Глава 2

      Ледяная пустота облизывала своими мертвыми языками тело человека, стоявшего в центре каменного зала Малфой-мэнора. Воздух был не просто холодным – он был мертвым, будто из него начисто выкачали все тепло, звук и саму возможность жизни. Даже пылинки в луче света, падающем из высокого витражного окна, застыли неподвижно, боясь нарушить тишину.       На молодом человеке с пепельными волосами и вечным холодком страха в глазах была золотистая мантия в рубинах, как застывших каплях крови, и черных бриллиантах, вобравших в себя весь свет, чтобы никогда не отдать его обратно. Пародия на величие. Костюм для марионетки. Он пытался стоять прямо, но его поза была неестественной, заученной, как у солдата, который забыл, зачем он здесь, но помнил устав.       Он смотрел на трон в конце зала. Пустой. Его новому Хозяину ник чему было доказывать свое величие.       — Вызывали, Госп…? — Голос Драко сорвался на полуслове, превратившись в хриплый выдох. В горле встал ком, мешающий произнести хоть еще один ничтожный звук.       — Сядь!       Голос не прозвучал. Он взорвался. Это был не крик и не приказ. Это был факт, обрушившийся с силой геологического разлома. Золотая маска Малфоя задребезжала в такт низкочастотному гулу, наполнившему зал.       Сердце Драко не забилось чаще. Оно сжалось в комок ледяной плоти, пытаясь стать настолько маленьким, чтобы его не заметили. Инстинкт, древнее разума, вопил: не дыши, не двигайся, притворись мертвым.       Он не сел. Он рухнул на колени. Мрамор, отполированный до зеркального блеска поколениями домовиков, был холоден как лед. Он уставился в собственное искаженное отражение и увидел бледное лицо, широкие глаза, и позор, покрывающий его тело до самых костей.       — Простите, Вы недовольны мной? — слова выскочили сами, рефлекс запущенного механизма.       Он не смел поднять взгляд выше края мантии своего Повелителя. В поле зрения были лишь мраморные плиты и... капельки. Крошечные, темные, впитавшиеся в мельчайшие поры камня. Не просто кровь. Узор. Карта давних казней, абстрактная и вечная. Этот пол помнил все.       — Мы уже обсуждали, Малфой, чего я хочу и как именно я хочу это получить.       Голос. О, этот голос. В нем не было ни гнева, ни раздражения. Только усталость от необходимости повторять очевидное. Усталость Бога, вновь обнаружившего изъян в своем творении. Он был сталью скальпеля, уже сделавшего миллион безупречных разрезов и не ожидающего сопротивления от плоти.       — Да, я помню. Простите мою оплошность.       Драко склонил голову еще ниже. Лоб почти коснулся камня. Он почувствовал запах. Не просто крови. Медной остроты страха, кислой ноты пота, сладковатой гнили разложения – все это, въевшееся в камень на молекулярном уровне. Этот зал был не комнатой. Он был памятью места, и память эта была голодной.       Тишина протянулась на вечность. Драко слышал, как по каналам в стенах течет вода. Как где-то далеко скрипит половица. Как его собственное сердце бьется в аритмичной, животной панике. Он ждал. Ждать – это все, что ему оставалось.       — Ты разочаровал меня, Драко.       Фраза упала не сверху. Она возникла внутри него, как диагноз, поставленный прямо в мозг. В ней не было эмоции. Был вердикт. Констатация того, что предмет не соответствует требованиям и подлежит утилизации.       Драко задохнулся. Не от страха наказания. От стыда. Самого огненного, пожирающего стыда. Разочаровать было хуже, чем умереть.       — Я выполню любой ваш приказ и приму любое наказание, — его собственный голос прозвучал чужим, тонким, как треснувшее стекло. В нем дрожали не только страх, но и последние обломки надежды – жалкой, рабской надежды быть еще хоть чем-то полезным. Хоть пешкой. Хоть грязной тряпкой для сапог.       — Наказание?       В этом слове прозвучала легчайшая, леденящая усмешка. Та, что возникает, когда ребенок предлагает взрослому конфетку в уплату за долг в миллион галлеонов.       — Мне не нужна твоя боль, Малфой. Мне всего лишь нужна была твоя преданность.       И тогда Драко понял. Ужас, который он чувствовал до этого, был лишь тенью. Теперь наступила настоящая ночь. Его преданность была нужна. Как ключ нужен, чтобы открыть дверь. Дверь открыта. Ключ больше не нужен.       — Я самый преданный ваш слуга, — выдохнул он, и это была не ложь. Это была предсмертная молитва.       — Ты был самым преданным моим слугой, Драко. А теперь ты бесполезен.       Слово «бесполезен» повисло в воздухе, обретая физическую тяжесть. Оно было не оскорблением. Оно было эпитафией.       Он медленно, с трудом, будто его череп был сделан из свинца, поднял взгляд.       Он не увидел ярости. Не увидел ненависти. Не увидел даже безразличия.       Он увидел пустоту. Совершенную, безупречную, всепоглощающую. Взгляд, в котором не было ничего человеческого. Только холодная, беззвездная вселенная логики, дошедшей до своего предельного, ужасающего вывода. Это был взгляд не на него. Это был взгляд сквозь него, на бесконечные уравнения мироздания, где Драко Малфой был всего лишь переменной, которую только что сократили с обеих сторон равенства.       Его губы дрогнули. Он хотел что-то сказать. Возможно, «простите». Или «спасибо».       Но последнее, что он услышал, было даже не слово. Это был акт чистой воли, сформулированный в звуке. Тихий, четкий, не оставляющий места для магии, чуда или сожаления.       — Обливиэйт.       Сознание вернулось к Драко с чувством, будто его вырвали из плотного, ледяного желе и швырнули обратно в реальность. Он не просто открыл глаза. Он выпал из сна, как из омута памяти.       Тело дернулось на узкой койке, рваный матрас захрустел. Ладонь инстинктивно впилась в грудь, туда, где секунду назад пронзила вспышка. Там не было раны. Там был лишь липкий, холодный пот и бешеный стук сердца, отдававшийся в ушах оглушительной дробью. Он дышал так, будто только что вынырнул из-под воды, а воздух в темной каморке над «Кровью жизни» был густым и сладковато-гнилым, как всегда.       — Сон, — прошипел он сам себе в темноту, пытаясь загнать панику обратно в клетку. — Всего лишь сон.       Но это была ложь, и он знал это каждой дрожащей клеткой. Сны не пахнут. А этот – пах. Запах старого, впитавшегося в камень страха из зала Малфоев. Запах крови, превратившейся в узор. Запах присутствия – холодного, металлического, лишенного всего человеческого. Он чувствовал его до сих пор, на задней стенке горла, как привкус ржавого железа.       Он сел на кровати, обхватив голову руками. Пальцы впились в пепельные волосы, слишком длинные и сальные. Слишком ярко. Слишком четко. Во сне не различаешь каждую трещинку в мраморной плите, не чувствуешь текстуру вышивки на мантии под пальцами, не слышишь того специфического гула абсолютной тишины, что был громче любого крика.       А голос… Боже, голос. Это был не просто голос. Это было величие. Физическое ощущение веса, обрушившегося на плечи, сжимающего грудную клетку, вытесняющего воздух. Во сне такое не почувствуешь. Это чувствуется кожей, костями и мозгом.       Драко зажег свечу дрожащей рукой. Желтый, неровный свет заплясал по стенам, выхватывая из мрака убогие детали его существования: пустые склянки, груду грязной одежды, пятно плесени в углу, похожее на чей-то неудачный эксперимент в зельеварении.       Он посмотрел на свои руки. Они тряслись. От страха? Нет. От чего-то худшего. От узнавания.       Это был не кошмар о будущем. Это было как видение или пророчество. Четкий, безэмоциональный отчет о том, что скоро произойдет.       Драко встал и подошел к замурованному окну, заклеенному грязной газетой. Он прижал лоб к холодному стеклу, стараясь охладить огонь в голове. Тетушка Белла однажды говорила, что его пра-пра-пра-пра-прадедушка по линии Блэков был прорицателем. Неужели, спустя сотни лет, в Малфое мог открыться этот дар?       Он обернулся, и его взгляд упал на потертую мантию, висящую на гвозде. Не золотую. Тусклую, когда-то черную. Его нынешнее состояние. Предсмертная агония перед тем, как наступит… что?       Бесполезность.       Он задул свечу. Темнота снова поглотила его, но теперь она была другой. Теперь она была предвестницей. Не темнотой комнаты, а той, большей тьмой, что жила в тех глазах. Совершенной, беззвездной и абсолютно безразличной.       И тишина вокруг больше не была просто отсутствием звука. Она была пробной версией той вечной тишины, которую он услышал в последний миг своего сна. Тишины после вспышки. Тишины, в которой не будет даже эха его имени.

***

      — Драко Люциус Малфой, величайший из чистокровных волшебников, наследник рода Малфоев и Блэков...       Он сделал паузу, и горькая усмешка искривила его губы, словно он пробовал на язык ложь и обнаружил ее горечь.       — ...и гордый обладатель потрепанного плаща, вонючей конуры в Болотном переулке и долга в пятнадцать галлеонов троллю с похабным воображением. Настоящее украшение генеалогического древа. Отец бы заплакал от гордости. Или просто заплакал.       Он откинулся на стул, и тень от коптящей свечи легла на его лицо, рассекая его пополам – одну половину в свете, другую в темноте.       — Наследник. Звучит как шутка, правда? Наследую что? Разоренное поместье? Имя, которым теперь плюются, как проклятием? Или, может, этот благородный профиль? — он провел рукой по заострившимся скулам. — От голода, между прочим, а не от аристократизма.       Он поднял кружку с дешевым виски, посмотрел на мутную жидкость, будто пытаясь разглядеть в ней свое отражение.       — Величайший. Величайший в чем? В искусстве прятаться? В мастерстве пить, чтобы забыть? В умении проигрывать с таким размахом, что даже победителям становится неловко? О да, тут я гений. Наполеон поражений. Король руин.       Он поставил кружку с таким звоном, что она чуть не треснула.       — Будущий бесполезный слуга нового Темного Лорда… — Драко причмокнул и его взгляд вмиг стал стеклянным. — Бесполезный. Почему я вдруг стану бесполезным? Я не буду бесполезным!       Драко соскочил со своего стула в убогой комнатке и подошел к растрескавшемуся зеркалу, рассматривая свое отражение будто в первый раз:       — Грязнокровка сама пришла ко мне, — сказал он своему отражению, словно в поиске слов поддержки. — Мерлин, великой Гермионе Грейнджер, героине войны и любимице всех преподавателей Хогвартса понадобилась помощь наследника дома Малфоев и Блэков. Значит, я не буду бесполезным.       Малфой рассматривал свое отражение в зеркале и невольно скривился:       — Но теперь мы на одной стороне. Гриффиндор и Слизерин. Чистая кровь и магглорожденная. Гордая львица и хорек… — Малфой усмехнулся, вспомнив, как Грейнджер называла его пару раз в школе во время стычек факультетов. — Львица пришла к хорьку.       Драко снова сел на стул и отпил огневиски из бутылки. Горечь пронзила его горло и он поморщился, стараясь абстрагироваться от привкуса дохлых летучих мышей.       — Новый Повелитель… Значит, будет новая власть. Новая война? — Малфой откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок, в котором виднелась трещина в виде лепестков Морозного Папоротника. — Чертов ты Папоротник, откуда ты тут взялся вообще?       Драко фыркнул и снова вернулся к своей почти пустой бутылке.       — Я не буду подчиняться новому Темному Лорду, — серьезно сказал Малфой бутылке огневиски в своей руке. — Грейнджер нужна моя помощь, чтобы спасти наши задницы от Пожирателей Реддла. Поттер будет отличной разменной монетой. Мы с ней останемся в живых.       Малфой фыркнул и снова встал, подходя к окну.       Через разодранную газету, заменяющую ему занавески, можно было увидеть Болотный переулок, с его ночными обитателями, отбросами и предателями старых и новых устоев. Сюда стекались все изгой, которым нет места во всем мире. Здесь однажды даже жила вейла, которая попала в бордель в совсем юном возрасте. Теперь от ее красоты остались, разве что, длинные ноги.       — Но если Пожиратели получат Поттера, то что им помешает убить меня, как предателя и грязнокровку, как поттеровскую шлюху? И почему я вообще должен верить Грейнджер? А если Поттер, как и в прошлый раз, поможет убить нового Темного Лорда?       Сквозь грязное треснувшее стекло Малфой заметил ту самую вейлу, о которой знал по слухам постоянных жителей Болотного переулка:       — Красотка Борди стала одноногой Борди. Жаль. С ней было весело.       Малфой, уже изрядно покачиваясь, провел пальцем по выцветшей статье из Ежедневного Пророка:       — «Гарри Джеймс Поттер восстановил порядки в Минестерстве». Ага, своими руками убирал кровь и дерьмо после пыток, — фыркнул Малфой, поморщившись от воспоминаний о некогда постоянной работе. — Золотой мальчик Золотого трио с Золотым сердцем. Гордый гриффиндорец, неубиваемый борец за справедливость. — Малфой попытался закатить глаза, но лишь почувствовал головокружение. — Мудак ты в очках, Поттер. И славу свою заслужил благодаря мне! Это я кинул тебе свою палочку, сука!       Малфой зарычал от нахлынувшего пьяного гнева. Он метался по комнате, то и дело возвращаясь к вырезке из статьи, с фотографией измотанных Поттера, Уизли и Грейнджер в Большом Зале Хогвартса.       — И в Малфой-мэноре я спас тебя! Ты обязан мне жизнью, полукровка! — Малфой с остервенением начал срывать свои импровизированные занавески. — Ненавижу тебя, ублюдок Гриффиндора! — Малфой схватил фотографию и сжал в дрожащих от алкоголя и гнева пальцах. — И твоего рыжего подсиралу ненавижу! — Малфой разорвал фото, оставляя в руках только фотографию Грейнджер с усталой, но счастливой улыбкой на губах. — И… Грейнджер.       Малфой сел на пол, сжимая фото Гермионы, словно она была спасительным кругом. На потертой фотографии все еще проглядывались ее шрамы и царапины после битвы за Хогвартс, а ее карие глаза светились таким нежным, почти подлунным светом.       — Грейнджер, — снова повторил Малфой, заваливаясь на кровать. Он вертел фото в руках, рассматривая его с особой внимательностью впервые за пять лет.       Гермиона очень изменилась. От этой усталой девочки с горящими победой глазами осталась лишь испуганная тень с копной каштановых волос.       Школьница, умная не по годам, превратилась в параноидальную женщину, готовую предать лучшего друга ради спасения собственной жизни.       — Грейнджер… — глаза Малфоя закрывались от усталости, но он боролся со сном, смотря на фотографию. — Грейнджер… Как изменился мир. Ты когда-нибудь задумывалась о том, куда приведет тебя твоя победа? Ха-ха, туда же, куда и меня. На самое дно этой жизни. Стоило ли оно того, Гермиона?...       Яркий серебристый свет возник во тьме, озаряя собой убогую комнату, делающую ее еще более убогой и жалкой. Малфой подскочил на месте и потянулся за своей палочкой, которая, в силу привычки, теперь всегда была в его кармане. Малфой вытянул палочку вперед, стараясь сконцентрироваться на светлом пятне, но выпитый огневиски делал эту задачу практически невыполнимой. Он с силой сжимал фотографию Грейнджер, как будто она была щитом в его руке.       — Это выдра?... — пробормотал Малфой неуверенно, анализируя силуэт пятна.       Патронус не излучал тепла или уюта. Он был холодным и резким, как свет от маггловского фонарика.       Маленькая выдра встала на задние лапки в центре комнаты и заговорила голосом Грейнджер:       — Полночь. Будь готов к отправке. Не бери ничего. Только палочку.       Выдра продержалась в комнате еще пару секунд, а потом исчезла с мягкой глухой вспышкой, оставляя ошарашенного пьяного Малфоя, сидящего на драном матраце со старой фотографией в одной руке и готовой к бою палочкой в другой.       — Это была выдра, — констатировал факт Малфой и убрал палочку. — Почему выдра-то? — Спросил Малфой у фотографии, но она, к его великому сожалению, не отвечала.

***

      Головная боль началась еще до того, как Малфой открыл глаза. Тупая, раскатистая волна, бившая в виски в такт завыванию ветра в щелях оконной рамы. Драко застонал, пытаясь приподняться, и мир поплыл – комната, заваленная пустыми бутылками от огневиски, завертелась в мерзком, кислом калейдоскопе. Во рту стоял вкус носков тролля вперемешку с драконьим навозом.       Память возвращалась обрывками. Ярость. Разорванная фотография. Ее лицо… Он инстинктивно пошарил рукой по грубой простыне. Там, под подушкой, лежала смятая, теплая от сна бумажка. Он развернул ее. Усталая улыбка. Карие глаза, смотрящие в никуда. Грейнджер.       Ночной монолог, его собственный голос, полный пьяного пафоса и гнева, отдался в черепе унизительным эхом.       — Мерлин, как же стыдно. Я говорил с твоей фотографией, Грейнджер, — Малфой разгладил фото и посмотрел в ее карие глаза. — Я говорил с портретом грязнокровки. И назвал тебя по имени.       Острый и почти первобытный стыд подступил к горлу. Малфой швырнул фотографию в угол, где она бесшумно приземлилась в груду грязного белья.       — Неважно. Ничего не важно. Кроме одного – скоро она должна прислать знак. Или нет? Может, она передумала? Может, все это был бред после дерьмового паленого огневиски?       Он встал, игнорируя протестующий рев в голове, и начал мерить комнату шагами. Три шага до стены, разворот, три шага обратно. Ловушка. Он в ловушке своих ожиданий, надежды и отчаяния.       Малфой снова взял фото в руки, сжимая его со всей силы:       — Ты же послала выдру, Грейнджер? Так ведь?       Часы, вернее, их подобие – ржавые шестеренки в стеклянном шаре на полке – показывали без пятнадцати двенадцать. Малфой ощущал, как и без того расшатанные нервы натянулись, как связки мандрагоры.       — Зачем я согласился? Зачем? Из страха? Да. Но не только. Потому что она посмотрела на меня не как на мусор. Как на… Я ей нужен.       Пять минут до полуночи. Малфой замер у кровати, слушая, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Воздух в комнате изменился. Пылинки, обычно вяло парящие в луче уличного фонаря, пробивающиеся через рваную газету, застыли.       И тогда раздался звон.       Негромкий, чистый, металлический. Звук падающего металла. Он шел не снаружи. Он возник внутри комнаты. На прикроватном столике, прямо на крышке от бутылки огневиски, лежал ключ.       Драко застыл, дыхание перехватило. Он медленно, будто боялся спугнуть видение, приблизился.       Ключ был старым. Массивным. Отлитым из темного, почти черного серебра, поглотившего весь скудный свет комнаты. Головка… Боги. Головка была витиеватой, сложной, в виде стилизованной готической буквы «М», которую с двух сторон обвивали тончайшие, чешуйчатые змеи с изумрудными точками-глазками. Точная копия фамильного ключа от главных ворот Малфой-мэнора. Того самого, что когда-то с такой гордостью носил на поясе его отец.       Но это был не он. Настоящий ключ лежит в сейфе Министерства или в Банке Гринготтс. Или он был переплавлен. Это был слепок. Призрак. Магический фокус, заряженный леденящей душу мощью.       Рука сама потянулась. Пальцы сомкнулись на холодном металле.       Лед. Не просто холод. Ледяной ожог, проникающий прямо в кость. Он аж дернулся, но не отпустил. Это был не просто ключ от двери. Под кожей, в самой его магической сердцевине, чувствовалась другая сила – спутанная, готовая к разрыву пространства. Ключ-портатив. Дорогой и очень опасный артефакт.       Он сжал его так, что зазубренные грани змей впились в ладонь, обещая кровь. Боль была реальной. Хорошей. Единственным, что удерживало его от того, чтобы закричать. На ржавых шестеренках в шаре тонкая стрелка дрогнула и встала вертикально. Полночь.       Ключ в его сжатой руке вспыхнул. Не светом, а синим, холодным, безжизненным огнем. Магия сцепила его, как стальные тиски. Не просила. Требовала.       Его вырвало с места. Не повезло, не пронесло – вырвало. С грохотом ломающихся костей, которого не было, с ощущением, будто все тело протянули через игольное ушко, вывернули наизнанку и растянули в бесконечную, черную, безвоздушную трубу. Не было ни света, ни звука, ни верха, ни низа. Только давление. Чудовищное, неумолимое, сминающее давление со всех сторон, выжимающее воздух из легких, мысль из головы.       Аппарирование было комфортным падением в ничто по сравнению с этим. Это была депортация. Акт насильственного удаления с территории собственного существования.       Мысли, вернее, их жалкие обрывки, метались в сдавленном сознании:       «Если она ошиблась… если связь порвется… я останусь здесь… навеки… размазанным по небытию… между здесь и там…»       «Ненавижу…»       «Не дай…»       Он не мог кричать. У него не было рта. Не было тела. Была только боль от ключа, жгущая ладонь и сжатое в кулаке фото – единственная ниточка, связывающая его с понятием «Я». И так длилось вечность. Или мгновение.       Драко рухнул на твердую, пыльную поверхность, едва успев выставить руки. Его вывернуло. Кислый вкус огневиски и желчи обжег горло. Он кашлял, давился, дрожал всем телом, пытаясь вобрать в себя хоть немного воздуха.       Слезы стояли в глазах от перенапряжения. Ладони, все еще судорожно сжатые в кулаки, дико горели. Он медленно, с трудом разжал пальцы с ключом. На покрасневшей, почти обожженной коже лежал темный холодный кусок металла. Синий огонь погас.       Драко спрятал клочок фото в карман и поднял голову.       Он был в полуразрушенной комнате. Лунный свет лился сквозь огромную дыру в крыше, освещая клубы пыли в воздухе и очертания странных, сломанных механизмов, валяющихся в углах. И прямо перед ним, в луне света, лицом к окну, стояла она.       Гермиона Грейнджер. Не в плаще. В простой темной одежде. Ее руки были заложены за спину. Он пытался что-то сказать. Издать звук. Из его пересохшего горла вырвался лишь хриплый предсмертный звук.       Она медленно повернула голову. Лунный свет скользнул по ее лицу. Ни усталости, ни страха, ни торжества. Было ничего. Только оценка. Холодный, безжалостный аудит.       — Малфой, — сказала она. Ее голос в тишине заброшенного дома прозвучал тихо, но с ноткой теплоты. — Рада, что ты здесь.       — Гряз… Грейнджер.