Том

Мой взгляд скользнул по полумраку барных стоек, задерживаясь на мимолётных улыбках и брошенных украдкой взглядах. Знакомая игра. Я был не игроком, а скорее наблюдателем, ждущим, пока нужная фигура сама выйдет на поле. Скука — самый верный мой спутник. Она разъедала всё: однотипные лица, заученные движения тел, фальшивые смешки. Я поймал взгляд администратора, едва заметно кивнул. Ровно через десять минут — он всегда точен — к столику подошёл Энтони. Хозяин этого царства порока и дымных иллюзий. Он тяжело опустился в кресло напротив, и воздух тут же пропитался сладковатым запахом дорогой сигары. — Как вам последняя поставка? — спросил я лениво, даже не поворачивая к нему головы. Мой взгляд продолжал блуждать по залу, от гибкой танцовщицы у шеста до стройной офицантки с подносом. Фарфор, шёлк и сталь — вот из чего были сделаны здешние женщины. — Господин Каулитц, — его голос был густым, как выдержанный бренди, — всё как всегда — безупречно. Дилера лучше вашего не сыскать во всём городе. Я молча кивнул, доставая из внутреннего кармана пиджака плоскую пачку вишнёвых сигарет. Одна спичка, короткая вспышка в полутьме. Первую струю дыма я выпустил вверх, следя, как она растворяется в сизой пелене под потолком. Потом медленно повернулся к Энтони. Свет от неоновой вывески за окном выхватывал из темноты его обветренное, испещрённое морщинами лицо — карту прожитых лет и сомнительных сделок. — Мне бы… девушку, — произнёс я на выдохе, выпуская кольцо дыма ему почти в лицо. Не вызов, а напоминание о субординации. Тень беспокойства мелькнула в его глазах — быстрая, словно тень птицы за окном, — но он мгновенно взял себя в руки. Уголки его губ дрогнули, сложившись в ту безупречную, отработанную до автоматизма профессиональную улыбку, за которой можно было укрыться, как за каменной стеной. — Конечно, — прозвучал его гладкий, ничем не выдающий голос. Он плавно отвернулся, и его жест — широкий, гостеприимный, почти театральный — пригласил за массивный дубовый стол девушку. Высокая, с ослепительно-золотыми волосами, собранными в небрежную, но безукоризненную укладку, и глазами холодного, прозрачного голубого цвета. — Вивьен, милая, побудь с гостем, а я оставлю вас, — произнёс Энтони, поднимаясь из кресла с кошачьей грацией. Его уход был беззвучным и стремительным, словно он растворился в воздухе, оставив после себя лишь лёгкий шлейф дорогого парфюма и виски. Девушка — Вивьен — без тени смущения опустилась рядом со мной на диван, нарушив интимную дистанцию. Её губы растянулись в нарочито-игривой улыбке, а взгляд скользил по лицу, будто ища слабое место. — Тебе явно нужна компания, чтобы расслабиться, — прошептала она томно, горячее дыхание коснулось мочки уха, смешавшись с густым ароматом её духов. Её пальцы, ловкие и настойчивые, уже стягивали край моей рубашки, а ладонь бесстыдно скользнула по обнажившейся коже. Всё в ней было идеально: каждый жест, каждый полувздох, каждый притворный смешок — отлаженный механизм соблазна. Но внутри меня не дрогнула ни одна струна. Ни её прикосновения, похожие на движения опытной массажистки, ни шёпот, ни этот разыгрываемый ею спектакль страсти — ничто не вызвало ни искры волнения, ни отторжения. Была лишь пустота, глубокая и беззвучная, как в саркофаге. Я наблюдал за происходящим словно со стороны, словно это касалось кого-то другого, а мои собственные чувства оставались где-то далеко, под толстым слоем льда и усталости. Просидели мы так, кажется, целую вечность — тягучую и липкую, как патока. Вивьен рядом уже знатно начинала надоедать. Её уловки, вначале хоть как-то замаскированные под естественность, теперь сводились к примитивному набору действий: дежурный вопрос о чём-нибудь («Любишь джаз? А бывал на Лазурном берегу?»), тут же забывая ответ; настойчивое прикосновение губами к шее, словно она проверяла пульс; скользящая ладонь под рубашкой, мнимая неловкость, чтобы коснуться груди. Опытная шлюха, не более, — беззлобно констатировал я про себя, наблюдая за её работой отстранённо, как за движением шестерёнок в сложном, но совершенно предсказуемом механизме. Воздух в клубе был густым от дыма, духов и человеческого дыхания, а гул голосов и фоновой музыки сливался в одно сплошное низкое гудение. И вдруг это гудение оборвалось. Словно кто-то выдернул штекер из розетки вселенной этого зала. На главной сцене с шестом появилась Она. Сначала — лишь силуэт в луче софита, разрезающий темноту. Потом детали: длинные, почти до пояса волосы цвета воронова крыла, ниспадающие волнами; тело, облачённое в нижнее бельё, сотканное из страз и пайеток, повторяющее каждый изгиб с безупречной, почти пугающей точностью. И маска. Маска кролика, но не жалкая карнавальная рожа, а нечто сюрреалистичное и прекрасное, целиком собранное из тысяч мелких страз. Они ловили свет, ослепляя, дробя его на миллионы холодных, бездушных искр. Ни лица, ни эмоций — только сияющая пустота и пара чёрных, бездонных прорезей для глаз. Она не двигалась несколько секунд, стоя в центре сцены, и это ожидание было невыносимее любой активности. Весь воздух из зала словно вытянули одним мощным насосом. Глотки пересохли, бокалы застыли на полпути ко ртам. Даже Вивьен на мгновение замерла, её навязчивая рука остановилась у моего пояса. Мир сузился до одного этого сияющего пятна в темноте. А потом она сдвинулась. Один шаг. Плавный, бесшумный, хищный. И началось. Это было не просто движение. Это было воплощение силы, грации и холодной, абсолютной власти. Каждый поворот вокруг шеста был математически выверен, каждый жест — отточен до совершенства и в то же время наполнен звериной, почти опасной пластикой. Стразы на маске вспыхивали и гасли, отслеживая каждый поворот головы, превращая её лицо в мерцающую звёздную карту, в непостижимую тайну. Музыка — глухой, пульсирующий техно-бит — казалось, не руководила ею, а лишь подчинялась, вторила каждому взмаху её руки, каждому изгибу спины. Она не танцевала под музыку. Музыка танцевала вокруг неё. Зал замер. Забыты были разговоры, сделки, пошлые ухаживания. Все сидели, вцепившись в края столиков или в бокалы, с одинаково остекленевшими глазами. Даже Вивьен, эта вечная машина соблазна, выключилась. Её рука бессильно опустилась, и она просто смотрела, разинув рот, с выражением, в котором смешались зависть, восхищение и первобытный страх. Во мне же что-то надломилось. Та пустота, что обволакивала меня последний час, дала трещину. Сквозь неё хлынуло нечто острое и жгучее. Не вожделение — нет. Это было нечто большее. Это было признание. Узнавание. Как будто я всю жизнь читал книгу, написанную на непонятном языке, и вот внезапно мне попались на глаза несколько ключевых строк, и всё обрело смысл. В этой безликой, сияющей маске, в этой абсолютной, лишённой всякой теплоты красоте была та самая истина, которой мне не хватало в фальшивых улыбках и притворных страстях этого мира. Она закончила номер внезапно. Замерла в финальной позе, обвившись вокруг шеста, её тело вытянулось в струну, а маска-кролик смотрела прямо в темноту зала, прямо, как мне показалось, на меня. Исчезла так же стремительно, как и появилась — шагнула назад, и луч софита погас, оставив после себя лишь призрачное пятно на сетчатке и оглушительную, абсолютную тишину. И тут тишину взорвал шквал аплодисментов, свиста, криков. Зал проснулся, возбуждённый, перегретый, задыхающийся. Я протянул Вивьен стодолларовую купюру и попросил покинуть меня. Она не то чтобы наигранно обиделась — скорее, с холодной усмешкой заметила, как моё внимание переключилось с неё на загадочную девушку на сцене. Не говоря ни слова, она взяла купюру и растворилась в полумраке зала. Я подозвал официанта. Тот подбежал, слегка напуганный, и замер у моего кресла, отработанным шёпотом спросив: — Вас что-то не устроило? — Кто эта девушка, что только что выступала? И могу ли я заказать её сейчас же? — Да, разумеется, одну минуту, господин. Он почтительно кивнул и направился к той самой незнакомке. Она появилась у бара словно по волшебству, только что сошедшая со сцены, ещё в лёгком тумане отблесков софитов. Официант что-то шепнул ей, наклонившись. Она бросила на него раздражённый взгляд — это читалось в резком изгибе её губ. Затем её маска, изящная и холодная, с силуэтом кролика, сверкнула в полутьме, повернувшись в мою сторону. Наше взгляды встретились на миг, и я невольно сжал кулаки, нервно прикусив губу. Она, кажется, что-то возразила, пытаясь отказаться, но вдруг резко кивнула и направилась к знакомому мне коридору, ведущему в приватные комнаты. Её походка была плавной и беззвучной, словно у существа, привыкшего двигаться в тенях.