Теодор Урис видит призрака.

            Апрельский день в Дерри стремительно угасал, и по земле разливался бледно-розовый тихий свет заката. Солнце уже скрылось до половины за далеко синеющий горизонт и становилось все меньше и меньше, точно тающий леденец на языке. Этот последний сладкий отсвет заглянул в окно спальни Фила Малкина, который, затаив дыхание, прильнул к щели между занавесками. Его мир в эту минуту сузился до соседского окна напротив, за которым время от времени мелькала тень. Сердце стучало тяжелыми, отчетливыми ударами, словно молоток бил по шпале. Он выслеживал мисс Эндикотт, учительницу музыки. Не из скверных побуждений, по крайней мере, Фил сам так считал. Его интересовал научный парадокс, загадка природы: как под строгим свитером и бесформенным плащом могут скрываться те самые формы, о которых с придыханием писали в запретных журналах, которые он находил у отца. Малкин верил, что если поймать правильный ракурс, если свет от фонаря упадет под нужным углом, материя предаст свою тайну, и он увидит неоспоримое, физическое доказательство существования иного, совершенного мира, столь загадочного и притягательного, как обратная сторона Луны.       — Итак, леди и джентльмены, — торжественно произнес парень. — Она вот-вот зайдет в комнату.       За письменным столом, склонившись над тетрадью по истории, сидел Теодор Урис. Его поза была неестественно скованной, спина прямой. Кончик его карандаша с легким, нарочито ровным скрипом выводил на бумаге даты и имена. Мальчик делал вид, что полностью поглощен эпохой географических открытий, но напряжение в худых плечах выдавало его с головой. Он не просто сидел. Он вжимался в это занятие, стараясь укрыться за скучной, предсказуемой реальностью. Не слышать возбужденного бормотания друга у окна. Но каждое слово, каждый вздох Фила, казалось, отдавали болезненной вибрацией, но Урис упрямо гнал их прочь, сосредоточившись на домашнем заданием.       — Завязывай уже, — раздраженно пробубнил мальчик, но Малкин его не услышал.       Вся вселенная Фила сомкнулась на появившейся женщине. Она поставила на стол сумку, смахнула прядь волос и принялась снимать колючий свитер. Фил замер, забыв дышать. На секунду, всего на одну ослепительную секунду, свет от настольной лампы выхватил белоснежную плотную ткань. Но вместо изящного кружева с картинок, он увидел функциональный, почти медицинский на вид предмет из эластичной ткани и широких лямок. Конусообразные чашечки, жесткие швы, простая застежка сзади. Это было не эротическое откровение, а скорее разоблачение. Разоблачение мифа. Под всеми фантазиями и тайнами оказалась простая, немного грубоватая реальность пошива и косточек. Малкин аж отшатнулся от окна, будто его ударили по глазам этим белым светом. Его теория подтвердилась, но победа была странной и горькой. Он увидел не сокровенную тайную, а обыденный предмет женского гардероба, который вдруг показался ему бесконечно далеким, чужим и по-своему уродливым. И от этого зрелища, одновременно будничного и запретного, по спине пробежали не мурашки восторга, а холодные, мелкие иглы стыда. Стыда за себя, за провальный эксперимент, за ту пустоту, что открылась вместо ожидаемого чуда. Мальчик судорожно дернул занавеску, с грохотом зацепившись за кольцо, и резко отвернулся. Его взгляд упал на друга, все так же склонившегося над тетрадью в упрямом, почти молитвенном сосредоточении. И это зрелище — Урис, пытающийся раствориться в домашней работе, — разозлило Малкина еще сильнее. Злость была проще, чем признание собственного унижения.       — Ну и ладно, — выдохнул он сдавленно, срываясь на хрип. Голос звучал грубо, неузнаваемо. — Хотя… представляешь, если у них под этой штукой формы острые? Это же прямое нарушение законов здравого смысла!       Он бросил эту фразу, ожидая, что Теодор наконец поднимет голову, фыркнет, скажет что-то вразумительное в ответ, но получил лишь тишину. Только кончик карандаша замер на полуслове, оставив на бумаге маленькую, жирную точку. Раздражение Фила, не найдя выхода, перекипело в досадливое беспокойство. Он плюхнулся на кровать, пружины жалобно взвизгнули.       — Ты так и будешь молчать? — спросил Малкин, делая вид, что выбирает комикс. В его голосе уже не было прежней показной бравады, только усталая разбитость. — Тедди, скажи хоть что-нибудь.       Мальчик устало вздохнул и медленно закрыл тетрадь. Звук был мягким, но в тишине он прозвучал как приговор. Урис поставил карандаш в стаканчик, точно, с каким-то болезненным педантизмом.       — Четыре месяца, — произнес Тедди. — Сегодня ровно четыре месяца, как не нашли Мэтти. Ничего не нашли. Ничего.       Фил замер. Он ненавидел, когда Тедди уходил в эти черные дыры, но сейчас ненавидел еще больше, потому что чувствовал, как сам начинает в них падать.       — И? — резко бросил Малкин, откидываясь на подушку и уставившись в потолок, где самая трещина делила пополам с туманностью Андромеды. — Чего ты хотел? Чтоб шериф Бауэрс с фонарем и собаками облазил каждую сточную канаву? Ему бутылки хватит, чтобы дело в архив отправить. Или пачки зеленых. Все, что не вписывается в его идиллическую картину про тихий Дерри, он в землю закапывает. Глубоко.       Но его слова, которые должны были стать циничным, но прочным щитом, стали отмычкой. Тедди резко поднял голову. Кудрявая, выбившаяся прядь пшеничных волн упала ему на лицо, но не скрыла взгляд. В янтарных глазах стояла странная, застывшая боль.       — Мы получили приглашения, — прошептал он. — Мы могли прийти. Хотя бы на час. Если бы… если бы мы с ним дружили по-настоящему… может, он бы и не пропал…       — Прекрати, — неожиданно выкрикнул Фил, и это прозвучало почти со злобой. Он вскочил с кровати и шагнул вперед, чтобы перекрыть собой эту ядовитую мысль. — Никакой вины нет! Ни у тебя, ни у меня! Никто не виноват. — он развел руками. — Виноват тот ублюдок, который похитил его. Маньяк, психопат, или… или что там еще, но не мы!       — А если не маньяк? — спросил Тедди тихо. Так тихо, что Филу пришлось замереть, чтобы расслышать.       — Что?       — А если не маньяк? — повторил Урис, и в его голосе зазвучала странная, недетская уверенность. — Если что-то другое. Его тело ведь так и не нашли…       Фил почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Слушай, это не наше дело! — вновь запротестовал мальчик. — Мы дети! У нас скоро каникулы! Пусть этим занимаются взрослые!       — Взрослые? — голос Тедди стал тверже стали. Он поднялся, и расстояние между ними внезапно сократилось. — Как Бауэрс?       Тишина, наступившая после этих слов, была плотной и гулкой. У Фила не находилось ответа. Они стояли, уставившись друг на друга. Одно упрямство против другого. И в самый пик этого безмолвного противостояния дверь резко распахнулась без предупреждения.       — Что случилось, Сьюзи? — пробормотал Фил, поворачиваясь к сестре.       — Папа Тедди звонил, — ответила девочка. — Говорит, что тебе пора домой.       Мальчик испуганно уставился на наручные часы. Без двадцати семь. Ужин ровно в семь. Полчаса пути от дома Малкиных. Десять минут опоздания. Сердце екнуло. В голове прозвучал голос отца, сухой и ровный, будто наждачная бумага:       «Ты должен быть вовремя, Теодор. Будущий раввин обязан быть примером. Обязан чтить традиции. Обязан не высовываться. Обязан. Обязан. Обязан.»       — Я… мне надо идти, — бросил он Филу, и в его голосе снова был тот самый, загнанный тон, который Малкин ненавидел. Тон кролика, который услышал шаги волка.       — А еще, — вдруг оживилась Сьюзи, отчего оба мальчика вздрогнули. — Смотри, что я умею!       И прежде чем Фил успел ее остановить, она сделала невероятную гримасу — выкатила глаза, высунула язык и одновременно скосила их к переносице. Получилось настолько уродливо и нелепо, что напряжение в комнате лопнуло, как воздушный шар, который проткнули иголкой.       — Боже, — фыркнул Фил, чувствуя, как нелепый смешок прорывается сквозь ком в горле. — Ты похожа на раздавленную жабу!       — На тебя, когда ты двойку по контрольной по математике получил! — парировала она и захихикала, довольная эффектом.       Тедди не засмеялся. Он посмотрел на Фила и этот взгляд был красноречивее любых слов.       — Иди уже, — промолвил Малкин. — А то опять…       Он не договорил. Договаривать было не надо.       Тедди кивнул. На прощание он бросил взгляд на Сьюзи, которая теперь строила рожки себе на голове, отражаясь в темном окне.       — Спокойной ночи, жаба, — сказал он ей на удивление мягко.       — Спокойной ночи, Тедди-Редди, — звонко ответила девочка.       Они проводили Уриса до входной двери. Фил щелкнул выключателем, и желтый свет лампочки озарил прихожую.       — До завтра, — промолвил Малкин, смотря куда-то на кухню, в темный прямоугольник окна, в котором теперь отражался только он сам и его сестра: две маленькие фигурки в слишком большом, внезапно пустом доме.       Тедди лишь угукнул в ответ, не глядя на ребят. Его рука потянулась к холодной дверной ручке. Мальчик почувствовал, как спину прожигают два взгляда: сверлящий Фила. Ясный — Сьюзи, выглядывавшей из-под локтя брата. Дверь захлопнулась, наглухо отделив его от света и зрителей на пороге. Снаружи остались только ночь, тени и давящее чувство, что в этой темноте Теодор Урис был окончательно один.       — Фил? — тоненький голос Сьюзи прорезал внезапную тишину.       — Чего?       — Можно я переночую у тебя?       — С чего бы это? — спросил он, хотя уже догадывался.       Сьюзи замялась, нервно теребя край ночнушки, потом тихо, будто сообщая великий секрет, выдохнула:       — Опять кошмары. Про того дядю в шляпе. Он стоит в углу и… шевелится.       Страх пришел мальчику не как паника, а как тяжесть. Тяжелая, свинцовая пластина легла на грудь. Он был старшим, именно поэтому теперь эта тварь из кошмаров Сьюзи была и его проблемой. И от этой проблемы нельзя было отмахнуться шуткой или формулой.       — Ладно, — хрипло сказал он. — Папа все равно не скоро вернется. Бери подушку, но если будешь пинаться — вышвырну.

***

             Его ноги, будто отрезанные от тела, понесли мальчика вперед. Они стучали по плитам тротуара в диком, паническом ритме, в точности повторяя шепот, от которого стыла кровь в жилах: опоздал-опоздал-опоздал. Это был не просто страх наказания. Это была животная уверенность того, что случится что-то необратимое, если он не поторопится. Мир сузился в тонкую полоску, на которой умещалось только одно слово. Дома, фонари, случайные прохожие — все это слилось в сплошное, серое месиво. Лишь дыхание, рвавшееся колючими клочьями, стало его единственной связью с реальностью. И в этот миг небо прямо над ним разревелось. Не с предупреждения, не с первых редких капель, а сразу сплошной, тяжелой стеной. Ледяная волна ударила по затылку, по плечам, окончательно сбивая прерывистый ритм дыхания.       «По радио же сказали, что будет ясно, — мелькнула в голове абсурдная, злая мысль.       Но у неба были свои планы, не совпадающие с прогнозами. Дождь хлестал с таким ожесточением, будто хотел не просто намочить, а смыть Теодора Уриса с лица тротуара, как ошибку. Вода заливала глаза, лезла за воротник, превращая рубашку в отвратительную липкую тряпку. Через минуту мальчик бежал уже не по улице, а по черной, пузырящейся реке, где каждый шаг отдавался мерзким чавканьем.       И именно в этом новом водяном шуме он услышал его…       Сначала подумал, что это скрип ветки или далекий гудок машины. Но нет. Это был голос. Тонкий, пронзительный, проскальзывающий между каплями, как лезвие бритвы.       Голос его бывшего друга.       — Тедди! Тедди помоги!       Мальчик споткнулся, едва не упав. Начал оборачиваться. Быстро, против воли, как марионетка, у которой дернули невидимую нить. Каждый позвонок на шее скрипел от напряжения. Его взгляд метнулся влево — никого, лишь мокрые кусты, шелестящие под ударами капель. Вправо — пустая, блестящая под дождем скамейка. И ни одного огонька в окнах, ни одного силуэта вдали. Как будто весь Дерри внезапно вымер, оставив его одного на этой злосчастной Вейбл-стрит. Тишина, наступившая после этого осознания, была громче любого грома. Она давила на барабанные перепонки, гудела в ушах.       — Кто здесь? — спросил мальчик.       — Тедди…       И тогда он заставил себя опустить взгляд, уставившись в черную лужу у своих ног. Вода была грязной, маслянистой, отражала только клочья бегущих туч и искаженное лицо Мэтти. Бледное, с синими губами и пустыми глазницами, смотрело на Теодора Уриса из подводного зеркала.       «Это просто галлюцинация. От усталости.»       Но его тело знало правду. Оно знало ее по леденящему холоду, исходившему от худощавой фигуры, по запаху — сладковато-гнилостному, как испорченное мясо, приправленное влажной землей.       — Мне так холодно, Тедди. Согрей меня!       И тут вода взревела, вытягивая руки. Серо-белые, как у утопленника, с отслаивающейся по краям кожей и темными, будто прогнившими, ногтями. Урис рванул ногами, но они не поддавались, словно тысячи шевелящихся щупальцев из самой грязи обвили его лодыжки, впиваясь в кожу крошечными, невидимыми крючочками.       — Нет, хватит, прекрати! — крикнул мальчик. Горячая слеза прожгла путь по его щеке, смешиваясь с дождем. — Тебя нет!       Лицо в луже пошевелилось. Синие губы растянулись в улыбку, обнажая темные дырки, из которых медленно поползли мутные, белые личинки.       — Возьми меня за руку, Тедди!       Мальчик не успел вскрикнуть. Воздух вырвался из его легких оглушительным хрипом, когда его руку дернули вниз. Все тело стало невесомым и беспомощным. Он полетел вперед. Брюки и рубашка с диким шуршанием понеслись по мокрому асфальту, а он, отчаянно цепляясь скользкими пальцами за стыки между плитами, за травинки, за собственные тщетные попытки затормозить, видел, как багровая лужа стремительно приближается.       — Помогите! Фил! Кто-нибудь! — голосовые связки, напрягшись до предела, выдали не звон, а скрежет, словно в горле у него сломалась старая, ржавая пружина.       — Не оставляй меня, Тедди!       И в этот миг, когда кровавая лужа с лицом Мэтти уже заполнила собой весь мир, в голове Теодора Уриса возник не страх, а сухая, безразличная аксиома, словно со страницы учебника по физике, заученная до автоматизма:       «Объект, прекративший сопротивление силе тяги, перестает быть объектом приложения силы. Сопротивление — единственное, что удерживает связь».       Это звучало ровным голосом мистера Киршбаума, их учителя физики. Голосом, который месяцами бубнил что-то о трении и инерции, а теперь явился с единственно важным посланием. Если не бороться, то этой твари не за что будет держаться. Это была не вера, а эксперимент. Последний в его жизни.       Но законы физики неуловимы. Прекратив сопротивление, мальчик по инерции рухнул вниз, инстинктивно выставляя вперед ладони, чтобы смягчить удар. Раздался влажный визг мягкой кожи. Острая, жгучая боль расцвела на всей поверхности ладони. Она была настолько яркой и его собственной, что одним махом стерло леденящее присутствие. Лужа перед его лицом заколебалась и схлопнулась, став просто грязной водой. Давление исчезло.       Тедди лежал, тяжело дыша, таращился на правую ладонь. Сквозь слой черной грязи и дождевой воды проступал неровный, кроваво-алый рубец. С него тонкими розовыми нитями уже ползла в воду кровь. Ссадина была обширной, захватывала и подушечки пальцев, и основание большого пальца.       — Мы вернемся Тедди! — внезапно прозвучал голос.       И мальчик вскочил на ноги, не обращая внимания на пронзительную боль, и рванул что было сил. Не оглядываясь. Не думая. Его ноги, подкошенные адреналином, несли вперед с такой скоростью, на какую он никогда не был способен даже на уроках физкультуры. Тедди прижимал раненую ладонь к мокрой груди, чувствуя, как каждый удар сердца отдает в нее новой пульсацией. Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, а в голове осталась только простая, животная цель: добежать. Спрятаться. Прижать рану к чему-нибудь холодному. Сделать так, чтобы она прекратила болеть.       Он влетел в свой двор и рухнул грудью на ступени. Тишина. Кроме его собственного хрипа.       Но тут свет на крыльце вспыхнул, ослепив мальчика. Тедди зажмурился. Когда он смог разлепить ресницы, увидел, что дверь перед ним уже открыта. Сперва Урис увидел только очертания: прямая спина, скрещенные руки на груди, неестественно ровные плечи. Потом детали проступили, как на проявляющейся фотографии: безупречно отглаженные брюки. Белая рубашка. И лицо. Лицо Дональда Уриса. Не старшего брата. Надзирателя. И в его темных глазах Теодор Урис увидел не себя, а проблему. Живую, дышащую, мокрую проблему, от которой пахло болотной тиной.       — Время? — звук был плоским, как удар лопатой по мерзлой земле.       Тедди попытался ответить, но из горла вырвалось мычание. Он осторожно поднялся и протянул вперед трясущуюся руку, ладонью вверх.       — Дон… — выдавил он. — Там на дороге…       Парень не сдвинулся с места. Его глаза, холодные и неподвижные, провели медленный, унизительный осмотр, задерживаясь на нарушенных статьях семейного устава семьи Урис: опоздание, неряшливость, порча имущества, членовредительство.       — Отец ждет, — произнес Дон ровным и четким голосом. — Поэтому снимай обувь и носки…       — Ты не понимаешь! — воскликнул Тедди. — Мэтти… его лицо. Оно было в луже! Я видел его! Он…       — Ты промок, — констатировал Дон. — Ты в грязи и опоздал. Хватит перечить и сделай то, что от тебя требуется. — в этих словах не было упрека. Был приговор.       — Но, — промолвил мальчик, но договорить не смог.       Парень сделал шаг вперед, не для угрозы, а для того, чтобы его следующие слова прозвучали тише и весомее.       — Ты хочешь рассказать мне сказку? Или ты хочешь войти в столовую и сесть на свое место, пока еще есть шанс, что твое отсутствие спишут на дождь и разбитые колени?       Мальчик инстинктивно опустил голову вниз. Его нижняя губа предательски задрожала мелко и беспорядочно, словно лист на ветру. Он почувствовал это унизительное биение собственной плоти и с силой сжал челюсть, пытаясь заставить дрожь прекратиться. От этого его подбородок лишь затрясся сильнее. Он беспомощно моргнул, пытаясь сглотнуть, и потянул окровавленную ладонь к лицу, чтобы стереть, спрятать эту слабость.       — Не трогай лицо, — его тон стал резким, металлическим. — Ты размажешь грязь по всей физиономии. И перестань трястись. Соберись.       Тедди замер, рука застыла в воздухе. Он попытался вдохнуть поглубже, чтобы унять дрожь, но вдох получился сдавленным, со свистом. Он стоял, сгорбившись, мелко дергаясь, как загнанный щенок.       — Я… я не специально, — прошептал мальчик, и слова вышли такими неровными, что он едва сам их понял.       Дон Урис лишь вздохнул. Долго и устало.       — Пойдем, нас ждут.       Тедди кивнул. Не глядя в глаза Дону, он потянулся к шнуркам мокрых ботинок, пальцы не слушались, скользили. Свет с крыльца выхватывал из темноты лишь клочок мокрого асфальта, лужицу у самой ступеньки. И пока мальчик, сгорбившись, боролся со шнурками, в черной воде этой лужицы что-то шевельнулось. Пузырьки воздуха медленно, лениво сложились на поверхности в нечто, отдаленно напоминающее кривую, расплывчатую улыбку. И тут же исчезли, как только дверь, пропустившая Тедди внутрь, с глухим, окончательным стуком захлопнулась.