударить его. Или расцарапать это идеальное лицо. Она ткнула пальцем в крепкую грудь, обтянутую дорогим шелком.— А ты... ты предупреждал. Знал!Ты сказал: «Проверь тормоза». И эти розы в доме! Запертом доме, мать твою! Сет перехватил её запястье. Ладонь сухая, горячая. Не оттолкнул, но и не отпустил, удерживая руку в странном, интимном захвате. — Я сказал, что старые машины капризны, — мягко возразил Баррет, чуть наклоняясь. Теперь их лица разделяли жалкие сантиметры. Джонс видела золотистые крапинки в его радужке и густые, темные ресницы. — А розы... Разве красивым женщинам не принято дарить цветы? Я полагал, это жест вежливости. — Жест вежливости — это коробка конфет, а не траурные веники в доме с привидениями! — Эвтида дернулась, пытаясь вырваться, но хватка была железной. — Как ты вошел? У меня единственный ключ! — Эвтида. Он произнес имя, словно попробовал на вкус. Перекатил на языке каждый звук. — Новый Орлеан — город дверей. И не для всех нужны ключи. Иногда достаточно просто... вежливо постучать. — Ты бредишь, — выдохнула журналистка. Злость начинала уступать место чему-то другому. Тягучему, горячему, разливающемуся внизу живота от неправильной, опасной близости. — Чертов псих. Я иду в полицию. — В полицию? — уголок рта дрогнул в ухмылке. — К шерифу Будро? Мой троюродный дядя. Кстати, я делаю ему отличную скидку на похороны многочисленных родственников. Удачи. Рыжий отпустил руку, но тут же сделал шаг вперед, заставляя Эву отступить. Поясница уперлась в ледяной край секционного стола. — Вы выглядите ужасно, — констатировал гробовщик.— Грязь, пот, страх... Знаете, есть в этом что-то первобытное. Настоящее. Куда лучше той накрашенной куклы, что пыталась строить из себя стерву вчера. — Пошел ты, — огрызнулась журналистка, но голос предательски дрогнул. Сет поднял руку. Эва дернулась, ожидая удара, но он лишь коснулся костяшками пальцев её щеки, стирая грязный развод. Движение ощущалось почти нежным. И оттого — жутким до дрожи. — Вы никуда не пойдете в таком виде, — тихо припечатал Баррет. — Это дурной тон. И вредно для моей репутации. Если увидят, что от владельца «Вечного Сна» выходит девушка, похожая на восставшего мертвеца, люди решат, что я теряю хватку. — И что ты предлагаешь? — Эвтида сглотнула, тяжело дыша. — Положить меня в гроб и забальзамировать? — Заманчиво, но нет. Вы слишком... теплая. Пока что. Мужчина ухмыльнулся, глядя прямо в глаза. В этой усмешке было столько порочного обещания, что ноги у Джонс стали ватными. — Наверху есть душ. И чистая одежда. Моей сестры... она иногда останавливается здесь. Размер должен подойти. — Я не надену ничего твоего, — упрямо мотнула головой девушка, хотя тело ныло, умоляя смыть с себя болотную вонь. — Выбор за вами. Сет пожал плечами и отошел, возвращая личное пространство. Сразу стало холодно и одиноко. — Можете идти так. Но имейте в виду: город не любит слабых. А в таком виде вы — идеальная жертва. И я не про людей. Он вернулся к раковине, взяв в руки длинный блестящий инструмент, подозрительно напоминающий троакар. — Полотенца во втором ящике. Ванная прямо по коридору на втором этаже. Не заходите в запертые комнаты, Эвтида. Некоторые мои «постояльцы» очень не любят, когда их сон тревожат. Эва стояла, сжимая кулаки. Гордость орала: «Вали отсюда! Плюнь ему в лицо и беги!». Но здравый смысл, уставший, грязный и униженный, шептал, что горячая вода — это то, за что сейчас можно продать душу. Даже такому дьяволу. — Если ты поднимешься... — начала она, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Если будешь подглядывать, я выколю тебе глаз этой твоей железкой. — О, не льстите себе, — насмешливый голос догнал уже у выхода. — Я предпочитаю наблюдать за женщинами, когда они... более сговорчивы. И пахнут чем-то приятнее ила. Джонс вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что зазвенели инструменты. На втором этаже царила другая атмосфера. Не стерильная смерть, а викторианская мрачность. Ванная комната оказалась роскошной до неприличия: черная плитка, огромная чугунная чаша на львиных лапах, зеркало в полстены. Закрывшись на замок, Эва для верности дернула ручку. Потом придвинула к двери тяжелый дубовый табурет. Паранойя — её новая лучшая подруга. Сдирая с себя омерзительную, липкую одежду, бросила взгляд в зеркало. На шее, там, где под тонкой кожей билась жилка, пульсировало красное пятнышко. Укус комара? Девушка провела пальцем. След. Точно в том месте, куда упирался тяжелый взгляд Сета минуту назад. — Чертов колдун, — прошептала Эва, залезая под горячие струи. Вода смывала грязь, но ощущение опасности въелось глубже, под кожу. Она в его доме. В его логове. Голая, уязвимая. И что самое страшное — какая-то темная, поломанная часть души хотела, чтобы эта дверь была заперта не так уж надежно. Внизу Баррет отложил инструмент. Он поднес ладонь к лицу, глубоко вдыхая запах, оставшийся на коже. Запах болота, дикого страха и полевых цветов, который принесла с собой невыносимая девчонка. Губы тронула улыбка. Ничего общего с маской скорби для клиентов. — Игра началась, Эвтида, — тихо произнес гробовщик. — Посмотрим, как быстро ты устанешь бегать.