Сирена

Сцена пахла ожиданием. Тяжёлым, сладковато-гнилостным запахом скопившегося человеческого тепла, дорогих духов, призванных его замаскировать, и вечной пылью, что оседала на бархате кулис. «Алый» дышал, как большое усталое животное, и я была его пульсом сегодня вечером. Минутным развлечением. Драгоценностью в грязи. Луч софита ударил слепяще-белым, разрезав пелену сигаретного дыма. Он не освещал — он выжигал пространство вокруг, превращая зал в подобие аквариума: смутные, колышущиеся тени за толстым стеклом света. Я не видела лиц. Лишь пятна — светлые рубашки, тёмные смокинги, блеск стёкол. И глаза. Множество глаз, прилипших к коже, будто пиявки. Музыка врезалась в рёбра глухим техно-битом. Я отпустила тело, позволила ему стать инструментом — холодным, отточенным, неодушевлённым. Шест был якорем в этом море пошлости. Каждое вращение, каждый изгиб — не соблазн, а утверждение. Смотрите, но не трогайте. Хотите, но не получите. Маска, собранная из тысячи острых страз, была моей крепостью. Она отражала их вожделение, дробила его на тысячи беспомощных бликов. За ней я была невидима. За ней я была в безопасности. В пустоте. Я видела, как замирают бокалы. Как разеваются рты. Стандартная реакция. Мой маленький триумф бесчувственности. Но сегодня… сегодня в этой толпе был один взгляд. Не скользящий по телу жадными глотками. Не стекленеющий от похоти. Он был… пристальным. На мгновение — слабость. Фиксируя последнюю позу, я позволила маске повернуться в его сторону. В темноту, где сидел он. И встретила его взгляд. Не просящий. Констатирующий. А рядом Вивьен обвилась вокруг него, как плющ, её пальцы уже скользили по его рукаву, голова склонена к уху. Стандартная картина. Но он… Он смотрел не на неё. Он смотрел сквозь неё. И через пространство зала — на меня. Занавес. Тьма. Грохот аплодисментов, грубый и ожидаемый, как удар по лицу. Я шагнула назад, в тишину кулис, где воздух был прохладнее и не пах чужим желанием. Бар «Алого» после выступления главного номера напоминал растревоженный улей. Воздух гудел от возбуждённых голосов, звенели бокалы, смех был громче и фальшивее. Я пробилась к дальнему концу стойки, где обычно сидели мы, артистки, вне работы. Здесь был полумрак и относительная тишина. - Виски, - бросила я бармену, молодому парню с усталыми глазами. Он кивнул, даже не взглянув. Я пристроилась на высоком стуле, спиной к стене, чтобы видеть зал. И сразу же нашла его глазами. Он сидел на своём месте у колонны. Один. В Руках свежий бокал. Он не пил, просто смотрел на золотистую жидкость, медленно вращая стакан в пальцах. Вивьен нигде не было видно. Растворилась, унося с собой своё уязвлённое самолюбие. Я отхлебнула виски. Огонь прошёлся по горлу, разливаясь тупым теплом в животе. Но внутри оставался холодный, тяжёлый комок. И тут я увидела, как к его столику подскочил официант в белой рубашке. Тот самый, юркий, с вечно испуганным выражением лица. Клиент что-то сказал ему, не отрывая взгляда от бокала. Официант почтительно склонился, потом выпрямился и… направился прямиком ко мне. Вся внутренняя напряжённость мгновенно сжалась в тугую, готовую к выстрелу пружину. Официант подбежал, слегка запыхавшись. Он пах потом и тревогой. - Сирена, - начал он, понизив голос до шёпота, хотя грохот в зале и так заглушал бы любой разговор. - Тебя просит господин Каулитц. Тот, что у колонны. Заказал приват… сейчас же. Я медленно повернула к нему голову, давая маске своего лица — холодного, с размазанным гримом — сделать свою работу. - Я только что с сцены, - сказала я голосом, плоским, как лезвие ножа. - Я устала. Официант заёрзал. Его глаза метнулись в сторону того столика, потом ко мне, с мольбой и страхом. - Сирена, он… он очень настойчив. И администрация уже в курсе. Они сказали… - он проглотил комок, - сказали, что не видят причин для отказа. Особенно учитывая… что он второй человек после господина Энтони. Я почувствовала, как по спине пробежала волна ярости. Беспомощной, глухой ярости загнанного в угол зверя. Я бросила взгляд через зал. Он сидел неподвижно. Казалось, он даже не смотрел в нашу сторону, но я знала — он видит всё. Он видел мой разговор с официантом, видел мою нерешительность. И ждал. Спокойно и уверенно. Как хищник, который знает, что добыча уже в капкане. - У меня уже заказан приват на сегодня, ‐ прошипела я. - Или ты хочешь побыть вместо меня? Я не работаю сходу после номера. Ты знаешь. ‐ Сирена, вместо тебя отправим другую, ‐ он начал говорить громче и ещё большей мольбой в глазах. Я резко кивнула ему, отрезая дальнейшие уговоры. Отказать — значило навлечь на себя проблемы. На лице официанта расцвела гримаса облегчения. Он кивнул, как марионетка, и почти побежал обратно, чтобы сообщить радостную новость. Я допила виски залпом, поставила бокал на стойку с глухим стуком. Тепло от алкоголя было обманчивым, оно не могло растопить лёд внутри. Я соскользнула со стула и направилась к лестнице, ведущей в приватную зону. По дороге я снова увидела Вивьен. Она стояла у другого конца бара, прислонившись к стене, и курила тонкую сигарету в длинном мундштуке. Её взгляд был прилипшим к тому столику у колонны. Ко мне она даже не повернулась. Но я видела, как её пальцы сжимали мундштук так, что костяшки побелели. Она наблюдала, как официант что-то говорит ему, и как он, наконец, отрывает взгляд от бокала и медленно кивает. Её маленькое поражение было теперь публичным. И моя «победа» — тоже. Я шла по коридору, и мои шаги, всегда бесшумные, сейчас отдавались в собственных ушах гулко и тяжело. Комната №1 встретила меня резким, химическим запахом хлорки, сладковатым и удушающим. Уборщица явно перестаралась, пытаясь убить ароматы вчерашних грехов. Воздух был неподвижным, тяжёлым. Единственным источником света служил тусклый красный плафон под потолком, окрашивавший всё в цвет запёкшейся крови или старого бархата. Он не освещал, а скрывал, превращая углы комнаты в чёрные провалы. В центре, на небольшом возвышении, стоял шест — тот самый, но более тонкий, сияющий холодной сталью. Мини-сцена для приватного представления. У стены, напротив, широкий диван в том же бархате, уже потёртый на сиденьях, с едва заметными пятнами, которые не взяла даже хлорка. Я стояла спиной к двери, лицом к шесту, рассекая пространство комнаты своим силуэтом. Халат я сбросила на спинку дивана. На мне теперь было только нижнее бельё из страз и маска кролика из таких же сверкающих страз, как на белье  — рабочая униформа «Алого». Мысленно я прокручивала его лицо. Холодное. Уставшее. Лицо человека, который разглядел шестерёнки и теперь хочет посмотреть на них вблизи. Что он скажет первым? Будет настаивать на танце? Попытается заговорить, как Вивьен, с её фальшивым участием? Или просто будет молча наблюдать, как я сама буду пытаться его развлечь? Шаги в коридоре заставили меня внутренне сжаться. Они были неспешными, твёрдыми. Не суетливыми, как у официанта, и не крадущимися, как у некоторых клиентов, опьянённых тайной. Эти шаги просто сокращали расстояние. Дверь скрипнула, открылась чуть шире, и он вошёл. Я чувствовала спиной, что он был выше, чем казался издалека. И ещё более отстранённым. Его взгляд скользнул по комнате — по красному свету, по шесту, по пятнам на бархате — и наконец остановился на мне. Он не улыбнулся. Не кивнул. Закрыл за собой дверь. Щёлк замка прозвучал не как угроза, а как констатация факта: мы здесь одни. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, остановившись в паре метров от меня, слева и сзади. Достаточно близко, чтобы его шёпот был отчётливо слышен, но не настолько, чтобы нарушить невидимую черту. - Повернись. Это не было просьбой. Не было и грубым приказом. Это была констатация следующего неизбежного действия, произнесённая низким, ровным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. В этом голосе не было ни желания, ни гнева. Была лишь абсолютная, леденящая уверенность. Мышцы между лопатками непроизвольно напряглись. Я медленно, сохраняя ту же бесстрастную плавность, повернулась к нему. Красный свет падал на него сверху, делая скулы резче, а глазницы — глубже. Он стоял, заложив руки в карманы брюк, его поза была расслабленной, но в ней не было и намёка на расслабленность. Это была поза контроля. Его глаза, тёмные и неотражающие, встретились с моими. Он не улыбался. Не оценивал. Он изучал. Его взгляд скользнул по моему лицу, по размазанному гриму, по влажным от пота вискам, задержался на губах. Потом медленно, очень медленно опустился вниз, по линии горла, ключиц, груди, талии, бёдер — холодный, клинический осмотр, лишённый всякой похоти. Он смотрел, как смотрят на сложный механизм перед разборкой. Лишь затем он направился к дивану. Не садясь, остановился напротив меня, через всю комнату. Красный свет лежал на его скулах резкими тенями, делая лицо похожим на маску другого рода — строгую, бесстрастную, вырезанную из тёмного дерева. - Маска, - произнёс он. Голос был ровным, без интонации, как у диктора, зачитывающего инструкцию. Не приказ, не просьба. Констатация. - Сними её. Я почувствовала, как все мышцы внутри меня мгновенно сжались, как струны. Воздух, густой от хлорки и его молчаливого присутствия, будто загустел ещё больше. Я стояла неподвижно, только пальцы, лежавшие на шесте, непроизвольно сжали холодный металл. ‐ Сними. Или я сниму её сам. - Сказал он тихо, и в этой тишине каждое слово падало с весом свинцовой дроби. В его голосе не было злости. Не было страсти. Была абсолютная, не терпящая возражений уверенность. Он платил не за спектакль. Он платил за доступ к тому, что за ним. И сейчас он требовал впустить его за кулисы. В мой последний бастион. Я задержала дыхание. Внутри бушевала метель — ярость, страх, унижение. Он ставил меня в позицию слуги. Или раба. Сними маску. Покажи лицо. Отдай последнюю защиту. Я медленно, будто через невероятное сопротивление, оторвала пальцы от шеста. Подняла руки к голове. Не к застёжке сзади — маска кролика крепилась на тонких, почти невидимых резинках. Я нашла одну из них у виска, там, где стразы впивались в кожу. Взгляд мой был прикован к его лицу. Он наблюдал. Без интереса, без нетерпения. Просто ждал, когда механизм выполнит команду. Щелчок резинки, отстёгнутой от крючка, прозвучал невероятно громко. Потом второй. Маска потеряла натяжение. Я сняла её с лица медленно, словно снимала кожу. Чувствовала, как на смену привычному, чуть затхлому теплу под пластиком приходит прохладный, едкий воздух комнаты. Он пах теперь ещё и моим страхом. Я держала маску в руках, сияющую, бездушную. Её пустые глазницы смотрели теперь в пол. А я смотрела на него. Голая. Не телом — лицом. Со всей своей усталостью, с размазанным гримом, с той пустотой, которую так старательно скрывала. Пустотой, которая, как мне вдруг показалось, была ему прекрасно знакома. Он внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде, наконец, промелькнуло что-то, кроме усталой аналитики. Что-то вроде слабого, сухого интереса. Уголок его губ дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя — скорее тенью возможности таковой. - Так-то лучше. Как тебя зовут? - его голос, до этого безличный и ровный, обрёл лёгкую, едва уловимую окраску. Я колебалась долю секунды. - Сирена, - сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Псевдоним был моим щитом. Он не проронил ни слова. Просто смотрел. Молчание растянулось на три, четыре, пять секунд — тягучих, как смола. Сухой интерес в его глазах не погас, но сместился, превратившись в тихую, беспощадную оценку. Он не моргнул. - «Сирена», - наконец произнёс он, растягивая слово. Звук был плоским, как лезвие. Никакой констатации, только холодная проверка на прочность. - Мифическое существо, заманивающее моряков на гибель сладким пением. Красиво. Страшно. И... чрезвычайно удобно. Расстояние между нами внезапно сократилось, стало не физическим, а психологическим. - Давай попробуем ещё раз. Твоё настоящее имя. Это не был вопрос. Это был ультиматум, произнесённый тихим, абсолютно спокойным тоном. Тоном человека, который уже всё понял, но хочет дать тебе последний шанс признаться самой. Сердце глухо стукнуло о рёбра. Он почуял ложь. С первого слова. Как? Но сейчас это было неважно. Важен был выбор: сломаться или удвоить ставку. Признание сейчас сделало бы меня уязвимой, слабой. А слабых здесь не уважают. Их используют и выбрасывают. Я встретила его взгляд, пытаясь скопировать его же собственную, ледяную непроницаемость. - Для вас, - сказала я, делая ударение на слове, - я — Сирена.