Глава 15

Ты замерла с протянутой рукой к бокалу чая, пальцы так и не сомкнулись вокруг тёплой керамики. Воздух на кухне, только что наполненный привычным утренним гулом кофемашины и щелчками клавиатуры Сацуки, будто вымер. – Япония? – твой голос прозвучал тише, чем ты ожидала, сорвавшись на хриплый шепот. Слово повисло в пространстве кухни, отозвавшись эхом в висках. Оно было таким простым, таким обыденным, но в нём заключался целый водоворот противоречивых чувств. Дайки, стоявший у кухонного острова и просматривавший что-то на своём телефоне, кивнул, не отрывая взгляда от экрана. Его поза была расслабленной, будто он предложил сбегать в ближайший супермаркет, а не на другой конец света. Прошло всего три дня после вашей новой близости с Дайки. Вы съездили на итоговой просмотр дома и вас всё устраивало, так что в тот же день, в среду, были подписаны документы об аренде. Сацуки весь прошлый вечер собирала вещи в своей комнате, пока ты была занята реабилитацией в бассейне. Похоже, переезд был не самым волнующим событием. – Контракт, – отрывисто бросил Дайки, как будто это одно слово объясняло всё, – старый клуб. Личное присутствие для расторжения. Формальность. Ты медленно опустила руку. По спине пробежали мурашки, не от холода, а от внезапно нахлынувшей лавины. Япония. – И... мне? – выдохнула ты, уже зная ответ. Из-за своего ноутбука подняла голову Сацуки. – Конечно, летишь с нами! – она улыбнулсь, откладывая гаджет в сторону, – не оставим же мы тебя здесь одну! Тем более... – она перевела взгляд на Дайки, будто проверяя, можно ли говорить дальше. Тот фыркнул, наконец подняв на тебя свои глаза. – Родители хотят познакомиться, – произнёс он коротко, и эти слова прозвучали как приговор. Сердце ёкнуло, заставив дыхание споткнуться. Его родители. Да ты вообще о них ничего не знала! С чего вдруг? Вы же… Ты же… – А они знают? – тихо спросила ты, имея в виду всё: и травму, и операцию, и то, что ты живёшь в одной квартире с их сыном, пусть и с розовым буфером в лице Сацуки. – В общих чертах, – буркнул Дайки, снова утыкаясь в телефон, – не я звонил. – Это была я! – с готовностью призналась Сацуки, сияя, – мы с ними созваниваемся иногда. Ну, Дайки тоже, но Морико-сан жалуется, что он ничего не рассказывает. Они были очень рады узнать, что он не живёт в полном одиночестве, погрузившись в баскетбол! - она заговорщицки понизила голос, – Морико-сан сразу же сказала, что хочет увидеть девушку, которая смогла пробиться сквозь его колючий панцирь. Твой взгляд сам собой находит Дайки. Он всё так же стоит, уткнувшись в телефон, но ты замечаешь, как напряжены мышцы его предплечья, обхватывающего корпус устройства. Он не любит эту суету, эти обязательства, выходящие за рамки баскетбола и вашей странной, пока ещё не обустроенной жизни. Но он не возражал. Значит, он и правда этого хочет? Или просто подчиняется воле родителей? Ты сглотнула, по телу разливается странная смесь страха и какого-то щемящего любопытства. Прикоснуться к той части его жизни, которая была до тебя, до Лос-Анджелеса, до всей этой сумасшедшей круговерти. – Морико? – переспрашиваешь ты, обращаясь больше к Сацуки, чем к нему. – Мама, – хрипло уточняет Дайки, не отрывая взгляда от экрана, но ты улавливаешь, как уголок его рта дёргается, – надоедливая. Вечно ноет, чтобы я звонил чаще. – Она не ноет, она заботится! – парирует Сацуки, – и она просто ангел! Самая добрая женщина на свете! Помнишь, Дай-чан, как она всегда прятала для тебя эти странные витаминные батончики, которые ты ненавидел, но всё равно съедал, потому что не мог её расстроить? Он, наконец, опускает телефон, и его взгляд скользит по твоему лицу, задерживаясь на широко раскрытых глазах. – Не слушай её, – бурчит он, – она всё приукрашивает. – Ничего я не приукрашиваю! – Сацуки выглядит оскорблённой, – твоя мама – солнышко! А твой папа… Исаму-сан… ну, он более сдержанный. Но он тоже хороший! Просто… немного в себе. Как и ты, собственно. Дайки застонал, но Сацуки проигнорировала его. – Исаму-сан возглавляет крупную компанию по импорту спортивного инвентаря! – с энтузиазмом продолжает Сацуки, болтая ногами, – они всегда поощряли увлечение Дай-чана баскетболом. Помню, как Исаму-сан привёз ему из командировки его первые по-настоящему крутые кроссовки для баскетбола. Такие, о которых все мальчишки мечтали. Дайки тогда чуть с ума не сошёл от счастья, хотя сейчас, конечно, никогда в этом не признается, - она весело хихикнула, вызывая у тебя улыбку, - ох, Юми-чан, если бы ты видела его комнату в их доме в Токио! Это же был не склад, а настоящий храм баскетболу! И о-огромная коллекция кроссовок. Ты не можешь сдержать лёгкую улыбку. Ты знала, что его семья не бедствует – по тому, как он иногда, не задумываясь, тратил деньги, и по намёкам Сацуки. И Дайки до сих пор был слаб к кроссовкам. – Отец считал, что «Хороший инструмент важен для мастера», – негромко вступил Дайки, вздыхая. Он произнёс это с неожиданной, едва уловимой теплотой в голосе, – потом это как-то само собой пошло. Новые модели, ограниченные серии… – он пожал мощным плечом, – собралась коллекция. – О, да! – подхватила Сацуки, – несмотря на то, что он быстро выростал с них, он не выкидывал. У него в комнате был целый стеллаж! Он за ними чуть ли не пыль сдувал, когда был помладше. Правда, потом, в старших классах, когда стал… ну, таким, – она сделала многозначительную гримаску в его сторону, – похоже, забросил это дело. Ты увидела, как взгляд Дайки на мгновение потускнел, уходя в себя. Было странно и трогательно осознавать, что где-то там, далеко, были люди, которые наблюдали за всем этим, беспокоились и, должно быть, страдали от его закрытости. – А мама… Морико-сан, она не работала? – уточняешь ты, пытаясь сложить более полную картину. – Она занималась домом. Им, – Сацуки мягко улыбается, – она всегда ждала его после тренировок с тёплым ужином, даже если он возвращался поздно. И никогда не ругала за испачканную форму или разбитые коленки. Говорила: «Главное, что ты делаешь то, что любишь». Твоё сердце по-дурацки сжимается от этих слов. В них столько тепла, столько безусловной поддержки, так непохожей на напряжённую, полную невысказанных ожиданий атмосферу твоего собственного дома. Ты смотришь на Дайки, на его склонённую голову, и понимаешь, что его уверенность, его почти животная убеждённость в своей правоте, корнями уходит в тот самый дом, где его любили просто за то, что он есть. – Дайки, – твой голос звучит тише, чем ты хотела. Ты делаешь неопределённый жест рукой, словно пытаясь очертить в воздухе всё это, – твои родители… они правда не против? Вот этого всего? Последние слова повисают в воздухе, хрупкие и уязвимые. Ты не сомневаешься в нём. Не сомневаешься в себе. Но горькая память о том единственном визите твоих собственных родителей, их обвиняющие взгляды, брошенные в его сторону – всё это оставило глубокий, незаживающий шрам. Они так и не позвонили. Не написали. Эта тишина с их стороны стала отдельной, ноющей болью, приглушённой, но никогда не стихающей полностью. Сацуки замирает за своим ноутбуком. Она смотрит на тебя с внезапной серьёзностью. Дайки молчит, сузив глаза и изучая твоё лицо. Наконец, он поднимается и подходит к тебе. Его рука ложится тебе на затылок. Он не гладит, просто кладёт её, прижимая твою голову к своему животу. Ты чувствуешь под щекой твёрдые мышцы пресса. – Им всё равно, – произносит он наконец. – Всё равно? – переспрашиваешь ты, поднимая голову. Ты не можешь поверить, что им всё равно. Он беззлобно фыркает и проводит крупной ладонью по своим растрёпанным волосам. – Им всё равно, что я делаю и с кем, – уточняет он, его взгляд скользит по твоему лицу, выискивая понимание, – главное, чтобы я был счастлив. И чтобы я не забывал звонить. В этих словах нет пафоса, никакой театральности. Они звучат так же естественно, как его дыхание. И именно эта простота заставляет что-то щемящее и тёплое растечься у тебя внутри. – Но мои родители… – начинаешь ты, и голос срывается. – Твои родители увидели то, что хотели увидеть, – отрезает Дайки, – проблема в их глазах, а не в тебе. И не во мне. – Они не звонили, – шепчешь ты, и это признание вырывается само, обнажая старую, незажившую рану. – Их потеря, – парирует он, не моргнув глазом. Его рука скользит с твоего затылка на плечо, оставаясь там тяжёлым и обжигающим грузом, - мои не такие. Эти три слова звучат как приговор. В них – целая вселенная понимания и принятия, которое он, этот колючий, невыносимый человек, получил просто по праву рождения и пронёс через всю свою жизнь. Ты фыркаешь, игнорируя укол грусти и зависти где-то глубоко внутри. – Они тебе понравятся, – говорит он неожиданно просто,– мать закормит тебя сладостями. Отец любит чай, как ты. Поладите. – Ладно, – выдыхаешь ты, и твой голос наконец обретает твёрдость, - а когда вылет? – Послезавтра, – бросает он, – утром. Успеешь собраться? – А куда я денусь? Он усмехается. – Точно. Никуда. Сацуки, видя, что напряжённость спала, оживает. – Так что не волнуйся, Юми-чан! – Сацуки потянулась через стол и сжала твою руку. Её пальцы были тёплыми и уверенными, – всё будет прекрасно! Они тебя полюбят! Как можно тебя не любить? Ты сжала её пальцы в ответ, пытаясь впитать часть её безудержного оптимизма, но в груди всё равно клубился холодный, плотный комок тревоги. «Полюбят». Такое простое слово. Твои собственные родители, кажется, разлюбили тебя с той самой секунды, когда ты свернула с проторенной, безопасной тропинки, которую они для тебя подготовили. – Наверное… нужны подарки? – протягиваешь ты, словно пытаешься нащупать почву под ногами, – твоим родителям. Нельзя же приехать с пустыми руками. Дайки отступает, задумчиво хмурясь и приседая на стул рядом. – О да! – восклицает Сацуки, – и тебе, Юми-чан, срочно нужен новый гардероб! Такой случай! Нужно произвести впечатление! – она уже лихорадочно листает что-то на своём ноутбуке, вероятно, открывая десятки вкладок с онлайн-бутиками. Ты невольно улыбаешься её заразительной энергии. – Сацуки-чан, успокойся, – мягко пытаешься ты остановить розовый смерч, – у меня ещё есть вещи в моей старой квартире в Японии. Я же не навсегда уезжала. Сацуки фыркает, отрывая взгляд от экрана. Её выражение лица говорит красноречивее любых слов – она смотрит на тебя с жалостью и лёгким презрением к твоей наивности. – Юми-чан, милая, прошло несколько месяцев! – разводит она руки, – это целая вечность! Всё, что ты там оставила, уже безнадёжно вышло из моды. Мы не можем позволить тебе появиться перед семьёй Аомине в чём-то устаревшем! Ты не можешь сдержать лёгкую усмешку. Ты поднимаешься со стула и, придерживаясь за спинку, делаешь небольшой, театральный поклон, проводя рукой вдоль своего тела – от плеча до бедра, облачённого в мешковатую, потрёпанную временем футболку с выцветшим принтом и растянутые пижамные штаны. – Как ты могла забыть, Сацуки, – говоришь ты, и в твоём голосе звучит игривый тон, – что мода никогда не была в числе моих приоритетов. Из-за стола доносится низкое фырканье. Дайки, до этого молча наблюдавший за вашим диалогом, ухмыляется. Его глаза скользят по твоей фигуре, по этой нелепой, но такой комфортной одежде, и в них нет насмешки. Скорее, что-то узнающее, почти нежное. – И правильно, – хрипит он коротко, – гоняться за дурацкими трендами – последнее дело. – Дай-чан! – Сацуки выглядит искренне возмущённой его предательством, – не поддерживай её в этом! Мы же хотим, чтобы Морико-сан и Исаму-сан прониклись к ней симпатией! Первое впечатление – это всё! – Первое впечатление они уже получили из твоих звонков, Момои, – парирует он, не глядя на неё, – и, кажется, оно было достаточно хорошим, раз хотят познакомиться. Его слова, такие простые и логичные, немного успокаивают тебя. Ты опускаешься обратно на стул, чувствуя, как знакомое, ноющее эхо отзывается в колене. Ты проводишь ладонью по бедру, пытаясь размять мышцы. – Так, подарки, – говоришь ты, возвращаясь к исходной точке, – я не могу приехать без чего-то. Твой папа, Дайки… Исаму-сан… ты сказал, он любит чай. Я могу с этим что-то придумать. А мама? – Она вяжет, – говорит он неожиданно, барабаня по глянцевой поверхности пальцами. – Вяжет? – переспрашиваешь ты, и голос звучит тише, задумчивее, – это… это мило. Он фыркает, отводя взгляд к холодильнику, словно эта «милота» его слегка смущает или раздражает. – М-м. Я рвал свитера постоянно на улице. Она новые вязала. Ты мягко улыбаешься, переглядываясь с Сацуки. - Значит, тебе нужно купить ей пряжу, Юми-чан, - момои кивает, утыкаясь в ноутбук и задумчиво хмурясь, - какую-нибудь редкую, мягкую, может быть, с кашемиром, - а ты, Дай-чан, должен помочь с выбором! – Сацуки тычет пальцем в его направлении, не отрывая взгляда от экрана, – ты же знаешь, какие цвета она любит? Или какой пряжей вяжет? Дайки издаёт стон, откидывая голову назад. – Чёрт. Не знаю я. Какая разница? - Он так не вспомнит, - ты качаешь головой, ловя его взгляд, - лучше сходим в магазин. Пусть пощупает своими лапищами пряжу, может, вспомнит текстуру. – Идеально! – восклицает она, – я знаю один потрясающий магазинчик ручной работы в центре! Там такие ткани, такие нитки... просто рай! Мы можем заехать сегодня, после твоей физио! Дайки издаёт сдавленное ворчание, от которого по твоей спине пробегают мурашки. Он отводит взгляд к окну, его скуластое лицо выражает крайнюю степень нежелания участвовать в этом «походе за шерстью». Но он не говорит «нет». Он просто сидит, его мощные плечи слегка напряжены, а пальцы барабанят по столешнице кухонного острова. Эта молчаливая покорность, это отсутствие привычного едкого отказа, говорит тебе больше любых слов. Он согласен. Ради тебя. Магазин оказывается именно таким, каким его описывала Сацуки – маленьким, уютным гнездышком, забитым до потолка мотками пряжи всех мыслимых цветов и текстур. Ты переступаешь порог и на секунду замираешь, ослеплённая этой радугой. Рядом с тобой возникает мощный силуэт Дайки. Он кажется еще больше и грубее в этом хрупком, женском царстве. Сацуки сразу же исчезает в глубине магазина. Ты подходишь к ближайшей полке и проводишь пальцами по мягкому мотку кашемира цвета слоновой кости. Ощущение нежное, убаюкивающее. – Ну? – ты поднимаешь взгляд на Дайки. Он стоит, скрестив руки на груди, его взгляд скользит по полкам с видом человека, изучающего инопланетный ландшафт, – вспоминай. Что она любит? Он хмурится, его брови сдвигаются. – Не знаю. Что-то... не колючее. – Гениально, – фыркаешь ты, сдерживая улыбку, – это сужает круг поисков до всего ассортимента, кроме ёлочного «дождика». Ты берёшь его за рукав его же собственного тёмного свитера и осторожно подтягиваешь к стеллажу. – Вот, – протягиваешь ему моток плотной шерсти насыщенного синего цвета, почти как его волосы, – начнём с этого. Дайки смотрит на твою руку, потом на моток, и в его глазах мелькает что-то похожее на панику дикого зверя, загнанного в угол. Но он послушно протягивает руку. Его пальцы с невероятной комичной осторожностью касаются пряжи. Он медленно проводит подушечками большого и указательного пальцев по ниткам, и его взгляд теряется где-то вдали, будто он пытается нащупать в памяти ощущение. – Мягкая, – хрипит он наконец, отводя руку. – Прогресс, – одобрительно киваешь ты и подсовываешь ему другой моток, на этот раз тёплого серого, – а эта? Он снова повторяет ритуал, и ты замечаешь, как его веки чуть прикрываются, губы сжимаются. Он концентрируется. Для него это сложнее, чем прочитать защиту соперника на площадке. – Колется, – выносит он вердикт и морщится, отбрасывая моток обратно на полку с таким видом, будто это личный враг. В этот момент из-за стеллажа выныривает Сацуки. – Я нашла! – она торжественно протягивает тебе небольшой моток пряжи нежного лавандового оттенка. Она сделана из смеси шёлка и альпаки, и на ощупь она... воздушная. Как облако, – редкий оттенок, роскошная текстура! Морико-сан будет в восторге! Ты берёшь моток и невольно улыбаешься. Он и правда прекрасен. Затем ты протягиваешь его Дайки. – Заключительное испытание. Выноси приговор. Он смотрит на лавандовый клубок, потом на твоё ожидающее лицо, потом на сияющую Сацуки. Медленно касается пряжи. Его пальцы скользят по шёлковистой поверхности, и он задерживает прикосновение на секунду дольше. – Нормально, – бормочет он, отводя руку и засовывая её в карман штанов, – сойдёт. Для него это равно восторженной овации. Сацуки ликует. – Значит, берём, - киваешь ты, победно переглядываясь с Сацуки. Следующей остановкой был чайный магазин. Здесь ты ловко понабрала всего по немногу, составив ассорти-набор из разных трав, исключив банальное. Уже на выходе Момои схватила тебя за руку, потащив в сторону магазина одежды. Её желание приобрести тебе новые вещи было невероятным. Дайки, с выражением величайшей скуки на лице, плюхнулся на низкий пуфик у входа в примерочную. Его взгляд, полуприкрытый тяжёлыми веками, лениво скользил за вами с Сацуки, будто вы были двумя странными рыбками в аквариуме. Воздух пах дорогой тканью и парфюмом, и ты ловила себя на мысли, что чувствуешь себя немного не в своей тарелке среди этих стеллажей с идеально сложенной одеждой. Сацуки носилась между рядами. Она то и дело протягивала тебе вещи - элегантные блузки, строгие брюки, мягкие кардианы, - безошибочно определяя твой размер. Ты брала их, с лёгкой усмешкой глядя на замысловатые фасоны, и покорно следовала за ней, складывая небольшую стопку на пуфике рядом с Дайки. И тут Сацуки замирает. Её глаза расширяются, губы складываются в беззвучное «О». Она снимает с вешалки платье. Оно струится в её руках, ткань нежно-серого и голубоватого оттенка, словно утренний туман над океаном. - Вот! – восклицает она, подбегая к тебе и прижимая платье к твоей фигуре. Её пальцы поправляют ткань на твоих плечах, оценивающе скользят по линии талии, – это же… это твоё! Ты с усмешкой смотришь на своё отражение в ближайшем зеркале, искажённое и размытое. - Сацуки-чан, будь реалисткой, – говоришь ты, показывая пальцем на вырез, – ты действительно представляешь меня в этом на встрече с его родителями? Она на секунду задумывается. - Ну, возможно, для первого визита это и правда чересчур… – она признаёт, но её пальцы сжимают ткань платья крепче, – но примерить ты обязана! Мне кажется, оно сядет шикарно. Она протягивает тебе платье, и в её глазах горит такой неподдельный, детский восторг, что у тебя не поднимается рука отказать. Ты смотришь на Дайки, ища поддержки, но он лишь заинтересовано поднимает одну бровь. Шторка примерочной мягко шуршит, скрывая тебя от яркого освещения магазина. Ты стягиваешь свои старые, удобные брюки, просторный свитер и уплотненные кроссовки, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи. Ткань платья на ощупь шелковистая. Ты осторожно натягиваешь его, мягкая ткань скользит по бёдрам, облегая фигуру. Ты поворачиваешься к зеркалу. И замираешь. Платье… идеально. Нежно-серо-голубой оттенок заставляет твои светлые волосы сиять, словно их осветлили изнутри. Спущенные плечики мягко обрамляют ключицы, подчёркивая хрупкость. Ткань льнётся к тебе, подчёркивая изгибы, о которых ты совсем не думала, полностью поглощённая реабилитацией. Платье длинное, до щиколоток, скрывая твою худосочную, бледную ногу со шрамом. Но главная деталь – это разрез. Длинный, элегантный, открывающий твою здоровую ногу от бедра и ниже. Он не кричащий, не вульгарный, а… уверенный. Он подчёркивает сильные мышцы твоей ноги, наработанные годами тренировок и месяцами изматывающей реабилитации, во время которой ты не забывала поддерживать здоровую ногу в форме. Ты неловко поворачиваешься перед зеркалом, и разрез мягко расходится, позволяя увидеть мощную линию икры. Что-то щемящее и тёплое сжимает горло. Ты не чувствуешь себя уязвимой. Ты чувствуешь себя… красивой. По-новому, по-взрослому красивой. - Юми-чан! Показывай! – доносится взволнованный голос Сацуки. Ты глубоко вдыхаешь, отодвигая занавеску и выходя наружу. Делаешь несколько неуверенных шагов в обычных белых носках, стараясь не хромать. Ткань платья колышется вокруг твоих ног. Сацуки замирает, её рот приоткрывается. - Я же говорила! – выдыхает она, – это твоё! Ты просто… великолепно выглядишь! Ты улыбаешься её реакции, чувствуя, как по щекам разливается румянец. Твой взгляд сам собой находит Дайки. Он больше не смотрит в потолок. Он смотрит на тебя. Его глаза широко открыты. Взгляд медленно скользит с твоих распущенных волос, задерживается на обнажённых плечах, затем опускается вниз, по струящейся ткани, и останавливается на разрезе, на твоей сильной, здоровой ноге. Его собственные мускулистые ноги, обтянутые тёмной тканью спортивных штанов, слегка напрягаются. Он не двигается, не фыркает, не бросает колкости. Он просто… смотрит. И в этой тишине, в этом взгляде, есть что-то более красноречивое, чем любая похвала Сацуки. - Ну? – слышится сзади голос Сацуки, полный торжества, – Дай-чан, ну что скажешь? Дайки медленно переводит взгляд с твоей ноги на твоё лицо. Его губы слегка приоткрыты. Он проводит рукой по своим растрёпанным волосам, и в его жесте проскальзывает неловкость. - Сойдёт, – хрипит он наконец, и его голос звучит чуть глубже, чем обычно. - Сойдёт!? - Сацуки взмахивает руками, - Дай-чан, да в этом платье она могла бы покорять гала-вечера! Или… или… Ты слегка поворачиваешься, рассматривая себя уже не в примерочной, а в отражении большого зеркала зала. Твои руки сами поднимаются, укладывая распущенные волосы на одну сторону, полностью открывая плечо. Твои пальцы поправляют прядь волос, и ты ловишь себя на мысли, что это движение - не от неуверенности, а от пробуждающегося любопытства к собственному отражению. Ткань платья скользит по коже, напоминая о том, что ты не просто пациентка, не просто девушка, пытающаяся встать на ноги, а женщина. Ты слегка крутишься в разные стороны, мягко переступая ступнями, рассматривая себя. Платье колышется вокруг ног, ткань струится, словно живая, а разрез то открывает, то скрывает сильную линию твоей ноги. Из угла зрения ты замечаешь движение. Дайки поднимается на ноги, подходя ближе. Его мощный силуэт отражается в зеркале рядом с твоим, создавая разительный контраст – его дикая, необузданная мощь и твоя внезапно проявившаяся хрупкая грация. Ты оборачиваешься к нему с улыбкой, сдувая с глаз упавшую прядку волос, выбившуюся из-за быстрого движения. Дайки мягко улыбается в ответ, его взгляд смягчается. – Ну что? – фыркаешь ты, стараясь скрыть внезапно нахлынувшую уязвимость за лёгкостью, – вынес окончательный вердикт «сойдёт» или готов повысить ставки до «нормально»? Дайки усмехается. Звук низкий, хриплый, идущий будто из самой глубины его груди. Это не та насмешка, к которой ты привыкла. В ней нет колкости. Это что-то другое – признание, одобрение, смущённое и от того ещё более ценное. Ты замираешь, чувствуя, как его тёплые ладони ложатся на твои оголенные плечи. Он не давит, просто направляет, мягко поворачивая тебя обратно к зеркалу. Твоё отражение встречает тебя - застывшее, затаившее дыхание, с расширенными зрачками и лёгким румянцем на щеках. Дайки стоит за твоей спиной, его силуэт почти полностью скрывает тебя от остального мира. Он театрально задумчиво мычит, низкий звук вибрирует у тебя в макушке. Его взгляд в зеркале пристально изучает твоё отражение, скользя по линиям платья, по обнажённому плечу, по разрезу. Затем одна его рука отпускает твое плечо, и ты чувствуешь, как его пальцы вплетаются в твои распущенные волосы на спине. Он поправляет пряди. - Да, - выдыхает он наконец, и его голос звучит приглушённо, тихо, - выглядишь потрясающе. Ты видишь, как его губы в отражении шевелятся, произнося эти слова. Но он не останавливается. Он наклоняется чуть ближе и следующий шёпот предназначен только тебе, только для твоего уха, как сокровенная тайна. - Прямо как тогда, на крыше. Когда смотрела на закат, - говорит он, и в его голосе слышится отзвук того вечера - ветра, огней города и головокружительной высоты. А потом добавляет, ещё тише, словно боясь спугнуть хрупкость этого воспоминания, - и, я уверен, точно так же ты выглядела, когда выставила своих родителей за дверь. От этих слов что-то обрывается внутри. Они не о красоте платья. Они о силе. О той решимости, что прячется под твоей мягкостью, о той несгибаемой воле, что позволила тебе отстоять свой выбор, свою жизнь, даже перед теми, чьё мнение когда-то значило всё. Он видит всё это и находит прекрасным. Слёзы гордости и уязвимости щиплют глаза, но ты не позволяешь им пролиться. Вместо этого ты поднимаешь руку, твоя ладонь ложится на его щёку. Кожа под твоими пальцами обжигающе тёплая. Ты мягко тянёшь его вниз, заставляя его могучее тело склониться над твоим плечом, и приподнимаешься на цыпочках, чувствуя, как платье мягко колышется вокруг ног. Твои губы прижимаются к его щеке, и ты не можешь сдержать улыбку в его кожу. Короткий, беззвучный поцелуй, полный благодарности и той самой, невысказанной любви, что пульсирует в воздухе между вами. Он замирает, под твоей ладонью напрягаются мышцы его скулы. Из его груди вырывается тихий, сдавленный звук, нечто среднее между фырканьем и вздохом. Его рука на твоём плече сжимается чуть сильнее, почти рефлекторно. Твой взгляд отрывается от его отражения и скользит в сторону. Сацуки замерла с улыбкой на лице в нескольких шагах, прижав руки к груди. Рядом с ней стоит консультант, молодая девушка, которая наблюдала за вашей сценой с завороженным выражением лица. – Вы... вы же возьмёте это платье? – тихо, почти шёпотом, обращается она к Сацуки, – оно... оно просто создано для неё. Сидит безупречно. Ты чувствуешь, как по щекам разливается горячий румянец. Вся эта внимание, этот восторг - и от Сацуки, и от незнакомой девушки, и самое главное - этот тяжёлый, одобряющий взгляд Дайки в зеркале - всё это накатывает волной, одновременно смущая и окрыляя. Ты отводишь взгляд от их восхищённых лиц обратно к своему отражению. К этой женщине в серо-голубом платье, с сильной ногой, выглядывающей из разреза, и с неукротимым мужчиной за её спиной. – Дайки, – тихо произносишь ты, твой голос звучит немного сипло. – М-м? – он не двигается, его подбородок почти упирается в твоё плечо. – Мы его берём, – заявляешь ты. Его грудь за твоей спиной слегка вздрагивает от беззвучного смешка. – Я и не сомневался, – его губы растягиваются в ухмылке. Дайки медленно выпрямляется, его рука с твоего плеча скользит вниз, по твоей руке, и его пальцы на мгновение сжимают твои. Краткое, сильное пожатие. Он отступает на шаг, засовывая руки в карманы своих штанов, и его поза вновь обретает привычную расслабленную небрежность. Но в его глазах, полуприкрытых тяжёлыми веками, всё ещё пляшут искорки того самого одобрения. Сацуки наконец приходит в себя. - Юми-чан! - она подходит ближе, чуть ли не подпрыгивая на месте, - ты просто богиня! Дай-чан, скажи же что-нибудь, ну! - Уже сказал, - говорит он, бросая взгляд на Сацуки, и в углу его рта дёргается едва заметная улыбка, - не приставай. - Сказал «сойдёт»! - возмущённо парирует Сацуки, упирая руки в боки, - это надо исправлять! Ты должен был сказать, что она затмевает все звёзды Голливуда! Ты невольно усмехаешься, глядя на их привычный спор. Это обыденное взаимодействие возвращает тебя к реальности, но теперь она кажется ярче, насыщеннее. - Ладно, ладно, - вмешиваешься ты, с лёгкой улыбкой обращаясь к консультанту, - я возьму это платье. Сацуки издаёт победный крик, а консультант, сияя, кивает и устремляется к кассе. Ты поворачиваешься к Дайки, всё ещё купаясь в остаточном тепле его прикосновений и слов. - Спасибо, - тихо говоришь ты, зная, что он поймёт. Он фыркает, отводя взгляд, но на его губах играет слабая улыбка. Выходишь из примерочной ты уже в своих старых вещах, но ощущение шёлка на коже, тяжёлый взгляд Дайки и внутренний трепет остаются с тобой. И ты не замечаешь, как Сацуки, обменявшись с Дайки коротким кивком, прикладывает его карточку вместо твоей. После всех сборов, покупок сувениров и перепроверкой документов, вы, наконец, приезжаете в аэропорт. Самолёт мягко вздрогнул, отрываясь от взлётной полосы, и чувство невесомости на мгновение сжало живот. Ты склонила голову к иллюминатору, наблюдая, как Лос-Анджелес превращается в миниатюрную карту из огней, а затем и вовсе скрывается за белой пеленой облаков. Ты устроилась в своём просторном кресле бизнес-класса, с благодарностью протянув ноющую ногу на откидную подставку. Ты знала, что это временная передышка. Первые шаги после посадки будут даваться тяжело. Ты уткнулась в экран, прокручивая бесконечную ленту фильмов. Мерцание кадров, приглушённый гул двигателей и тёплое одеяло, которое услужливо предложил стюард, создавали иллюзию безопасности, оторванности от всех проблем – и прошлых, и будущих. Рядом, за низкой перегородкой, Сацуки устроила себе импровизированный офис. Она, не обращая внимания на легкую турбулентность, с упоением перебирала распечатанные документы, что-то помечая на своём планшете. Изредка она бормотала себе под нос, строя планы и рассчитывая бюджеты, и её энергия казалась неистощимой даже на высоте десяти километров. Дайки с самого начала перелёта погрузился в сон. Он развалился в своём кресле с той врождённой грацией, что даже в полной расслабленности выдавала в нём спортсмена. Его тёмно-синие волосы растрепались о подголовник, тело казалось монолитно спокойным. Ты украдкой наблюдала за ним, за медленным подъёмом и опусканием его широкой груди, и это зрелище действовало на тебя умиротворяюще, как тихий ритм прибоя. Спустя пару часов ты ковырялась в еде без особого аппетита, больше наблюдая за экраном впереди, где реалистично анимированные совы летали в небе. Внезапно сбоку послышалось движение. Дайки потянулся, его мышцы напряглись и он медленно открыл глаза. Его взгляд был затуманен сном, но он сразу же нашёл тебя. Он зевнул, потирая затылок. - Что смотришь? – его голос был низким и хриплым от сна. - Мультик, - ты ткнула пальцем в сторону экрана, - крутая графика, да? Он вышел больше десяти лет назад, а я его даже не видела. - М-м, - он кивнул, подвигаясь ближе и частично облокачиваясь на подлокотник между вашими креслами. Его рука потянулась к тебе, и его пальцы вытащили из твоего уха один из наушников. Он просто забрал его, вставил себе в ухо и устроился поудобнее, уставившись на твой экран. Его плечо теперь плотно прижималось к твоему, и ты чувствовала исходящее от него тепло сквозь тонкую ткань его футболки. Ты перезапустила мультфильм. Он смотрел, не мигая, его обычно скучающее лицо оставалось невозмутимым, но ты заметила, как уголок его рта дёрнулся вверх в особенно нелепой сцене. Его рука легла тебе на колено поверх одеяла, мягко растирая мышцы бедра пальцами. Ты позволила голове склониться набок, чувствуя, как усталость и приятное онемение разливаются по телу. Ты не спала, просто дремала в этом странном, подвешенном состоянии. Впереди была Япония. Родители. Новая, пугающая глава. Когда объявили о посадке, в животе заныло знакомое беспокойство. Ты потянулась, мышцы спины и ног затекли от долгой неподвижности. Дайки первым поднялся с кресла, его высокая фигура заслонила свет. Он с лёгкостью достал ваши ручные клади, а затем повернулся к тебе, протягивая руку. Его ладонь была широкой. Ты взяла его руку, и он легко потянул тебя на ноги. Первый шаг был самым трудным. Колено отозвалось резким, простреливающим гулом, и ты невольно схватилась за его предплечье, чтобы удержать равновесие. Мускулы под твоими пальцами напряглись, стали твёрдыми. Он стоял, служа живым, тёплым костылём, пока ты перераспределяла вес, привыкая снова стоять на обеих ногах. – Нормально? – его вопрос прозвучал прямо над ухом, тихо, чтобы не слышали другие пассажиры, протискивающиеся в проход. – Да, – выдохнула ты, всё ещё цепляясь за его руку, – долго сидела. Сейчас пройдёт. Он кивнул, и его взгляд скользнул по твоему лицу. Затем он медленно, не выпуская твоей руки, повёл тебя к выходу, своим телом расчищая путь в толпе. Его широкая спина была твоим щитом. В салоне царила приглушённая суматоха. Ты шла, цепляясь за Дайки, и чувствовала, как каждый шаг отдаётся в колене глухим эхом. Сацуки шла впереди, её розовая голова мелькала в толпе. Она обернулась, поймала твой взгляд и подмигнула, её лицо сияло ободряющей улыбкой. Она, казалось, вообще не замечала твоих трудностей, её энергия была направлена вперёд, на предстоящие события. Когда вы, наконец, сошли с трапа, тебя обдало волной влажного, прохладного воздуха. Он пах знакомо. Япония. Ты глубоко вдохнула, и странное чувство – ностальгия, смешанная с тревогой – сжало горло. Дайки не отпускал твою руку, ведя тебя по бесконечным, стерильным коридорам аэропорта. Его шаг был намеренно медленным, подстроенным под твой неуверенный, ковыляющий ритм. Он не смотрел на тебя, его взгляд был устремлён вперёд, но его присутствие было массивным и незыблемым. Ты ловила себя на мысли, что часть страха растворяется в этой его немой уверенности. Выход в зону прилёта был похож на прорыв сквозь звуковой барьер. Тишина и стерильность сменились оглушительным гомоном голосов, музыкой из динамиков, криками встречающих. Воздух гудел от энергии. Ты замерла на секунду, ослеплённая этим внезапным натиском жизни. Нога отзывалась на каждый шаг всё меньше, и ты уже не цеплялась за руку Дайки как за спасательный круг. Он шёл впереди, его мощная спина расчищала путь в человеческом море, а в руках он нёс самые увесистые сумки. – Юми-чан! Пронзительный голос разрезает весь шум, заставляя несколько людей вокруг вздрогнуть. Юкико Танака, твоя подруга детства, та самая, что провожала тебя с пиццей и суши, а теперь встречала на родной земле, проскальзывает сквозь толпу в вашу сторону. Ты забываешь про боль, про усталость, про всю эту дурацкую неуверенность в себе. Ты делаешь несколько быстрых, неловких шагов, припадая на здоровую ногу, и почти падаешь ей в объятия. Её руки, тонкие, но удивительно сильные, обнимают тебя тебя так крепко, что рюкзак за спиной сминается, и ты утыкаешься лицом в её плечо, в привычный запах её сладковатых духов. Это пахнет домом. Не тем, откуда тебя выгнали, а тем, что ты сама когда-то пыталась построить. Словно и не было всех этих недель боли. Будто вечером она снова позвонит тебе, пока ты будешь на пробежке, и начнёт рассказывать про очередную сплетню или новость. А в субботу вы соберётесь с пакетом булочек из твоей любимой пекарни и устроите вечер с саке. Но это только казалось. Теперь твой мир делился не только на подругу и звонки родственникам, но и на Дайки с Сацуки, которые стояли позади. Юкико схватила тебя за плечи, отстранилась, чтобы окинуть взглядом с ног до головы, и снова прижала к себе. – Выглядишь потрясающе! Нога? Как нога? Ничего не болит? Я так соскучилась! – она сыпала вопросами, не давая тебе и рта раскрыть, её пальцы нервно теребили ткань твоей кофты. – Всё хорошо, Ю-тян, – ты рассмеялась, высвобождаясь из её объятий и потирая плечо, – всё в порядке. Юкико метнет взгляд за твоё плечо, со сдержанным визгом бросаясь уже на Сацуки с объятиями. – А я так волновалась! – она отступила на шаг, и её глаза, блестящие от возбуждения, наконец заметили молчаливого гиганта рядом с вами, – о! Аомине! Привет! Ну что, довёз мою девочку в целости и сохранности? Дайки фыркнул, его глаза под тяжелыми веками скользнули по ней с привычной скукой, но ты уловила в них тень чего-то похожего на снисходительство. Он коротко кивнул, перекладывая тяжесть сумок в одной руке. – Сама бы не дошла, что ли? – пробормотал он хрипло, но беззлобно. – Ага, конечно! – Юкико подмигнула тебе, явно гордая тем, что он удостоил её ответом, – я же знаю, как ты о ней заботишься. Сацуки всё по секрету рассказала! Ну, почти всё, – она добавила с преувеличенно-заговорщицким видом, от которого у тебя загорелись щёки. Сацуки, стоявшая рядом, лишь невинно улыбалась, поправляя свою сумочку. Ты покачала головой, чувствуя, как смех подкатывает к горлу. Эти двое – Сацуки с её безудержной болтливостью и Юкико с её ненасытным любопытством – были опасным дуэтом. – Ладно, хватит тут стоять! – объявила Юкико, хватая одну из твоих более лёгких сумок, – я тут машину на парковке оставила, боюсь, у меня уже штраф накопился размером с годовой бюджет нашего офиса! Пошли, пошли! Она рванула вперёд, и вам пришлось последовать за её энергичным силуэтом, петляя между группами людей. Ты шла, слегка прихрамывая, но с каждым шагом скованность в колене отступала. – Представляешь, – Юкико оглянулась, идя задом наперёд и едва не врезавшись в стойку с рекламой, – я вчера весь день провела в поисках идеального «добро пожаловать» торта! Пересмотрела все кондитерские в радиусе десяти километров! В итоге взяла три разных, потому что не могла выбрать. Они сейчас в багажнике, надеюсь, не растаяли. – Три? – ты подняла бровь, – Ю-тян, нас всего четверо. – Ну и что! – она фыркнула, – зато будет выбор! А ещё я купила тебе тот самый чай, который ты любила, помнишь, из маленькой лавки у станции? И такие крутые носки! Я их как увидела, сразу о тебе подумала. Решила взять! Твоё сердце по-дурацки сжалось от её заботы. Это было так на неё похоже – пытаться завалить тебя вещами, едой и вниманием, чтобы компенсировать своё беспокойство и тоску. Она нервничала за тебя все эти месяцы. Ключ повернулся в замке с глухим щелчком, и тяжёлая дверь распахнулась, впуская вас в квартиру. Первое, что ты ощутила, - это прохлада и лёгкий запах чистоты с едва уловимыми нотами древесного ароматизатора. Воздух был неподвижным, застывшим, будто помещение долгое время ждало возвращения хозяина. – Ну, добро пожаловать, – бросил Дайки, переступая порог первым и отставляя в сторону сумки. Он щёлкнул выключателем, и мягкий свет бра осветил просторную гостиную. Ты замерла на пороге, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым покрывалом, но любопытство пересиливало. Ты скользнула взглядом по интерьеру. Минимализм, почти спартанская обстановка. Большой угловой диван цвета тёмного графита, низкий стол из тёмного дерева, на котором не было ничего, кроме пульта и пары журналов о баскетболе. На стене - огромный телевизор, а напротив - пустая, сверкающая чистотою стена. Ни ковров, ни безделушек, ни следов лишних эмоций. Это так отличалось от вашей квартиры в Лос-Анджелесе, которая была полна жизни: его и твоей одежды на кресле, брошенной с ленивым «потом уберу», разбросанными папками Сацуки, баскетбольным мечом и кроссовками в прихожей, твоими лекарствами, кухней, заваленной всякими вкусняшками и фруктами. – Вау, Дай-чан, какой порядок! – прощебетала Сацуки, пробираясь внутрь и оглядываясь с одобрением, – я думала, тут всё в пыли и в старых спортивных журналах. – Уборщица, – коротко пояснил он, скидывая кроссовки и направляясь на кухню, которая представляла собой продолжение гостиной, отделённое лишь барной стойкой, – раз в неделю. Юкико, тем временем, уже хозяйственно расставляла на той самой барной стойке коробки с тортами. – Так, быстренько чай, по кусочку торта на пробу, и я исчезаю! – объявила она, принимаясь рыться в шкафчиках в поисках чашек, – вы должны отдохнуть, а не терпеть меня тут. Ты прислонилась к косяку, снимая обувь и чувствуя, как ноющая нога благодарно отзывается на прекращение движения. Ты наблюдала, как Дайки, не говоря ни слова, наполнял электрический чайник водой. Затем он достал четыре чашки и поставил их рядом с коробками Юкико. Следующие полчаса прошли в лёгкой, немного сонной беседе. Ты сидела на высоком барном стуле, с наслаждением потягивая горячий зелёный чай и заедая его кусочком воздушного ванильного торта. Юкико без умолку болтала о работе, о новых знакомых, совала тебе в телефон фотографии и требовала немедленного одобрения. Сацуки делилась последними новостями о предстоящем контракте, о жизни там, за границей. Дайки молча слушал, опершись о стойку, его острый взгляд блуждал где-то между тобой и окном, в котором медленно сгущались вечерние сумерки. Было тепло, уютно и по-домашнему, но ты чувствовала, как тебя накрывает волна усталости. Смена часовых поясов давала о себе знать, веки наливались свинцом. Ты подавила зевок, потирая виски. – Ладно, хватит с вас, – Юкико, словно прочитав твои мысли, решительно спрыгнула со стула и схватила свою сумку, – я исчезаю. Сацуки, поехали, я тебя до родителей подброшу. Сацуки, также как и ты устало попрощавшись, послала тебе ободряющую улыбку и скрылась за дверью вместе с Юкико. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Воздух в квартире снова застыл, но теперь он был наполнен другим - твоим присутствием, его присутствием, и тихим гулом мегаполиса за окном. Ты медленно сползла со стула. – Смена поясов – говно, – пробормотала ты, растягивая затекшую спину. Дайки фыркнул, убирая чашки в раковину. – Что, как в музее? – раздаётся его хриплый голос за спиной. Твой взгляд падает на него. Он закончил убирать со стола, облокотившись о столешницу бедром. Его глаза пристально следят за тобой, и в них ты читаешь странную смесь - привычную скуку, смягчённую чем-то неуловимым. Он наблюдает, как ты вписываешься в этот интерьер, который был частью его жизни, когда тебя в ней ещё не было. Ты ловишь себя на мысли, что твоя фигура, твои движения кажутся здесь инородным телом, ярким пятном на монохромном фоне. – Просто… не похоже на тебя, – отвечаешь ты, делая неуверенный шаг вперёд. Пол холодный, паркет отполирован до зеркального блеска, – здесь… будто никто не жил. Он отталкивается и проходит мимо тебя в гостиную. – Так и было. Только спал тут, – бросает он через плечо, его голос глухо отдаётся в пустоте, – остальное время - тренировки, игры, перелёты. Ты идёшь за ним, твоя тень скользит по голым стенам. В углу гостиной замечаешь единственный намёк на личное - напольную вешалку, на которой висит несколько одинаковых тёмных свитеров и пара спортивных штанов. Ни фотографий, ни сувениров, ни книг. Ты представляешь, как он здесь жил - приходил, ел, спал, уходил. Даже если за стенами квартиры у него была команда, друзья со школы и детства, родители, он ведь возвращался сюда, в то место, которое должно быть уютным и долгожданным. Где ты… можешь отдохнуть. – Жутковато, – говоришь ты тихо, поворачиваясь к нему, – как в отеле. Дайки стоит посреди комнаты, его волосы кажутся угольно-чёрными в холодном свете. Он смотрит на тебя. – А то, – соглашается он неожиданно просто. Его взгляд скользит по твоей фигуре, по тому, как ты стоишь в центре его бывшего убежища, и в нём появляется что-то тёплое, – теперь понятно, почему Сацуки так орала, когда приезжала ко мне в гости. Говорила, что дышать нечем. Ты улыбаешься. Проскользнув дальше, ты открываешь дверь в комнату. Спальня оказывается такой же аскетичной: широкая кровать с тёмно-серым покрывалом, прикроватные тумбочки без единой пылинки и громадный, пустой шкаф-купе с зеркальными дверцами. – Закончила сканирование? – фыркает он, подходя ближе и кладя свою ладонь тебе на талию, – пошли, покажу душ. – О, святилище, – ты вздыхаешь, позволяя ему направить тебя. Ванная комната оказывается такой же безупречно чистой и безликой. Всё блестит, ни намёка на мыльную пену или разводы на стекле душевой кабины. Дайки, покопавшись в шкафчике под раковиной, извлекает оттуда свёрнутое махровое полотенце и протягивает тебе. Оно пахнет чужим кондиционером, как в дорогом отеле. – Геля моего тут нет, – предупреждает он, – только то, что оставила уборщица. – Ничего, – ты принимаешь полотенце, – главное - вода. Ты заходишь в душевую кабину, и её стеклянная дверь с тихим щелчком закрывается за тобой. Пространство тесное. Ты включаешь воду, и через несколько секунд на тебя обрушиваются горячие струи. Ты закрываешь глаза, позволяя воде смыть остатки дорожной пыли, напряжение перелёта и странное чувство отчуждённости, которое подарила эта квартира. Выходишь ты из душа распаренная, с влажными волосами, закутанная в слишком большое, но мягкое полотенце. В гостиной свет приглушён - Дайки оставил только торшер в углу. Твой взгляд сразу же натыкается на чемоданы, беспорядочно сгрудившиеся в прихожей, словно чужеродные предметы, вторгшиеся в этот порядок. Мысль о том, чтобы копаться в них в поисках домашней одежды, кажется тебе неподъёмной. Дайки, проходя мимо тебя в сторону душа, на ходу кивает в сторону распахнутой двери своей спальни, вернее, в сторону громадного шкафа-купе. – Бери что надо, – хрипит он, не оборачиваясь, и скрывается в ванной. Через секунду доносится знакомое шипение воды. Ты делаешь шаг к чемоданам, но вместо поисков одежды расстегиваешь ближайший карман и выуживаешь оттуда свой сложенный комплект нижнего белья - простой, хлопковый, пахнущий домом, который уже стал далёким. Затем ты плетёшься в спальню. Открываешь зеркальную дверцу шкафа. Внутри идеальный порядок. Аккуратные стопки футболок, свитеров, несколько пар штанов. Ты берёшь верхнюю футболку – простую чёрную, без каких-либо принтов. Подносишь её к лицу и вдыхаешь. Ничего. Ни запаха порошка, ни его феромонов. Только лёгкий, пыльный аромат ткани, провисевшей в шкафу несколько месяцев. В этом есть что-то странное и немного грустное. И ты понимаешь, что твои вещи в твоей квартире сейчас точно такие же. Ты скинула мокрое полотенце, и холодный воздух квартиры обжег разгоряченную кожу мурашками. Быстро натянув нижнее белье и его футболку, ты почувствовала себя немного защищенной. Мягкая поношенная ткань скользит по коже. Она огромна на тебе, свисает почти до колен, а широкий ворот обнажает одно плечо. Ты хватаешься за бока, оттягивая ткань в стороны, как парашют, и не можешь сдержать тихий смешок. Ты ловишь своё отражение в зеркале шкафа – изнурённая, бледная, с мокрыми волосами, закутанная в его вещь, как в платье. Выглядишь нелепо. Когда Дайки выходит из душа, на нём лишь старые шорты. Капли воды стекают по рельефу его пресса, исчезая в тёмной ткани. Его взгляд скользит по тебе, задерживаясь на твоих голых ногах и на том, как сидит на тебе его футболка. – Неплохо, – хрипит он коротко, проходя на кухню и оставляя за собой влажный след. Ты плетёшься за ним, прохладный воздух квартиры щекочет голые ноги. Ты всё ещё ощущаешь себя чужеродным телом в этом стерильном пространстве, будто нарушаешь хрупкий, безжизненный порядок и единственное, что кажется правильным, это следовать за хозяином этого тихого пристанища. Дайки останавливается перед кухонной стойкой, его взгляд скользит по пустой, блестящей поверхности, затем переходит к тебе. Он, кажется, считывает эту потерянность, эту лёгкую дезориентацию, витающую вокруг тебя, как туман. – Чай? – Да, – выдыхаешь ты, и слово выходит тише, чем ты хотела. Он поворачивается к электрическому чайнику, его спина напрягается под влажной кожей, когда он наливает воду. Пока чайник закипает с тихим гудением, он оборачивается, облокачиваясь бедром о столешницу. Его взгляд снова скользит по твоей фигуре, закутанной в его одежду, по твоим босым ногам на холодном полу. Внезапно, без лишних слов, он выпрямляется и подходит к тебе. Его большие, тёплые ладони ложатся на твою талию, и он легко, почти без усилий, приподнимает тебя, усаживая на холодную поверхность столешницы. Ты вздрагиваешь от неожиданности и контраста температур, инстинктивно хватаясь за его предплечья. Он не отступает. Вместо этого он наклоняется вперёд и утыкается лбом в твоё плечо, в то самое, что обнажено широким вырезом его же футболки. Его влажные, тёмно-синие пряди касаются твоей кожи, посылая по спине лёгкую дрожь. Его руки скользят с твоей талии на спину, сцепляются в замок у тебя за поясницей. Это не объятие страсти или утешения. Это что-то более глубокое. Тяжёлое, молчаливое притяжение, поиск опоры в этом внезапно перевернувшемся мире. Ты замираешь на секунду, ошеломлённая этой немой потребностью в близости, исходящей от этого всегда такого неукротимого человека. Ты поднимаешь руку и запускаешь пальцы в его влажные пряди. Они мягко поддаются, и ты медленно, ритмично прочёсываешь их, нежно массируя кожу его головы. Твоя вторая рука находит его оголённую спину, и ладонь ложится между лопатками, на твёрдые, напряжённые мышцы. Ты ощущаешь, как под твоим прикосновением они понемногу начинают расслабляться, но не полностью – в них остаётся глубокая, засевшая где-то внутри дрожь. И ты медленно понимаешь. Это не просто усталость от долгого перелёта. Он вернулся. Вернулся в эти стены, которые были ему не домом, а временной остановкой между играми и перелётами. В это место, где он был один, со своими демонами, со своей скукой, которые грызли его ещё до Америки. До тебя. Эта стерильная пустота была его реальностью, его норой, где он зализывал раны, нанесённые миром. А теперь здесь ты. Ты со своими шрамами, своей неуверенностью, своей настырной заботой и этой странной, хрупкой надеждой, которую вы вместе начали строить там, в Лос-Анджелесе, в той переполненной жизнью квартире с Сацуки. Ты – живое, дышащее, тёплое напоминание о чём-то другом, о жизни, которая не вписывается в эти холодные, геометрически правильные линии. Ты видишь этот диссонанс в напряжении его спины, слышишь его в его прерывистом, глубоком дыхании у твоего плеча. Он вернулся в своё прошлое, но принёс с собой кусок своего настоящего. И эти две реальности сталкиваются внутри него с физической силой. Ты закрываешь глаза, погружаясь в это молчаливое единение. Гудение чайника становится навязчивым фоном, заполняя тишину, пока оно не обрывается резким щелчком. Дайки не двигается. Ты прижимаешься щекой к его виску, чувствуя, как его влажные волосы холодят твою кожу. Твои пальцы продолжают свои медленные, успокаивающие движения у него на затылке. Ты не говоришь ни слова. Ты читаешь всё в тяжести его головы на твоём плече, в тихом, прерывистом выдохе, который обжигает твою кожу, в том, как он слегка давит на твою поясницу, прижимая ближе. Его дыхание медленно выравнивается, становится чуть более глубоким. Хватка на твоей спине ослабевает, из цепляющей она становится удерживающей, и ты приоткрываешь глаза. Твой рассеянный взгляд падает на два телефона, лежащих рядом на столешнице. Вы бросили их там, когда входили, и сейчас они лежат молчаливыми, тёмными прямоугольниками, последние напоминания о внешнем мире, который ждёт за стенами этой стерильной квартиры. – Голоден? – тихо спрашиваешь ты, твои пальцы не прекращают медленное, успокаивающее движение в его волосах, – может, закажем что-нибудь? Холодильник-то пустой. Он не отвечает сразу, лишь слегка поворачивает голову, прижимаясь щекой к твоему плечу. – М-м, – наконец издаёт он низкое, – что хочешь? Ты задумываешься на секунду, перебирая в памяти знакомые варианты. Всё кажется слишком сложным, слишком далёким. Тебе нужно что-то простое, успокаивающее, что пахнет бытом и домом, которого здесь пока нет. – Рамен, наверное, – отвечаешь ты, чувствуя, как в животе предательски сводит от одной мысли о горячем, ароматном бульоне, – горячий. С яйцом. Он медленно, неохотно разжимает руки на твоей спине и отстраняется ровно настолько, чтобы взять свой телефон. Его глаза встречаются с твоими, и в них ты видишь ту же усталость, то же странное чувство временности, что витает в воздухе. – Ладно, – хрипит он, протягивая тебе свой разблокированный телефон, – выбирай. Ты берёшь тяжёлый гаджет. Он кажется неуклюжим и большим в твоей руке, его острые углы впиваются в ладонь. Ты листаешь меню, пытаясь сосредоточиться на иероглифах, но чувствуешь его взгляд на себе. В его молчаливом наблюдении нет давления, только любопытство, смешанное с усталой нежностью. Он стоит перед тобой, всё так же зажатый между твоих ног, его руки теперь лежат на твоих бёдрах, большие пальцы медленно водят круги по внутренней стороне, прямо поверх ткани его футболки. – Вот этот, – показываешь ты на комплект с дополнительной порцией мяса и как раз тем яйцом, которое тебе хочется. Дайки фыркает, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок – редкий признак почти что улыбки. – Сойдёт, – бурчит он, пролистывая дальше и добавляя в корзину ещё порцию гёдза, – заказывай. Ты подтверждаешь заказ, и он совершает платёж, его пальцы двигаются по экрану с привычной уверенностью. Он опускает телефон обратно на столешницу, и его взгляд снова становится пристальным, тяжёлым. – Через сорок минут, – сообщает он, и его руки снова находят твою талию. Он не тянет тебя обратно, просто держит, – тогда без дурацкого чая. Ты киваешь, напряжение начинает покидать тело. Эта квартира всё ещё не твоя, завтрашний день встречи полон неопределенности, но вот этот момент, эта стойка на кухне, его руки на тебе и ожидание горячей еды – это уже что-то. – Надо будет как-нибудь музыку включить, – бормочешь ты, глядя на огромный, молчаливый телевизор, – или телевизор. Чтобы фоновый шум был. – М-м, – он соглашается, и его ладони скользят на твою спину, снова ложась на поясницу, – как захочешь. Ты снова запускаешь пальцы в его волосы, которые уже начинают высыхать, притягивая его лицо обратно к своему плечу. Он слушается. Под твоими ладонями его мышцы окончательно расслабляются, тяжёлая голова становится ещё тяжелее на твоём плече. Он доверяет тебе свой вес. – Завтра родители, - его слова выходят тяжёлыми, отдаваясь вибрацией в твоей ключице, - после обеда. В два, может, в три. Слова повисают в прохладном, стерильном воздухе кухни. Твоё сердце отзывается на них коротким, знакомым гулом, смесью страха и щемящего любопытства. Ты закрываешь глаза, прижимаясь щекой к его виску, ищешь в этом прикосновении уверенность. – Тогда… – твой голос звучит тихо, ты подбираешь слова, чувствуя, как начинают неметь твои босые ступни. Ты инстинктивно поджимаешь ноги, пытаясь согреть замерзшие пальцы, и прижимаешь холодные ступни к его мускулистым, теплым бедрам, зажатым между твоих ног, – тогда с утра заедем в мою квартиру. За вещами. Он издает одобрительное мычание, глубокое и рокочущее где-то в груди, и его рука, до этого лежавшая плашмя на твоей пояснице, медленно скользит вниз. Его пальцы смыкаются вокруг твоей ступни, и тепло немедленно начинает растекаться по коже, согревая до самых костей. – Холодная, как лёд, – он бормочет прямо в твое плечо, его губы шевелятся против твоей кожи. Его большой палец начинает медленно тереть свод стопы, и волна благодатного тепла растекается по замерзшей коже, заставляя тебя невольно выдохнуть от наслаждения, – надо будет градусы на отоплении прибавить. Здесь, наверное, черт знает сколько выставили. Ты не можешь сдержать легкую улыбку. Закрываешь глаза, погружаясь в это двойное ощущение – тяжесть его головы на твоём плече и целебное тепло его руки на твоей ноге. – Боишься? – его вопрос вырывается неожиданно, тихим хриплым шёпотом, который, кажется, предназначен только для тебя, для кожи твоего плеча. Ты замираешь. Пальцы в его волосах на секунду прекращают своё движение. Боишься ли ты? Да, ты нервничаешь - из-за ноги, из-за впечатления, из-за самой встречи. Но ещё эта суматоха с родителями напоминает тебе встречу Дайки со своими родителями в Америке - грубую, полную притворной вежливости и колких фраз. Это было ужасно, и тебе до сих пор так жаль. Призрачные образы всплывают перед тобой: холодные глаза твоего папы, скользящие по Дайки с плохо скрываемым пренебрежением, сжатые губы мамы, сестра, её вежливые, но отточенные как лезвие фразы. А посреди этого - Дайки, его мощная, неуклюжая фигура, его прямолинейные ответы. И ты, застывшая между ними, разрывающаяся между защитой его и желанием угодить им, в итоге не сделала ни того, ни другого. Из груди вырывается сдавленный вздох. Ты чувствуешь, как мышцы спины Дайки под твоей ладонью вновь напрягаются, улавливая твоё внутреннее смятение. – Немного, – признаёшься ты, и это признание даётся тебе нелегко, – твоя мама... Морико-сан. Она звучит так... идеально. – Надоедливая, – поправляет он, – будешь ей улыбаться, слушать её истории про мои детские проделки, и она тебя полюбит сильнее, чем меня. От этих слов в груди что-то щемяще сжимается. Ты представляешь его маму – эту «надоедливую» женщину, которая вязала ему свитера и прятала витаминные батончики. И представляешь свою собственную мать, которую ты по большей части своей жизни помнила только по видеозвонкам. Контраст заставляет горло сжаться. – А папа? Исаму-сан? – спрашиваешь ты, пытаясь отвлечься от горечи собственных воспоминаний. – Молчаливый, – Дайки пожимает плечом, и это движение передаётся тебе, – меня спросит про баскетбол. Тебя про реабилитацию. Скажет пару слов. Всё. Его описание настолько простое, настолько лишённое пафоса, что это немного успокаивает. Он наконец поднимает голову. Меняет руки, сжимая уже твою вторую ступню в попытках согреть. - Укол, - неожиданно говорит он, бегло бросая взгляд на черный экран телефона, а потом на окно, где уже сгущались сумерки, - забыла? После самолёта надо было ещё сделать. - Потом, - ты медленно качаешь головой, - аппетит испортим. Но Дайки уже отстраняется, делая шаг в сторону прихожей. Ты всё ещё сидишь на холодной столешнице, босые ноги свисают вниз, и ты инстинктивно поджимаешь их, пытаясь сохранить остатки тепла от его прикосновений. Его спина скрывается в полумраке прихожей, и ты слышишь щелчок замка твоего чемодана. Возвращается он с аптечкой в руках – небольшой чёрной сумкой, которая стала неотъемлемой частью твоего быта. Он кладёт её рядом с твоим бедром на столешницу с тихим стуком. Его глаза встречаются с твоими. – Научи меня, – произносит он коротко, – на всякий случай. Ты смотришь на него, на его сдвинутые брови и прищуренные глаза... И киваешь. В горле что-то сжимается от этой простой, грубой заботы. Ты расстёгиваешь замок аптечки, и знакомый запах – стерильный пластик, лекарства – ударяет в нос. Ты достаёшь узкую картонную коробочку с препаратом, маленький стеклянный флакон и запакованный в стерильный пакет шприц. Ты распаковываешь шприц, тонкий пластик хрустит в твоих пальцах. И тут его рука ложится поверх твоей, останавливая движение. – Граммовка? – его вопрос звучит тихо, но настойчиво. Он смотрит не на тебя, а на флакон в твоей руке, его брови слегка сведены в сосредоточенной хмурости. - Вот здесь написано, - ты переворачиваешь коробочку и показываешь ему маленький, аккуратно приклеенный стикер с подчерком доктора Хейза и чёткими цифрами дозировки. Его взгляд скользит по надписи, он коротко кивает. Твои пальцы, немного дрожа от усталости, прокалывают резиновую крышечку флакона. Ты набираешь прозрачную жидкость в шприц, стучишь по нему ногтем, выгоняя пузырьки воздуха. И затем ты протягиваешь ему шприц. Его рука принимает его без колебаний, пальцы смыкаются вокруг пластикового корпуса с уверенной силой. Они не дрожат. – Делал когда-нибудь? – спрашиваешь ты, и твой голос звучит тише из-за напряжения. Уколы не были приятной частью поддержки и лечения. – В бедро. В сустав – никогда, – отзывается он, его взгляд скользит с шприца на твоё колено, на бледную кожу и резкую линию шрама. Он обхватывает свободной рукой снизу твоё бедро, его ладонь горяча на прохладной коже. Он слегка приподнимает твою ногу, меняя её положение, и ты опираешься руками о столешницу позади себя. – Вот сюда, – говоришь ты тихо, кладя свою руку поверх его со шприцом, направляя. Его кожа горячая, ты чувствуешь под ней твёрдые кости и напряжённые сухожилия. Ты наводишь кончик иглы на едва заметную точку чуть ниже коленной чашечки, в самую глубину сустава, который так часто напоминает о себе болью, – угол… примерно такой. Всю иглу до конца. Он кивает, его дыхание становится чуть глубже. Он полностью сосредоточен. Этот человек, который обычно движется с ленивой грацией, сейчас застыл в идеальной, выверенной неподвижности. Ты видишь, как мышцы его предплечья напрягаются, готовясь к движению. Он не колеблется. Его движение быстрое и решительное. Острый укус иглы, знакомый и всё равно неприятный, пронзает кожу. Но за ним следует жгучая вспышка боли, идущая вглубь. Она на секунду перекрывает всё, заставляя тебя инстинктивно вдохнуть. И затем – холод. Разливающийся, густой, почти ледяной холод лекарства, наполняющий сустав, вытесняющий боль и заменяющий её давящим онемением. Ты зажмуриваешься, глубоко выдыхая. Он извлекает иглу быстрым, точным движением. Его рука отпускает твоё бедро. Ты открываешь глаза и видишь, как он уже откладывает использованный шприц. На твоей коже остаётся крошечная алая капелька. Он замечает её, достаёт спиртовую салфетку и, прежде чем ты успеваешь отреагировать, сам прижимает её к месту укола. Его прикосновение бережное. – Готово, – хрипит он, его взгляд поднимается на тебя. В его глазах нет триумфа, лишь тяжёлое, изучающее внимание. Он следит за твоей реакцией, считывает малейшую тень дискомфорта, – сильно? – Для первого раза отлично, – ты улыбаешься, но твой голос звучит немного сипло, – когда я училась, то сидела час над коленом со шприцом и плакала. А потом промазала. Дайки фыркает, но в его глазах нет насмешки. Он прижимает спиртовую салфетку чуть сильнее, его большой палец аккуратно давит на крошечную ранку, пока кровь не перестаёт проступать. Холод в суставе постепенно отступает, сменяясь глубоким, давящим онемением, которое ты уже научилась воспринимать как облегчение. Ты слегка сгибаешь и разгибаешь коленом под его ладонью, помогая лекарству распределиться. – Глупость, – бормочет он, – сидеть и реветь в одиночку. – А что было делать? – пожимаешь ты плечами, чувствуя, как ткань его футболки скользит по обнажённой коже, – Юкико сознание от вида крови теряет, тут про уколы и речи не шло. Пришлось самой. Он не отвечает. Отрывает от кожи использованную салфетку и точным движением отправляет её в мусорное ведро под раковиной. Его рука снова ложится на твоё бедро, чуть выше колена. Он не гладит, не утешает. Он просто держит, как будто своим весом и теплом пытается вдавить в тебя уверенность, которой тебе так не хватает. - Спасибо, - ты улыбаешься, кладя руку на его щёку и проводя большим пальцем возле уголка его губ. Он фыркает, отводя взгляд. – Ладно, – бормочет он, и его взгляд снова обращается к телефону, лежащему на столешнице, - доставка должна уже скоро приехать. Ты смотришь на его склонённую голову, и не можешь сдержать усмешку. – Аомине Дайки смущаешься? – твой голос звучит игриво и нежно, пальцы скользят по его щеке, – ты вообще краснеешь? Интересно, какой оттенок будет на этой смуглой коже. Он резко поворачивает голову, и его глаза широко открыты и пылают знакомым вызовом. Он уверенно ловит твой взгляд, и его губы растягиваются в медленной, хищной ухмылке, от которой по спине пробегают мурашки. – Никогда. Мне достаточно того, что ты постоянно краснеешь, – хрипит он, его голос низкий и густой, как мёд. – кажется, это твоя постоянная работа, Юми. Ты смеёшься, и звук получается немного дрожащим, потому что его смягчающийся взгляд пронзает тебя насквозь. Внезапно в квартире раздаётся резкий, настойчивый звонок домофона. – Еда, – хрипит он и убирает руку с твоего бедра, - сиди. Ты следишь взглядом, как его мощная фигура удаляется в прихожую. Слышится щелчок открывающейся двери, приглушённые голоса, а затем он возвращается, неся несколько ароматных бумажных пакетов. Запах горячего бульона, жареного мяса и теста мгновенно наполняет безликое пространство кухни, делая его чуть более живым, обжитым. Он расставляет контейнеры на столешнице рядом с тобой, и ты чувствуешь, как в животе предательски урчит. Он вскрывает крышку одного из контейнеров, и пар поднимается облаком, неся с собой божественный аромат насыщенного рамена. Ты берёшь палочки и, не в силах больше сопротивляться голоду, зачерпываешь первую порцию лапши. Горячий бульон обжигает губы, но это того стоит. Он густой, наваристый, с глубоким вкусом. Ты закрываешь глаза, наслаждаясь этим простым, почти животным удовольствием. Слышишь, как он открывает свой контейнер и начинает есть. Ты доедаешь свой рамен, периодически перехватывая гёдза, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, прогоняя остатки дорожного озноба и снимая последние следы напряжения. Дайки уже закончил, его взгляд блуждает по стерильной гостиной, и ты снова ловишь на его лице то странное, отчуждённое выражение. Ты стучишь ладонями по собственным бёдрам, привлекая его внимание. Звук получается приглушённым через ткань его футболки, но он сразу же поворачивает голову. Его острые синие глаза фокусируются на тебе, и ты видишь, как в них снова происходит та самая, едва уловимая перемена – стальная острота сменяется тёплой, усталой нежностью. – Спусти меня, – просишь ты, снова хлопая по бёдрам. Дайки фыркает, но его руки уже тянутся к тебе. Он обхватывает твою талию, его большие ладони почти полностью охватывают её, и ты чувствуешь, как напрягаются мышцы его предплечий. Он приподнимает тебя с холодной столешницы так легко, будто ты невесома, и медленно, очень аккуратно ставит на паркет. Твои босые ноги касаются прохладного пола, и ты инстинктивно переносишь вес на здоровую ногу, цепляясь за его плечи. Колено отзывается короткой вспышкой, но его руки не отпускают, оставаясь на твоей пояснице. – Спасибо, – выдыхаешь ты и делаешь первый неуверенный шаг. Дорога до ванной кажется бесконечной. Ты плетёшься, чувствуя, как с каждой секундой усталость наваливается всё тяжелее, превращая кости в свинец. Ты с усилием выдавливаешь на щётку полоску мятной пасты, и её резкий, холодный аромат на секунду прогоняет дурманящую тяжесть. Ритуал чистки зубов даётся с трудом; веки слипаются, руки двигаются медленно и неуклюже, будто во сне. Дайки рядом проделывает то же самое. Следующие шаги в спальню даются уже почти на автомате. Ты подходишь к своей стороне и почти падаешь на матрас, не в силах больше держаться. Прохладная, свежая ткань простыни приятно холодит разгорячённую кожу. Ты с наслаждением вытягиваешься, чувствуя, как мышцы спины и ног наконец-то расслабляются, отпуская накопленное за день напряжение. Закрываешь глаза, погружаясь в пустоту и тишину, и слышишь его шаги. Щёлкает выключатель, погружая комнату во тьму, затем тихое шуршание ткани - видимо, он снял шорты. Ты чувствуешь, как пружины кровати прогибаются под его весом, как матрас наклоняется в его сторону, создавая привычный, уютный уклон. Он устраивается рядом на спине. Ты поворачиваешься на бок, лицом к нему, и утыкаешься лбом в его плечо. Кожа пахнет чужим гелем для душа, но под этим запахом угадывается его собственный, едва уловимый, знакомый и успокаивающий. Твоя рука находит его грудь и ложится на неё ладонью; под пальцами твёрдые мышцы и ровный, мощный ритм его сердца. Ты невольно улыбаешься в темноте. Этот идиот. Он привёз тебя на другой конец света, в свою стерильную, бездушную квартиру, накормил раменом и теперь просто ждёт, когда ты уснёшь рядом с ним, как будто так и должно быть. Сон накрывает тебя с головой, не давая никаких сновидений, лишь восстанавливая силы, растраченные за долгий и эмоционально насыщенный день.