Глава 1: Доложи на меня

      Июль, 2004       В маленьком пабе в Косом переулке царило приподнятое настроение. Пятничные вечера в ДМП были вечерами для выпивки — традиция, уважительной причиной для пропуска которой была только смерть, ну или что-то хуже смерти.       Гермиона и Гарри сидели, прижавшись друг к другу, за столиком с тремя другими аврорами, все из их команды, и хотя Гермиона хорошо их знала, она всегда чувствовала себя немного не на своём месте.       Дело было не в том, что ей не нравилось выпивать с парнями — просто она никогда до конца не понимала их жаргон, поскольку фактически она не была аврором.       Нет, Гермиона Грейнджер занимала должность Прославленного ассистента . Вообще-то, она была специалистом по осмотру мест преступлений, но в их команде её таланты, к счастью (или к сожалению), редко были востребованы, поэтому вместо этого она занималась административной работой и следила за тем, чтобы авроры из её команды выполняли бумажную работу. Она приносила дела, приводила в порядок архивы и следила, чтобы у всех были материалы для инструктажа перед каждым новым заданием. Зато, по крайней мере, у неё был собственный кабинет, тогда как остальные сидели в кабинках. Не всё было так плохо.       — Надо было это видеть, Грейнджер, — сказал Галлахер, взмахнув кружкой с элем. — Это было красиво — видеть, как тот Тёмный маг пал.       Гермиона слегка улыбнулась.       — Могу поспорить, что так и было.       Дэвид Галлахер мечтательно вздохнул и откинулся на спинку стула.       — Обожаю выражение лица Тёмного мага в тот момент, когда до него доходит, что он проиграл.       — Ну да, — пробормотал Гарри, — победа выглядела бы втрое более впечатляющей, если бы ты до этого не облажался трижды.       Пока остальные за столом посмеивались, Галлахер бросил на Гарри яростный взгляд.       Гермиона тихо фыркнула в стакан сливочного пива и бросила благодарный взгляд на Гарри. Он знал, что ей не всегда было комфортно слушать истории остальных авроров о том, как они защищают магическую Британию, в то время как ей приходилось сидеть в офисе и заниматься бумажной работой. Не то чтобы ей вообще нравилось работать «в поле». Ей никогда не нравилось находиться в самой гуще событий. Нет, ей больше по душе было разгадывать загадки и головоломки, понимать мотивы и ход событий. Но иногда — лишь иногда — ей хотелось, чтобы её тоже ценили за то, ради чего она на самом деле работала в ДМП.       Отчасти, конечно, в этом была и её вина. Пока Гарри три года проходил обучение аврора, Гермиона получала высшее образование. Несмотря на то что она так и не сдавала Ж.А.Б.А., ей удалось поступить в университет. Видимо, быть Самой Умной Ведьмой Своего Поколения всё-таки давало определённые преимущества.       Она провела в Кембриджском университете всего три года, одновременно получая магическую и маггловскую степень по криминологии. Никогда прежде она так сильно не жалела о том, что у неё больше нет Маховика времени, как в те годы, но она справлялась с помощью бесчисленных бодрящих зелий и почти полного отсутствия сна. В итоге она получила двойной диплом — вместе с лёгкой формой бессонницы и синдромом хронической усталости на фоне стресса, — и оказалась даже чрезмерно квалифицированной для работы в ДМП. Шеклболт пытался перевести её в другое подразделение на более подходящую для неё, вакансию, например, на действительную должность специалиста по осмотру мест преступлений, но она хотела бороться с Тёмными магами — точнее, ей это было необходимо, — а Шеклболт не смог устоять перед соблазном вновь объединить Гарри Поттера и Гермиону Грейнджер в одной команде.       Однако вскоре выяснилось, что при выборе профессии ей следовало бы продумать всё получше. В Отделе авроров редко возникали дела, в которых требовалось привлекать специалистов по осмотру мест преступлений, поскольку такие ситуации обычно относились к юрисдикции Патруля магического правопорядка или Следственного отдела. Поэтому следовательская работа Гермионы в основном сводилась к сбору документов и составлению материалов дел и отчётов, в которых выстраивались корректные и упрощённые хронологии событий, связанных с Тёмными магами, за которыми охотились авроры.       Гермиона не стремилась к славе и признанию. Её не тяготило оставаться за кулисами, пока Гарри продолжал быть национальным героем, которого все любили. Её не смущала сама работа, но иногда — лишь иногда — ей хотелось, чтобы её ценили за то, что она на самом деле привносила в общее дело, а не воспринимали как должное, как девочку, которая просто приносит все досье и разгадывает все головоломки.       Хотя бы раз ей хотелось иметь право на ошибку — и чтобы в ответ на неё смотрели с сочувствием и пониманием, как на всех остальных, а не с недоверием и возмущением. Она хотела бы, чтобы её спрашивали о её мнении вместо того, чтобы быть вынужденной постоянно повышать голос, лишь бы её вообще услышали. Звание Самой Умной Ведьмы Своего Поколения могло показаться благом, но чаще всего оно означало лишь нереалистичные ожидания, возложенные на неё самой собой и всеми вокруг. Если бы Гермиона Грейнджер когда-нибудь ошиблась, ей бы никогда не дали об этом забыть.       Поэтому она взяла на себя ответственность за то, чтобы всё было идеально. Её пару раз называли помешанной на контроле, занудой и ханжой, но лишь потому, что она знала: другие не будут выполнять порученные им задания с той же тщательностью, что и она. Чтобы сэкономить себе время, она старалась сделать всё правильно с первого раза. Люди быстро к этому привыкли. Естественно, это означало, что все привыкли к тому, что она сама делает всю работу, знает все факты и удерживает всех на плаву.       И никто, казалось, не замечал, что она сама идёт ко дну.       Она проработала в ДМП чуть больше двух лет, и при этом у неё до сих пор даже не было конкретной должности. Она не была ни аврором, ни детективом, ни инспектором. Она была просто… Грейнджер. Магглы назвали бы её экспертом-криминалистом, но в магическом мире не существовало прямого аналога этой профессии; чтобы получить что-то подобное, ей пришлось бы пройти всю иерархию ПМП.       Ей было уже почти двадцать пять, а она так и не нашла работу, которая действительно вдохновляла бы её. Она не была замужем, и дети явно не входили в её планы. Во имя Мерлина, последние четыре года семья вообще казалась для неё чем-то невозможным.       Гарри и Джинни поженились год назад, и теперь Джинни была на позднем сроке беременности. Ребёнок, по её словам, ощущался как «бладжер в животе», и это совсем не вызывало у Гермионы желания забеременеть самой. По крайней мере, пока.       После их расставания у Рона была череда подруг, но по крайней мере последние шесть месяцев у него были стабильные отношения. После войны они с Гермионой пытались построить отношения, но вокруг было слишком много печали, чтобы это могло сработать. Он горевал, а она подавляла свои чувства. Они не подходили друг другу, и им было лучше остаться друзьями.         Разрыв оказался для Гермионы сокрушительным — не потому, что у неё были какие-то особенно сильные романтические чувства к Рону, а потому, что она всегда представляла себя рядом с ним. Она представляла, как выходит за него замуж, представляла, как у них появляются дети. Двое — так она всегда это видела: девочка и мальчик. Роуз — от цветка примулы, и Хьюго — от Виктора Гюго. Она представляла, как они живут в милом домике где-нибудь, возможно, на холме, в окружении лиственных деревьев и кованой ограды, в месте, где у неё могла бы быть теплица. Она представляла, как стареет рядом с Роном в роли её мужа, а Гарри и Джинни становятся её родственниками. Когда стало ясно, что этому не суждено случиться, она начала сомневаться в себе и своём будущем. Кто она? Большую часть своего детства она провела, вытаскивая Гарри и Рона из ситуаций, угрожавших жизни, и когда в этом больше нет нужды, кто же она теперь?       Видимо, теперь она Прославленный ассистент, который каждую пятницу сидит в «Тачке», втиснувшись между четырьмя аврорами, которые только и делают, что хвастаются своими задержаниями. Возможно, именно поэтому её сердце вдруг учащённо забилось, когда к столу направилась хорошо знакомая фигура — высокий светловолосый мужчина с поразительными серыми глазами.       Драко Малфой был занозой. Он был злым, мелочным, злопамятным и, вероятно, самым привлекательным мужчиной, которого она когда-либо знала. В их департаменте его, мягко говоря, никто особо не любил, но почти у всех к нему было хотя бы какое-то профессиональное уважение. Кто-то им восхищался, а кто-то и вовсе его побаивался, потому что он, к несчастью, был одним из лучших авроров. Быстрый и эффективный, он редко оставлял незавершенные дела, заработав репутацию резкого и сурового, а также смертельно опасного с палочкой.       За свои преступления во время войны он был приговорён к пожизненному заключению в Азкабане, но провёл в этом адском месте всего два года. Его досрочно освободили при условии, что он будет работать в ДМП, используя свои инсайдерские знания для охоты на Пожирателей смерти, и в этом он преуспел. К её величайшему раздражению, ему даже не понадобились три года обучения, которые проходили остальные. Нет, будучи сам Тёмным магом, он уже был хорошо знаком с Тёмными искусствами (и, что важнее всего, с тем, как им противостоять) и завершил подготовку всего за восемнадцать месяцев, которые к тому же ещё и провёл во Франции. Везучий ублюдок!       Но, как утверждал Деклан Монтегю, глава Департамента, кто лучше подойдёт для охоты на Тёмных магов, чем один из них? Даже Гарри хвалил его за работу и, похоже, поддерживал с ним почти дружеские отношения. Как будто он случайно забыл, что это вообще-то Малфой.       Гермиону, в отличие от остальных, было не так легко обмануть. Она может и не считала его «тёмным» , скорее, видела в нём того же раздражающего и высокомерного придурка, каким он был всегда. Да это же Малфой, ради Мерлина! Да, во время войны он отказался опознать Гарри в Малфой-Мэноре, но он не так уж и неохотно опознал Гермиону.        — Смотри, Драко, разве это не та самая девчонка Грейнджер?       — Я… может быть… да.       И да, он и его семья переметнулись от Пожирателей смерти на другую сторону во время Битвы за Хогвартс, но до этого, в свой последний год, он пытал нескольких однокурсников и попытался поймать их троих в Выручай-комнате. Он всегда был и будет трусливым придурком, и даже пожизненное заключение в Азкабане не изменило бы его. Он навсегда останется тем самым холодным и красивым мерзавцем — тем, от которого Гермиона никак не могла оторвать взгляд, несмотря на то что ей хотелось придушить его как минимум дважды в день.       Её неприязнь к нему была, ни много ни мало, широко известна, и всем остальным казалась своеобразным развлечением. Разумеется, Прославленный ассистент всегда сама оказывалась мишенью для насмешек. Им нравилось видеть, как её выводят из себя, нравилось смеяться над ней, когда она кипела от злости, и конечно же им нравилось болеть за Малфоя — потому что на нём был значок аврора, а на ней нет. И всё же, каким бы раздражающим ни был этот мужчина, словесные дуэли с Малфоем были самым близким к интеллектуальной беседе, в сравнении с тем, что она могла получить от кого-либо из своих коллег, включая Гарри.       — Малфой! — воскликнул Галлахер и подвинулся, освобождая место для высокого мужчины.       Как всегда элегантно, Малфой скользнул в кабинку. Это было, по правде говоря, несправедливо — как вообще какой-то мужчина мог двигаться с такой плавностью, и особенно он. Выше большинства, примерно ростом с Рона, и с телосложением, находившимся на самой грани того, чтобы быть слишком широким для ловца, он вырос в весьма достойную фигуру. Те острые черты, из-за которых в детстве он выглядел довольно странно, а в подростковом возрасте — до боли красивым, во взрослом возрасте делали его поразительно привлекательным и утончённым: с твёрдой, чётко очерченной линией челюсти и безупречно прямым носом.       Его бросающиеся в глаза практически белые волосы для многих могли бы показаться странностью, но для волшебного сообщества Британии это была отличительная метка его родословной. На нём холодный платиновый оттенок выглядел изысканно и аристократично, идеально дополняя бледную кожу. Ситуацию нисколько не улучшало и то, что он держал волосы аккуратно подстриженными и уложенными — без усилий и с элегантной небрежностью, не выглядя при этом растрёпанным, с дарованным самой природой блеском лёгких волн, к которым Гермионе так и хотелось прикоснуться.       Но именно глаза могли сокрушить даже самое крепкое сердце. У него всегда были поразительные глаза; когда они были детьми, Гермиона относилась к ним с лёгкой настороженностью. Тогда они казались ей призрачными — бледно-серыми, чаще всего мерцающими, как серебряные луны, хотя она видела их и другими, ближе к граниту, когда он злился. В них было и пугающее свойство прожигать черепа насквозь, и Гермиона помнила бесчисленные моменты, когда ощущала его взгляд на себе в классах и коридорах. Ни до, ни после она не встречала человека с такими глазами, разве что, пожалуй, его отца.       Да, Гермиона наблюдала. Если уж ей приходилось работать в одном отделе со своим детским обидчиком, то она хотя бы извлечёт из этого максимум. В школе это было его единственным оправданием — причиной, по которой она так и не изуродовала его навсегда каким-нибудь мерзким сглазом. Она могла находить его красивым, даже несмотря на то, что ненавидела его. Эти понятия не были взаимоисключающими, даже если это её бесило.       Его лицо оставалось непроницаемым, пока он длинными пальцами расстёгивал пуговицу чёрного пиджака.       — Вы, смотрю, никогда не разочаровываете. — Да не будь ты таким придурком, — рассмеялся Галлахер и хлопнул его по плечу. — Выпей!       От этого прикосновения у Малфоя дёрнулся глаз, и на челюсти заходила мышца.       — Чего ты хочешь? — спросил Галлахер. — Как обычно? Грейнджер, ты с краю. Будь душкой и возьми мужчине огневиски?       Гермиона сердито посмотрела на него.       — Он тоже сидит с краю, может сам заказать себе чёртов напиток.       — Ну что ж, — протянул Малфой, приподняв бровь. — Как всегда, приятно, Грейнджер.       — Едва ли, — фыркнула она и как ни в чём не бывало отпила глоток сливочного пива.       — Да не будь ты такой чопорной, — рассмеялся Галлахер. — Он же только что сел, ради Мерлина!       — О, хорошо, значит, он ещё не успел устроиться поудобнее, — она презрительно усмехнулась.       — Я мог бы заказать что-нибудь для тебя, если хочешь? — усмехнулся Малфой; его серебристый взгляд был слишком уж интимным. Ей стоило немалых усилий не пялиться, когда он смотрел так. — Ещё сливочного пива? Огневиски? Привлекательный характер, может быть?       Галлахер расхохотался, за ним — Маклауд. Перкинс фыркнул, а Гарри лишь нахмурился с нервной улыбкой, дрогнувшей на губах. Гермиона кипела от злости.       — О, безусловно, — пронзительно сказала она, — и заодно закажи себе немного обаяния, потому что с этим у тебя явный дефицит.       Малфой прищурился и изогнул губы в улыбке.        Маклауд, сидевший дальше всех внутри кабинки, посмотрел на блондина и поднял бокал.       — Ну а мы, все остальные, считаем, что очень даже славно, что ты к нам присоединился.       Малфой одарил его бессердечной улыбкой.       — Я к вам, вообще-то, не присоединялся, — сказал он. — Я просто зашёл поздороваться.       — О, прекрасно, — сладко улыбнулась Гермиона. — Значит, нам не придётся весь вечер слушать твою псевдоинтеллектуальную тягучую манеру речи. Я считаю, за это стоит выпить!       Малфой вскинул подбородок и посмотрел на неё высокомерно.       — О, я уверен, разговоры за этим столом будут достаточно стимулирующими, чтобы удовлетворить тебя, Грейнджер.       Её улыбка сменилась хмурым выражением. Он знал, что ей не хватает интеллектуальной стимуляции, и он также знал, что она знает, что он это знает.       — Знаешь, — сказала она, поёрзав на сиденье и выпрямившись, выпячивая грудь, пытаясь придать себе вид небрежной уверенности. Малфой встретился с ней взглядом — пристально и холодно — переплёл пальцы на столе и наклонился вперёд, изображая заинтересованность и приподнимая бровь, словно говоря: О, расскажи же. Гермиону это не остановило, и она тоже подалась вперёд, изображая доверительность. — Не знаю, знакомо ли тебе это, но разговор обычно получается куда лучше, когда ты находишься среди людей, которым ты действительно нравишься.       Уголок губ Малфоя дёрнулся, его бледные глаза прожигали её взглядом. Гермиона откинулась назад с чувством победы, изо всех сил стараясь не позволить своему взгляду скользнуть по его чертам или по его несправедливо привлекательным рукам.       — Ну что ж, — низко протянул он, звук его голоса почти заставил стол вибрировать под её пальцами, — если ты когда-нибудь узнаешь, каково это, обязательно загляни ко мне.       Как нож — прямо в сердце. У неё отвисла челюсть, лёгкие наполнились отчаянной злостью, но её опередил Гарри.       — Итак! — громко выпалил он, явно пытаясь разрядить обстановку. — Как продвигается дело Уолтерса?       — Превосходно, — ответил Малфой, расправляя манжеты. — Мы задержали одного из его сообщников и близки к тому, чтобы взять его. Очень близки.       — Видимо, всё-таки недостаточно близки, — фыркнула Гермиона. — В чём дело, Малфой? Теряешь хватку или пытаешься тянуть время ради дружка?       — Ну что ж, — холодно сказал он, — иногда это игра на ожидание, Грейнджер. Все, кто работает в «поле», это знают... О, прошу прощения, как невнимательно с моей стороны. Разумеется, ты этого знать не можешь.       Гермиона прищурилась.       — Зато я знаю, что ты уже несколько месяцев гоняешься за Уолтерсом. При всех похвалах, которыми тебя осыпают, ты на удивление плохо справляешься с поимкой одного мелкого преступника. Невольно начинаешь задаваться вопросом — почему. — Она сладко улыбнулась и захлопала ресницами.       Галлахер громко рассмеялся.       — Некоторые вещи просто слишком сложны для понимания не-авроров, — сказал он и подмигнул ей. — Правда ведь, Малфой?       Светловолосый волшебник холодно уставился на Гермиону, его сланцевый взгляд был пронзительным, и он проигнорировал Галлахера.       — Он может быть и мелкой сошкой, да, — наконец сказал он. — Но он знает, что именно я за ним охочусь. Он осторожен, но он издевается надо мной.       — О, бедненький ты наш, — саркастически надула губы она и увидела, как в его глазах вспыхнула ярость. Ей нравился этот взгляд. — Какой ужас! Большой, страшный Тёмный маг издевается над тобой!       — Тебе ли не знать, каково это — когда над тобой издеваются, не так ли? — мягко сказал Малфой, зарабатывая этой фразой звучащее с разных сторон стола «ауч», означавшее его победу.       — Так, ладно, — вмешался Гарри прежде, чем Гермиона смогла дотянуться до палочки. — Думаю, с вас двоих достаточно.       — Да брось, Поттер, — ухмыльнулся Галлахер. — Я хочу это увидеть. Спорю, они ещё до конца вечера переспят!       Это заставило Малфоя рассмеяться вслух, а остальные последовали его примеру, пусть и с заметной нервозностью. Только не Гермиона. Ей это ни капли не показалось смешным. Если уж на то пошло, это было унизительно и оскорбительно, и к тому же она знала, что если отреагирует хоть как-то, её тут же назовут ханжой, стервой или просто злобной истеричкой.       Гарри, однако, мягко положил свою руку поверх её под столом — то ли пытаясь успокоить её, то ли физически удержать от того, чтобы она действительно схватилась за палочку.       — Галлахер, — зловеще усмехнулся Малфой, — какой ты забавный мелкий человечек, не так ли? — Взгляд чистого презрения и превосходства, исходивший от Малфоя, заставил всех замолчать. — Ты так стремишься вписаться в компанию, что говоришь самые… неуместные вещи.       Никто не произнёс ни слова. А что, собственно, они могли сказать? Был ли Малфой неправ? Вряд ли. Были ли жестоки его слова? Нет, не особо. Его тон — вот что было самым действенным. Гермиона знала: ему потребовались годы, чтобы отточить его — мимолётное оскорбление, замаскированное под вежливость, но при этом безошибочное в своей едкости, — и она слышала этот тон не раз, и он по-прежнему вызывал у неё дрожь.       Малфой дёрнул челюстью и поднялся, застёгивая пуговицу на пиджаке.       — Как я и сказал, я лишь зашёл поздороваться, — пробормотал он. — Продолжайте свой вечер. Доброй ночи. — Его холодный взгляд прошёлся по всей компании, но, скользнув по Гермионе, словно прорезал её насквозь, прежде чем он отвернулся и направился к бару.       Гермиона с трудом сглотнула. Она была не настолько горда, чтобы не признать: его взгляд как-то по-особому действовал на неё — даже несмотря на то, что она его ненавидела.       — Отлично сработал, Галлахер, — пробормотал Маклауд с другого конца стола. — Он мог бы заплатить за выпивку, если бы остался.       — Да, Галлахер, — строго сказал Гарри. — В следующий раз почему бы тебе просто не заткнуть свой чёртов рот?       — Это была шутка! — возмутился Галлахер. — Ради Мерлина, вы все ведёте себя как дети! Грейнджер ведь не обиделась — правда, Грейнджер?       Гермиона приподняла бровь.       — А на что именно я, по-твоему, не должна обижаться? На то, что ты решил, будто я пересплю с мужчиной, которого ненавижу? Или на то, что ты решил, будто я пересплю с мужчиной просто потому, что кто-то за этим столом вообще обратил на меня внимание? Знаешь ли, это довольно сексистски.       — Ой, только не надо превращать это всё в разговоры о феминизме! — простонал Галлахер.       — Я этого не делала, — пробормотала Гермиона в кружку со сливочным пивом. — Речь о банальной, чёртовой порядочности.       Галлахер закатил глаза.       — Ты такая женщина!       Гермиона прищурилась и негромко хмыкнула.       — Да, у тебя просто исключительные наблюдательные способности. Поздравляю.       Галлахер снова простонал, а остальные проигнорировали его и переключились на другую тему, и вечер продолжился. Остальные быстро забыли об этом эпизоде, но не Гермиона. Нет. Она всё ещё кипела от злости. Галлахер был идиотом, но с ним она могла справиться. А вот Малфой… По отношению к Малфою у неё всегда были противоречивые чувства, потому что он умудрялся задеть её так, как не удавалось никому другому. Словно он точно знал, на какие кнопки нажать и за какие струны дёрнуть, не говоря уже о злости, перемешанной с унизительным смущением, которое она испытала, когда Галлахер предположил, что она переспит с блондином.       Да, конечно, он был высоким, подтянутым и красивым, и она точно знала, что от него приятно пахнет — она всегда понимала, что это он идёт по коридору, когда улавливала аромат цитрусов и кедра, — но он был змеёй и отвратительным человеком. Она даже не была уверена, что переспала бы с ним, если бы они остались последними людьми на свете. Может быть, если бы они действительно остались последними выжившими, но в противном случае — точно нет. Ну, если уж быть честной, она скорее переспала бы с Малфоем, чем с Галлахером, если бы пришлось, но если только на свете не осталось бы никого, кроме неё, Малфоя и Галлахера, она бы никогда с ним не переспала. Впрочем, было множество людей, с которыми она определённо не стала бы спать, и мысли Гермионы понеслись вскачь, пытаясь определить, какое место Малфой занимал бы в списке людей, с которыми она не хотела бы переспать.       Её передёрнуло от этой цепочки мыслей, и она решительно попыталась её оборвать. Это не имело значения, и всё, что ей нужно было знать, — она не хочет спать с Драко Малфоем.       Взбудораженная произошедшим, она перешла со сливочного пива на джин. Прошло много времени с тех пор, как она напивалась до беспамятства, и в этот раз она не осознавала, насколько сильно опьянела, пока не встала, чтобы заказать вторую порцию джина.        — Миона, ты в порядке? — усмехнулся Гарри и неловко поймал её за локоть, когда она покачнулась. Он был раскрасневшимся, с ленивым взглядом, очки сидели на лице криво. Даже волосы у него были более растрёпаннее, чем когда они пришли.       Она улыбнулась.       — Я в порядке, Гарри. — И это было правдой. Всё казалось замечательным. Мир был мягким, она чувствовала себя лучшей версией себя, и даже раздражающие мысли о Малфое не могли её расстроить. — Я иду к бару. Тебе что-нибудь взять?       — Ещё раунд дымящихся симисонов, Грейнджер!       Гермиона показала язык.       — Я не тебя спрашивала, Маклауд!       Гарри усмехнулся и покачал головой.       — Нет, я в порядке. Джинни меня убьёт, если я вернусь домой более пьяным, чем сейчас.       Гермиона кивнула.       — Принято. Ну, я сейчас вернусь.       Она уверенно зашагала к бару. Паб к этому времени был уже набит — все ждали, когда Ужасная Двойка выйдут на сцену. Дуэт выступал каждую пятницу, по кругу исполняя свои привычные каверы на Ведуний, Гоблинов и Зачарованных — всю классику.       Она протиснулась к стойке, вжимаясь между шумными посетителями паба, которые с нетерпением ждали начала выступления группы. Махнув рукой, она крикнула:       — Джин «Ночной прилив», пожалуйста!       Бармен, казалось, её не заметил, и она встала на носки и перегнулась через стойку.       — Джин «Ночной прилив», пожалуйста!       Бармен даже не взглядом в её сторону не повёл, и она нахмурилась. Она уже собиралась окликнуть его снова, когда щелчок пальцев прямо рядом с ней заставил её вздрогнуть. Бармен тут же обернулся, и его взгляд встретился с воздухом над головой Гермионы. С облегчением она повернулась, чтобы поблагодарить незнакомца, но, обнаружив, что это вовсе не незнакомец, помрачнела.       Это был Малфой, потому что, разумеется, это был он. Стоял прямо там в своём дорогом чёрном костюме, сшитом на заказ, и с идеально уложенными светлыми волосами на своей красивой голове. Он стоял совсем рядом, но на неё не смотрел. Нет, его невозмутимое — и оскорбительно привлекательное — лицо было сосредоточено на бармене. Его голос был глубоким и ровным, когда он сказал:       — Огден. Чистый.       Когда бармен тут же принялся выполнять заказ, Гермиона ахнула и едва не перепрыгнула через стойку.       — Нет! Нет! Я была здесь первой!       Бармен остановился и уставился на неё, и она почувствовала на себе и взгляд Малфоя. Она уставилась в ответ, не позволяя себе отвлечься из-за этих серебристых глаз.       — Я была здесь первой, — выплюнула она. Она подавила желание встать на носки, чтобы казаться выше, потому что это лишь сделало бы её нелепой. Так она, возможно, достала бы ему до плеч — и не выше. Во имя Годрика, он всегда был таким высоким? Не глядя на бармена, она прорычала: — Джин «Ночной прилив», пожалуйста. — Она произнесла каждое слово с максимальной резкостью.       Малфой выдержал её взгляд, его глаза едва заметно сузились. Медленно моргнув, он перевёл взгляд на бармена и кивнул.       — Запишите на мой счёт.       У Гермионы отвисла челюсть.       — Я… я не просила тебя об этом!       Он приподнял бровь, и Гермиона совершенно точно не восхитилась тем, как ему повезло с бровями на пару оттенков темнее платиновых волос, придававшими его лицу такую выразительность.       — Можешь заказать другой, если хочешь.       Взбешённая, она повернулась к бармену.       — Налейте мне другой, — потребовала она. — Я не хочу этот.       Бармен, однако, нахмурился.       — У вас уже есть ваш напиток, мисс. — Наливая огневиски, он добавил: — У меня есть и другие посетители.       — Ну, — нахмурилась она, — тогда позвольте мне за него заплатить.       — Уже оплачено, — просто сказал он, прежде чем повернуться к следующему, кто требовал его внимания.       Гермиона фыркнула и повернулась обратно к Малфою, который теперь потягивал свой огневиски. Чёрт побери, он выглядел привлекательно даже когда делал это.       — Зачем ты это сделал?       — Это всего лишь напиток, Грейнджер, — протянул он, его глаза заблестели. — Возможно, он придаст тебе более приятный характер. — Когда она уставилась на него без всякого впечатления, он повёл челюстью и подтолкнул джин ближе к ней. — Давай. Это всего лишь напиток. Теперь будь хорошей девочкой и возьми его.       Это был приказ, исходящий из самых глубин его души, что-то тёмное и бархатистое окутывало его слова; Гермиона с трудом сдержала дрожь, которая начиналась в пояснице и распространялась по волосам, сердце забилось сильнее и быстрее. Ему не следовало так с ней говорить, использовать такой тон, но если бы она его осадила, он посмотрел бы на неё как на безнадёжную ханжу. Она отказалась играть в эту игру. Она ожидала, что он уйдёт, вернётся к своей компании, но он остался, его взгляд был прикован к ней. В ответ она расправила плечи и скрестила руки на груди.       — Ты чего-то хотел? — вызывающе спросила она. — Или почему ты всё ещё здесь?       — Это бар, — спокойно ответил он, и его взгляд медленно и с откровенным удовольствием прошёлся по всей её фигуре. Он разглядывал её, оценивая, и это заставляло её чувствовать себя заметно смущённой. Драко Малфой не смотрел на неё так. Просто никогда.       Гермиона фыркнула и крепче обхватила себя руками, изо всех сил стараясь игнорировать пылающие щёки, а его взгляд метнулся от края её юбки у бёдер к лицу.       — Ты такой мудак, Малфой.       — Ауч, — усмехнулся он в свой слишком красивой, чтобы это было комфортно, усмешкой. — И правда, суровые слова от Золотой девочки.       Она моргнула, удивлённая. Запинаясь, выдавила:       — Я… я знаю слова и похуже. Я могла бы назвать тебя и хуже.       — Тогда давай, — бросил он вызов и прислонился к бару, ближе к ней. Самодовольное веселье на его лице было чрезмерным, ленивые взгляды, которыми он задерживался на её губах, — слишком соблазнительными, а голос — слишком приглашающим, когда он протянул: — Назови меня хуже.       Она нахмурилась.       — Ублюдок.       — Да, определённо хуже, — протянул он, и его голос сочился сарказмом. — Помнится, ты называла меня и мерзким, и злым. Где та Грейнджер?       Гермиона фыркнула.       — Ну, а как же… змей?       Он хмыкнул в свой низкий стакан.       — Оригинально, да ещё и слизеринцу. Неплохо, Грейнджер.       Она сердито отхлебнула джина.       — Ну тогда ты — абсолютный придурок!       — Вот, уже ближе к делу! — ухмыльнулся он. Он наклонился к ней, его запах окутал её, заполнил горло, и она тут же напряглась. Что происходит? — Но я знаю, что ты можешь лучше, — прорычал он тихо, его дыхание скользнуло по раковине её уха, посылая мурашки вниз вдоль позвоночника. — Ты же у нас сверхдостигатор.       Гермиона покачнулась, пульс участился. Боже, он пах потрясающе, и по какой-то чёртовой причине мир вокруг будто стих, приглушился, словно в этом баре остались только они вдвоём. Лицо полыхнуло жаром, грудь сжалась, в животе закружилось. Рука дёрнулась, стремясь прикоснуться к нему, но она усилием воли подавила этот порыв, изо всех сил стараясь себя сдержать. Это всего лишь алкоголь.       — Да? — Слово едва ли принадлежало ей самой, но вырвалось из горла почти шёпотом, почти мольбой, проскользнув сквозь защиту, пока она пыталась выровнять дыхание. Чёрт, она звучала жалко — словно какая-то чопорная маленькая девственница, которую соблазняют откровенно сексуальной приманкой. Нет — нет! Туда её мысли идти не должны.       Из него вырвался глубокий, задумчивый смешок.       — Нужно немного подбодрить? — Малфой придвинулся ближе, его фигура почти окутала её, и он протянул: — Давай, Грязнокровка, назови меня так, как тебе действительно хочется меня назвать, так, как ты думала все эти годы. Ну же.       Гермиона чувствовала биение своего сердца в ушах, кровь бурлила в жилах. Воздух стал тяжёлым. Мир будто отступил, когда ярость накрыла её с головой. Он не произносил это слово со времён школы. Никто не называл её этим мерзким оскорблением с окончания Войны. Тупая пульсация уродливого шрама под чарами гламура на её руке становилась всё сильнее с каждым ударом пульса, во рту пересохло. Но было среди ощущений и ещё что-то — чувство, замаскированное под злость, но на самом деле иное. Она не могла понять, в чём дело, но от этого у неё сильнее затрепетало в животе, а само нутро сжалось.       Ей не следовало поддаваться на провокацию. Она это знала. Он пытался спровоцировать её, возможно, ради собственного удовольствия, и она не должна была позволить ему — особенно сейчас, в её нынешнем состоянии разума, когда его присутствие вызывало в ней и другие ощущения, такие, которые отвратили бы её, будь она трезвой.       Резко подняв взгляд к его глазам, она увидела в них нечто, чего прежде не замечала, нечто, чему не могла дать названия. Одно, однако, она распознала сразу — предвкушение. О, значит, ему хотелось знать? Хотелось узнать, что она о нём думает? И в этот момент словно спокойствие охватило её. Смелость. Решимость.       Она позволила лицу расслабиться, медленно моргнула, губы слегка приоткрылись. На её лице появилось самое соблазнительное выражение, на какое она была способна, несмотря на бешено бьющееся сердце, и она медленно сократила расстояние между ними. По лицу Малфоя скользнуло замешательство, его взгляд опустился к её губам, и она услышала, как он резко втянул воздух, когда она мягко положила ладонь ему на грудь, а зрачки его расширились. Он был тёплым и твёрдым под её рукой, а чёрный хлопок рубашки под пиджаком ощущался под пальцами шелковисто-гладким. Она даже не хотела представлять, сколько такая рубашка могла стоить.       Она почувствовала, как под её ладонью учащается подъём и опускание его груди, и тихий голос где-то на задворках сознания велел ей отступить, отдалиться от происходящего. Быть так близко к нему было опасно — та опасность, с которой она прежде не сталкивалась. Это манило её сделать что-то… глупое. Возможно, между ними существовало какое-то яростное притяжение, потому что он склонился, и на мгновение она забыла, что вообще делает. Он собирался её поцеловать? Хотела ли она, чтобы он её поцеловал? Да… нет? Да — нет!       Она облизнула губы, его дыхание скользнуло по её лицу. Она втянула его в себя — виски и желание, — и её тело дрогнуло так же, как и воздух между ними. Запах цитруса и кедра почти захлестнул её, закружил голову, но прежде чем она окончательно потерялась, ей удалось оттолкнуть прочь сомнения, подстёгивая себя заметным изменением его дыхания.       Она поднялась на носки, скользнув губами мимо его губ — алкоголь и правда был жидкой смелостью, — и приблизила рот к его уху.       — Хочешь узнать, как я тебя называю, когда никто больше не слышит? — прошептала она как можно более чувственно, и увидела, как его рука дёрнулась и напряглась на стойке рядом с ней, фамильное кольцо блеснуло в тёплом свете паба.       Он низко хмыкнул — звук был таким, что у неё едва не задрожали кости, и слегка наклонил голову ближе.       — Скажи мне. Как порядочная, чопорная Грейнджер называет меня, когда остаётся совсем одна в темноте?       Её губы дрогнули от торжества, когда она наклонилась ещё ближе и скользнула одной рукой вверх по его крепкому плечу. Мерлин, воображение тут же нарисовало картину того, что скрывалось под костюмом, потому что ощущение его под ладонью было просто… Нет. Она не этим тут занималась. Она играла в игру — и она выигрывала.       Её губы едва коснулись тёплой кожи его уха, и она почувствовала, как его дыхание сбилось, прежде чем она прошептала:       — Я называю тебя коварным… бесхребетным… ёбаным… Пожирателем смерти. — Она оттолкнула его, решительно вдавив ладони в твёрдую грудь.       Он пошатнулся, и впервые за долгое время она увидела, что он выбит из колеи. Растерян. Он уставился на неё, его бледные глаза были полны шока.       Гермиона презрительно задрала нос и осушила джин одним глотком, прежде чем оттолкнуться от стойки — подальше от Малфоя. О, как это было приятно! Просто опьяняюще — поставить его на место вот так. Она знала, что это его задело; знала, что ему неприятно, когда люди всё ещё вспоминают его прошлое; знала, что он не любит показывать левое предплечье; и знала, что он воспринимает как личное оскорбление каждый случай, когда очередной Пожиратель смерти ускользает из рук авроров.       Возможно, с её стороны было жестоко говорить такое, потому что на самом деле она не думала о нём как о Пожирателе смерти — никогда его им не считала. Но, с другой стороны, он назвал её Грязнокровкой. Он хотел её спровоцировать, так почему ему это позволено, а ей нет?       Нет, решила она, пробираясь сквозь толпу, она не станет чувствовать себя виноватой. Вообще-то, она чувствовала себя победительницей. И это выражение на его лице! Он выглядел так, будто подумал, что она может его поцеловать — и будто сам этого хотел. Одна эта мысль заставила её захмелеть от восторга. Не то чтобы она когда-либо думала о поцелуях с Малфоем; нет, она никогда не размышляла о том, хорош ли он в этом, или настолько ли мягкие ли у него губы, насколько они выглядели совершенными. Нет, Гермиона никогда не думала о том, каково бы это было — поцеловать Драко Малфоя.       Ну, возможно, один раз. Или два.       Ладно, хорошо, она думала об этом пару раз за эти годы, но от этого победа ощущалась только слаще.       Ужасная Двойка как раз вышли на сцену, и толпа взорвалась аплодисментами. Гермиона мельком взглянула на группу по пути обратно к Гарри и их коллегам, и не была готова к тому, что её резко дёрнут за руку. Она попыталась удержаться среди людей, пока её тащили сквозь толпу, и не успела опомниться, как снова оказалась рядом с Малфоем.       Его рука болезненно сжимала её предплечье, челюсть была сжата, пока он тащил её в унылые подсобные помещения паба.       — Что ты делаешь? — огрызнулась она и попыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. — Отпусти меня!       — Это заставило тебя почувствовать себя сильной? — холодно протянул он и впечатал её в кирпичную стену.       Гермиона всхлипнула, когда затылок ударился о твёрдую поверхность. Музыка и шум толпы заставляли пол вибрировать, и она моргнула, глядя на него в шоке и изумлении. Если бы она не была слегка пьяна, она, вероятно, испугалась бы до ужаса, потому что никогда не видела Драко Малфоя таким разъяренным и устрашающим. Высокий и широкоплечий, он нависал над ней своей угрожающей фигурой.       — Это заставило тебя почувствовать себя хорошей девочкой, бросающей вызов большому, плохому Пожирателю смерти? — промурлыкал он и наклонился ниже, так что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от её.       — Отвали от меня, — сумела выговорить она, но в голосе было куда меньше напора и решимости, чем у неё в голове, и Малфой мрачно усмехнулся.       — Уже не такая уверенная, да, Грейнджер?       — Ты назвал меня грязнокровкой! — выкрикнула она и попыталась оттолкнуть его, но он был непреклонен. — Ты сам напросился!       — Я, значит, напросился, да? — почти промурлыкал он, когда его большая ладонь легла ей прямо по центру груди — тёплая и тяжёлая, прижимая её к стене.       Гермиона с трудом сглотнула, сердце забилось вдвое быстрее. Внутри неё что-то происходило, и страх быстро перетёк в жар, пока близость Малфоя сбивала её с толку.       Мышца дёрнулась у него на челюсти, когда его взгляд скользнул к её губам, прежде чем лениво вернуться к глазам. На мгновение всё будто замерло; Гермиона не видела ничего за его спиной, и вскоре музыка словно затихла, оставив лишь грохот крови в ушах; всё, что она могла чувствовать — это его дыхание напротив и жар его ладони на своей коже.       Он двигался медленно, выверенно, когда одну руку упёр в стену рядом с её головой, а другую провёл вверх и сомкнул на её горле, и Гермиона судорожно вздохнула. Она ожидала, что хватка будет болезненной, удушающей, но, хотя она и не была ни в коей мере мягкой, боли она не причиняла. Как ни странно, это показалось ей даже… притягательным. Успокаивающим. Пульс бешено лупил в ушах, когда он наклонился ближе.        — Напросился точно так же, как ты сама напрашиваешься прямо сейчас? — прорычал он.       — Прекрати, — выдохнула она, чувствуя, как страх и растерянность быстро пробиваются сквозь алкогольную дымку. — Я заявлю на тебя за это!       Он негромко хмыкнул и медленно продвинул колено между её бёдрами, мягко раздвигая их.       — Ты хочешь сказать, что маленькому львёнку не нравится небольшая драка? — мрачно пробормотал он, и его дыхание с запахом виски едва уловимо коснулось её лица. — Ну так давай, Грейнджер. Доложи на меня.       Гермиона едва могла дышать. Не только потому, что начинала паниковать, но ещё и потому, что внутри неё зарождалось ещё что-то, нечто порочное и непроизвольное. Жар его тела, так близко к её, его спокойный, но зловещий голос и его неотразимый запах заставляли колени дрожать. Он никогда раньше не был к ней так близко, даже в баре. Неосознанно её руки нашли его рубашку, сжали ткань и притянули его ещё ближе.       — Мы не должны этого делать, — прошептала она, чувствуя, как жар разливается по ее лицу. — Это… это неправильно.       — Кто так сказал? — парировал он, и эта его порочная ухмылка притянула её к себе.       — Отпусти меня, — выдохнула она. Она попыталась оттолкнуть его — попытка была по меньшей мере жалкой, потому что она тут же притянула его обратно. — Остальные… остальные будут гадать, куда я делась. Гарри будет волноваться! Он будет меня искать! Пожалуйста, Малфой! Дай... дай мне уйти.       — Ты действительно этого хочешь? — протянул он с вызовом, но она лишь моргнула, сбитая с толку. Он приподнял бровь. — Это вопрос, на который нужно ответить «да» или «нет», Грейнджер.       Гермиона судорожно сглотнула. Чувства, которые он вызывал в ней в этот момент, наверняка были следствием опьянения, потому что, хотя рациональная часть её разума велела ему послать его к чёрту, она совершенно этого не хотела. В том, что он удерживал её, беспомощную, было что-то... интригующее. Во рту пересохло, сердце колотилось в грудной клетке, и, к её унижению, она почувствовала, как увлажнились её трусики.       — Я отступлю, — сказал он затем, его голос внезапно стал низким и серьёзным, но он даже не попытался сдвинуться, — если ты правда этого хочешь. Обещаю. Тебе нужно лишь произнести это вслух..       — Г-Гарри нас найдёт, — выдохнула она, но тело предало её: соски напряглись под бюстгальтером. Прошло немало времени с тех пор, как мужчина был к ней так близко, тем более мужчина, пахнущий так хорошо, как Малфой.       — Пусть приходит, — прошептал он, его губы скользнули по нежной коже её шеи, и у Гермионы вырвался непроизвольный стон.       Он низко рыкнул и прижал бедро к её жару, почти приподняв её над полом, и она пискнула. Драко Малфой тёрся ногой о её центр — сильный и требовательный, нажимая ровно настолько, чтобы горячая похоть прошила её тело насквозь. Это ощущение было для неё неожиданным.       Она почти слышала его усмешку, когда он прошептал ей на ухо:       — Пусть увидит, как сильно ты этого просишь.       Тысячи мыслей промчались в голове Гермионы, когда Малфой резко развернул её и прижал грудью к холодной кирпичной стене. Это правда происходит? Будет ли больно? Почему она так возбуждена? Но все эти мысли исчезли, стоило ей почувствовать, как его руки медленно скользят вниз по её бокам, пока он глубоко вдыхал запах её волос и с глухим рыком прижимал губы к её горлу.       Она выдохнула тихий стон, ошеломлённая и переполненная внезапным всплеском адреналина и желания. Его тело было твёрдым и рельефным за её спиной, и она отчётливо чувствовала напряженность набухающего члена, упирающегося в неё сзади. Она должна была вырываться, ей следовало бы хорошенько его отчитать, но не могла. Не хотела.       Его руки блуждали по её телу и поднялись к груди. Он без труда накрыл её большими ладонями и сжимал, пока она не застонала. Её и без того напряжённые соски стали ещё твёрже, почти до боли, дрожь прокатилась по телу, и он действовал решительно, но без суеты, стягивая вниз перед её блузки, обнажая грудь. Когда его руки, наконец, проникли под ткань бюстгальтера, он низко застонал от соприкосновения кожи с кожей.       — Блять, — прошипел он ей в волосы, прижимаясь бёдрами к её. Сжав её соски между пальцами, он ощутимо ущипнул их.       Гермиона прикусила губу, подавляя стон, отсекая любые предупреждающие мысли или сожаления, растворяясь в безрассудном ощущении его прикосновений. Значит, вот каково это, успела подумать она. Вот что чувствовали все те девушки, с которыми она находила Малфоя в тёмных коридорах во время обхода старост после отбоя — прижатые к стене, задыхающиеся от необузданной похоти. Не то, чтобы она когда-либо задумывалась об этом…       Малфой провёл языком её шее, покусывая кожу зубами, одновременно скользя рукой вниз между её бёдер. Гермиона всхлипнула, когда его пальцы коснулись её трусиков, и инстинктивно сжала ноги.       — Нет, — мрачно сказал он и снова обхватил её горло другой рукой. — Будь хорошей девочкой и откройся для меня.       Его приказ будто пробил её током, электризуя чувства. Его голос был таким требовательным, мягким и жёстким одновременно. С ней никогда раньше так не говорили, и внутри словно что-то вспыхнуло.       Гермиона дрожащим голосом прохрипела:       — Блять, — и сделала, как он сказал, и его рука скользнула под ткань. Она издала прерывистый стон.        — Ну и ну, — прорычал он, лениво поглаживая пальцами её бархатистые складки. Ощущение было одновременно божественным и зловещим. — Ты насквозь промокла, Грейнджер.       — А ты твёрдый, — выдохнула она и толкнулась бёдрами назад, вжимаясь в него.       Он застонал и дразняще ущипнул её клитор, заставив её вскрикнуть и дёрнуть бёдрами.       — Ещё раз скажи мне остановиться, и я остановлюсь, — сказал он, но это было скорее предупреждение, чем обещание.       Гермиона потёрлась ягодицами о ту твёрдость, которую чувствовала, прижатую к его бедру, тело горело от прикосновения его руки. Она хотела… так сильно. Её мысли закружились вихрем смешивающихся фантазий и страхов, которые сошлись в одну точку, где она ощущала, как его затвердевшая, совсем не маленькая, длина трётся о неё.       — Я тебя ненавижу.       Издав гортанный рык, он скользнул двумя пальцами в её жар, и Гермиона громко застонала. Она понятия не имела, что происходит, почему она позволяет этому происходить и почему это так приятно, но ей было всё равно. Его длинные пальцы изогнулись внутри неё, и она поразилась ощущению, как они растягивают и заполняют её. Это было совсем не похоже ни на что из того, что она когда-либо испытывала, совсем не похоже ни на какие другие руки, исследовавшие её тело с необузданным любопытством. Это было не с любопытством — это было с чёткой целью. Когда его большой палец скользнул по её клитору, она жалобно всхлипнула и откинула голову ему на плечо. Так хорошо… это было так хорошо!       — Ты чертовски узкая, Грейнджер, — прохрипел он и лизнул кожу вдоль края её челюсти, разворачивая её голову к себе. — Такая, блять, узкая.       Гермиона лишь глухо промычала, двигая бёдрами в такт его пальцам.       — Тебе хорошо? — прошипел он ей в ухо, скользя рукой с её горла обратно к груди. — Тебе хорошо, когда тебя трахает пальцами Пожиратель смерти?       — Заткнись, — простонала она, прижимаясь к стене.       — О, нет, — рыкнул Малфой и схватил её за волосы, дёрнув голову назад к себе, его пальцы внутри изогнулись жёстче, заставив её вскрикнуть. — Ты ответишь мне. Тебе хорошо?       Она поморщилась от боли, но это лишь усилило ощущение от его пальцев, входящих и выходящих из её мокрой, изнывающей вагины.       — Да, — задыхаясь, выдавила она. — Да! О боже, да!       — Хорошая девочка, — прошептал он и толкнул её вперёд, так что она снова оказалась прижатой к стене.       Гермиону пошатнуло, эти два слова обрушились на неё, словно волна, когда она почувствовала, как он схватил её за бёдра и задрал юбку, обнажив изгиб ее ягодиц. Осознание накрыло её; они всего лишь спрятались в тёмном коридоре, и кто угодно мог застать их в таком положении. Музыка заглушала любые звуки, которые они издавали, но если бы их увидели, скрыть то, чем они занимались, было бы невозможно.       У неё не было на раздумья ни одной лишней секунды до того, как она почувствовала, что он стягивает с неё трусики, почти разрывая их при этом, и что-то тёплое, твёрдое и да — большое — ткнулось в её вход, скользнув вдоль её влажных половых губ. Она даже не слышала, как он расстёгивал ремень.       — Последний шанс, Грейнджер, — прошипел он. — Скажи мне остановиться.       Но Гермиона потеряла дар речи. Она хотела сказать ему подождать, хотя бы перейти в уборную, но разум не мог сложить цельные предложения. Она могла лишь стоять, ощущая, как ожидание сгущается в воздухе. Если бы он просто сделал это, если бы он просто трахнул её, ей не пришлось бы принимать решение самой. Ей не пришлось бы взвешивать все «за» и «против» и думать о возможных последствиях каждого выбора. Он мог бы избавить её от этого, и по какой-то причине она могла думать лишь об этом.       — Так что ты скажешь, Грейнджер? — мрачно промурлыкал он, тёплой головкой члена лениво поглаживая её влажность.       — Т-трус, — только и смогла выдавить она. Она хотела сказать больше, обвинить его в том, что он только говорит, но не действует, но каждое слово рассеялось, когда он толкнулся внутрь, её влагалище поддалось его толщине, и у Гермионы перехватило дыхание.       Драко Малфой был не только несправедливо красив, но и несправедливо хорошо одарён ниже пояса — ну конечно же! Когда этот мужчина вообще проигрывал в генетической лотерее?       — Блять! — вскрикнула она, когда жжение от растяжения немного отрезвило её, вынуждая приподняться на носки. Ничего настолько большого внутри неё не было с тех пор как… ну, вообще никогда.       Он замер, тяжелое дыхание обдавало ее затылок.       — Расслабься, Грейнджер, — пробормотал он так мрачно, что это прозвучало как приказ. — Тебе нужно расслабиться.       Гермиона была напряжена — она это осознавала; ощущение его внутри было резким, подавляющим, но при этом будило в ней что-то более глубокое, нечто порочное. Всхлипывая, она просто… сдалась. В тот же миг что-то, о существовании чего она даже не подозревала, что-то удерживаемое силой, словно освободилось у неё в груди, и она почувствовала, как Малфой двинулся дальше, медленно, но решительно, пока она не оказалась заполнена сильнее, чем когда-либо в жизни. Она вскрикнула, изо всех сил стараясь унять дрожащие мышцы, и Малфой глухо застонал у неё за спиной.       — Довольна теперь? — зарычал он, резко толкнув бёдрами в неё, выбивая внезапные слёзы из её глаз. — Что тебя как следует оттрахает Пожиратель смерти, да?       Гермиона вздрогнула и крепко зажмурилась. Она была достаточно мокрой, это да, но, во имя Мерлина! С каждым резким толчком её вколачивало в стену, а её влагалище отчаянно пыталось приспособиться к его размеру. Она чувствовала всё — каждый изгиб и каждую вену — и всхлипывала от боли, которая каким-то образом перетекала в невообразимое наслаждение. Это было неправильно, только и успела подумать она, так чертовски неправильно, но внутри неё всё же пробуждалось что-то первобытное.       Его рука снова сомкнулась на её горле, притягивая её к себе, когда он толкнулся глубже и зарычал:       — Ответь мне, Грязнокровка! Довольна теперь?       — Да, — всхлипнула она, слёзы жгли глаза. — Д-да!       С каждым толчком Малфой глубже впивался пальцами в её тело, оставляя синяки, бормоча при этом слова, которые было невозможно разобрать — смесь оскорблений и похвалы, — утыкаясь лицом ей в плечо. Вскоре его ритм стал карающим, с каждым движением он вжимал её в стену, и Гермиона уже не могла контролировать звуки, вырывавшиеся из неё. Она беспомощно стояла, приподнявшись на пальцах, пока он вбивался в неё, не зная, удерживает она себя сама или это делает он, и эти звуки, которые он издавал, ещё очень и очень долго будут преследовать её в фантазиях.       Внутри всё горело, словно натянутая до предела струна. Он истязал её во всех худших и лучших смыслах, его член заполнял её сильнее, чем она считала возможным; она чувствовала, как принимает его, когда он входит, и как не хочет выпускать, когда он выходит, пока его таз безжалостно врезается в неё. Всё её тело напрягалось, чтобы удержаться на ногах, каждый мускул боролся за опору. Пот выступил на коже и стекал по спине, конечности дрожали, а жар между ними почти заставил её забыть, где они находятся и кто они вообще такие.       Давление нарастало, струна натягивалась, наслаждение захлестывало. О, это было так, блять, хорошо, и она шарила руками по кирпичам, пытаясь найти, за что ухватиться. Он вёл себя с ней как зверь, сохраняя непреклонный ритм и сокрушительную силу, вколачивая её в стену в темноте.       Она стояла на краю пропасти, балансируя на грани, желая совершить прыжок. Гермиона никогда не могла кончить от одного лишь проникновения, и в этом ограниченном положении она не могла оторваться от стены, чтобы дотянуться до клитора. Она не могла выпустить всё напряжение, которое наращивали его толчки, и беспомощно застонала в камень.       — Пожалуйста, — прошептала она, но не была уверена, что он её слышит. — П-пожалуйста, прикоснись... АХ!       Малфой нашёл новую опору, присел в коленях ещё немного ниже, усиливая напор, вталкивая член ещё глубже, и когда кончик его члена глухо ударил в её шейку матки, Гермиона едва не вонзила ногти в камень. Это ощущение, которого она никогда прежде не испытывала, наполняло её расплавленным удовольствием, разливающимся по каждой клетке, и ему понадобилось всего ещё три-четыре толчка, прежде чем струна наконец оборвалась.       Освобождение практически ослепило её. Даже чувствуя приближение оргазма, она была ошеломлена его масштабом. Он пронёсся по её телу, как тёмное проклятие, прокатился волнами и громом из самой глубины; Гермиона исчезла из мира и погрузилась в измерение, состоящее лишь из мучительного удовольствия и сладкой боли, её тело дёргалось и сжималось, пока оргазм поглощал её целиком. Она никогда не испытывала ничего подобного, никогда не чувствовала, как тело парит в такой гармонии экстаза с болью и страхом, когда наслаждение обрушивается ослепительным ужасом. Она сжалась вокруг него, всё её существо напряглось, пытаясь удержать вторгающийся член неподвижным. Она закричала в темноту, но ладонь Малфоя накрыла её рот, и приглушённый крик растворился среди визга электрогитар и грохота барабанов.       Малфой проталкивался сквозь её разрядку, его сила ни на миг не дрогнула, прежде чем дыхание оборвалось, а тело напряглось, глубоко погружённое в неё. Он кончил с болезненным горловым стоном, его пальцы до синяков сжались на её бедре, пока он выплёскивал свою сперму, тяжело дыша ей в шею.        А затем всё затихло — в то время как группа доигрывала песню, а толпа взревела.       Медленно они вместе приходили в себя. Его дыхание было тяжёлым и горячим у её шеи, его тело всё ещё прижималось к ней. Гермиона почувствовала слабость в бёдрах и коленях, когда Малфой осторожно вышел из неё, и их смешанные жидкости потекли вниз по её ногам.       — Ты на зельях? — выдохнул он за её спиной и убрал ладонь с её рта.       — Да, — сглотнула она, и голос едва слышался. Он бы не услышал её, если бы они не были так близко.       Он что-то пробормотал себе под нос и с силой ударил ладонью в стену рядом с её головой, другой рукой заправляя член обратно в брюки. Его лицо было близко к её, дыхание согревало её шею, и он простоял так ещё мгновение — возможно, восстанавливаясь, возможно, сожалея.       Гермиона почувствовала, как по телу пробежала дрожь, когда до неё начало доходить, что они только что сделали. Она занялась сексом с Драко Малфоем, жёстко, прижимаясь к стене в захудалом пабе. Это было не то, что она когда-либо могла бы сделать. Это было далеко за гранью всего, на что она когда-либо была способна. Тело ныло, каждая мышца была слабой и податливой — не говоря уже о её бедной вагине. Она ощущала жжение от его грубости, пульсирующее, как чужеродная боль, и, скорее всего, будет испытывать это ощущение ещё несколько дней. Но пока он стоял позади неё, своим телом заслоняя её от окружающего мира, её накрыло непреодолимое желание просто свернуться рядом с ним, чтобы найти утешение и тепло. Но она этого не сделала.       — Блять, Грейнджер, — хрипло выдохнул он ей в волосы, и его ладонь легла на её руку. Прикосновение было неожиданно мягким, почти утешающим.       — Ты взял палочку? — тихо спросила она, осознавая, что её собственная всё ещё лежит в сумке за столом с Гарри и остальными.        Он не ответил, но она почувствовала, как холодный кончик палочки коснулся её бедра, и липкая жидкость, стекавшая по ногам, исчезла. Невербальная магия. Было бы впечатляюще, если бы это был не он.       Гермиона прикусила губу и медленно выпрямилась. Она поняла, что дрожит, что колени подкашиваются, но сейчас она не могла развалиться. Она не могла позволить себе экзистенциальный кризис и размышления о том, что, чёрт возьми, она делает со своей жизнью. Нет, ей нужно было двигаться, надеть маску и вернуться к Гарри и остальным.       Она подтянула трусики на место, одёрнула юбку на бёдрах и поправила блузку, прежде чем повернуться к нему, чувствуя, как её накрывает волна стыда. Он ненавидел её, и она ненавидела его; и всё же звуки, которые они оба издавали, пока... — она тяжело сглотнула. Она не позволит этому сломать её.       Несмотря на темноту, она заметила румянец на его щеках; он смотрел на неё дикими, бледными, как серебро глазами, и, если бы она не знала лучше, ей показалось бы, что в них таятся невысказанные слова. Возможно, сожаление. Но взгляд быстро изменился, из серебряного становясь стальным, и он просто провёл рукой по волосам, делая их такими же идеально уложенными, как прежде. Затем он выпрямился и снова выглядел столь же невозмутимым и собранным, как всегда, будто только что не трахал её до беспамятства, прижав к стене паба.       Она ждала, что он что-нибудь скажет, объяснится, возможно, извинится, но он молчал. Просто смотрел на неё тем самым надменным, высокомерным взглядом, который был у него всегда, поправляя манжеты своей дорогой чёрной рубашки. Фыркнув, Гермиона развернулась, чтобы уйти, но его рука резко метнулась вперёд, снова прижимая её к стене.       — Ты в порядке? — пробормотал он, лицо напряжённое и суровое.       — Как будто тебе есть до этого дело, — пробормотала она в ответ.       Малфой не сдвинулся с места.       — Просто ответь на вопрос. Пожалуйста.       Она сглотнула, от этой мольбы у неё затрепетало в животе. Малфой никогда ни о чём не просил вежливо, но сейчас в его голосе звучало отчаяние.       — Да, — сказала она наконец и снова сглотнула. — Я в порядке.       Он кивнул, стиснув челюсть. Затем наклонился к ней, и она почувствовала, как кончик его палочки коснулся её подбородка снизу. Она замерла. Он что, собирается наложить Обливиэйт? Разумеется, он не захотел бы, чтобы она это помнила. Наверняка он бы и на себя его наложил, если бы мог. Но он пробормотал заклинание, накладывая чары гламура, и мягко провёл кончиком палочки по её горлу.       Гермиона судорожно вдохнула, сердце бешено колотилось.       — Я не хотел причинить тебе боль, — прошептал он ей на ухо.       Ей хотелось презрительно фыркнуть, но она не смогла. Не тогда, когда пришлось столкнуться с внезапным разочарованием в груди — и какого чёрта это вообще её разочаровало? Голос вышел слабее, чем ей хотелось, когда она прошипела:       — Твоя репутация говорит об обратном.       Краем глаза она заметила, как у него раздулись ноздри от её слов. Он отстранился, и холодный взгляд упёрся в неё.       — Вот именно. Запомни, кто заставил тебя кончить вот так, Грейнджер, и подумай об этом в следующий раз, когда решишь назвать меня Пожирателем смерти.       Гермиона медленно подалась к нему, желая утонуть в его тепле, но тут же одёрнула себя и оттолкнула его.       — Я ненавижу тебя, Малфой.       Он посмотрел на неё бесстрастно.       — О, я знаю.       Гермиона лишь бросила на него мрачный взгляд, оторвалась от стены и поспешила обратно к ничего не подозревающей толпе, не обращая внимания на то, что колени едва держали её.