Дрова для костра.

      Потом он всегда думал: если бы только это случилось не в тот день.

      За пять минут до будильника веки Дональда Уриса разомкнулись сами собой. Он лежал, уставившись в потолок, втягивая в себя предрассветную тишину дома. Тишину, в которой обычно умещалось лишь чувство правильности. Точности. Но сегодня в этой тишине засело постороннее неприятное ощущение. Тупая тяжесть где-то под ребрами, как будто он проглотил холодный камень. Он не мог назвать это чувство. Беспокойство? Нет. Беспокойство было для тех, кто позволял мыслям бродить где попало. Это был тяжелый, вязкий осадок вчерашнего вечера. Звук мокрых следов на паркете и взгляд Теодора. Затравленный, дикий взгляд, в котором Дон с ледяным ужасом узнал что-то знакомое. Узнал и тут же выжег, как угрозу всему порядку, что он так тщательно выстраивал вокруг себя.       Парень сбросил одеяло. Холодный весенний воздух обжег кожу, прогнав остатки смутной тягости.       Дальше начинался обыденный ритуал. Ноги понесли его в ванную, будто по рельсам. Холодный душ. Полотенце. Затем чистая, накрахмаленная рубашка, снятая со стула. Он застегивал ее сверху вниз, не глядя, пальцы сами находили пуговицы и петли. Но на третьей, той, что под грудной клеткой, палец дрогнул. Непроизвольное, крошечное предательство мышц. Ноготь цокнул по перламутру, издав в гробовой тишине крошечный, оглушительно позорный щелчок.       Парень замер. Мир сузился до проклятой пуговицы, из-за которой привычный алгоритм дал сбой. Он посмотрел на свои пальцы, всегда такие прямые и уверенные, сейчас выглядели жалко и глупо, застыв в полушаге от своей единственной цели. Он стиснул зубы, и следующее движение было не плавным, а резким, почти яростным. Дон с силой вдавил пуговицу в петлю, почувствовав, как туго натягивается ткань на груди. Затем, одним непрерывным движением, прошелся по оставшимся пуговицам сверху донизу, застегивая их с такой силой, будто пытался намертво запечатать что-то внутри. Ту самую неприятную тяжесть, что лежала под ребрами.       Дальше шло усмирение. Урис подошел к зеркалу, и в его отражении ему бросил вызов не Дон, а хаос, данный от рождения. Темные, густые, неистово кудрявые волосы были фамильным проклятием Урисов. Проклятьем, которое отец носил, как львиную гриву, а Дональд должен был ежедневно казнить.       Щетка, банка густого геля с удушающим запахом химии и лекарственной ромашки. Он втирал ее в корни, грубо, с давлением, будто пытался вдавить внутрь черепа не только волосы, но и саму их дикую, непокорную природу. Но сегодня волосы сопротивлялись с особым упрямством. Каждый раз, когда гребень, казалось, уже вытянул прядь в идеально гладкую линию, стоило Дону перейти к другой и на виске, у самого пробора, из-под слоя липкого геля уже выглядывал крошечный насмешливый завиток. Он снова и снова пытался проводить щеткой, вмазывая бриолин до тех пор, пока волосы не начали липнуть к пальцам. Но стоило ему сделать шаг от зеркала, как в отражении шкафа он ловил предательскую кудрявую прядь. Парень замер, и в глубине собственных глаз на секунду мелькнула знакомая паника. Дон резко отвернулся, получая невидимую пощечину. Механически поправив воротник, который и так сидел идеально, он шагнул в коридор, навстречу запаху подгоревшей овсянки и гробовой тишине столовой.       Воздух на кухне был неподвижным и густым, как сироп. Во главе стола, погруженный в газету, сидел Исаак Урис. Его методичный взгляд выхватывал не смысл, а погрешности: стилистические ошибки репортеров, сомнительные прогнозы, неточности в отчетах о заседаниях городского совета. Так он читал всегда, даже брачный договор, даже свидетельства о рождении сыновей, выискивая подвох, недоговоренность, возможность будущей ошибки. Рядом, став тенью у буфета, замерла Ребекка Урис — миловидная женщина, которая каждый раз поправляла идеальную салфетницу. Она была идеальной женой для такого мужчины: тихой, функциональной и навсегда застывшей на втором плане собственной жизни, как хрустальная ваза, которую никогда и ни при каких обстоятельствах не будут трогать. И на фоне этой ледяной идиллии сидел Теодор. Его глаза были прикованы к углу газеты. Туда, где из-под большого пальца проглядывала знакомая школьная фотография.       Дон сел на свое место. Звук стула, отодвинутого по паркету, прозвучал как выстрел в этой тишине. Отец не спеша сложил газету, погладил ладонью сгиб, устраняя несуществующую неровность, и отложил ее в сторону.       — Вчерашний вечер, — произнес Исаак, и его голос был тише утреннего шелеста страниц, но оттого еще неумолимее, — был провалом. Не его. Твоим.       Дон застыл с ложкой на полпути ко рту. Воздух, и без того густой, стал вязким, как расплавленное стекло. Он медленно, с преувеличенной аккуратностью опустил ложку обратно в тарелку. Звякнул фарфор о фарфор. Камень под ребрами сдвинулся, превратившись в острый осколок.       — Я не спрашиваю, что с ним случилось, — продолжил Исаак, бросая беглый, ничего не значащий взгляд на полную тарелку сына. — Я спрашиваю, что с тобой, Дональд, если ты допустил такое? Все его неподобающее поведение, весь его грязный вид… Они пачкают наше имя. Ты это понимаешь?       Взгляд Дона, против воли, скользнул через стол. Тедди сидел, сгорбленный, будто пытался сделать себя меньше. Его правая рука, скрытая скатертью, лежала на колене. Дональд видел. Видел, как под тканью началось мелкое, судорожное движение. Ритмичное потирание. Он знал, что там. Под слоем марли и пластыря. Та самая рваная ссадина, свежая и воспаленная. И в этот момент назойливый звук поскребывания ткани о бинт стал для парня громче любых слов отца. Каждая нервная петля, которую описывали пальцы Теодора, была укором.       Ты видел. Ты не стал слушать. Ты заставил молчать.       Вина — едкая, удушающая — поднялась комом в горло.       И тут же, будто ядовитое противоядие, в груди вспыхнула знакомая, густая ярость. Она была проще. Жгла, но не ранила.       Из-за него. Из-за его слабости. Вечных страхов. Из-за того, что он не может просто взять и забыть, как все.       Ткань под столом зашелестела отчаяннее. Дон стиснул челюсти так, что заныли скулы. Казалось, этот звук скребет не по бинтам, а прямо по его нервам, обнажая их до розовой, живой плоти.       — Скоро его бар-мицва, — голос отца стал еще тише, отчего казался опаснее. — Он должен стоять перед общиной готовым, уверенным. Не читающим комиксы. Не бредящим о паранормальщине. Следить за этим твоя обязанность. Единственная. И, судя по-вчерашнему, ты с ней не справляешься.       И тогда Дон увидел, как Тедди, наконец, поднял глаза. Не на отца. На него. В этих больших, испуганных глазах не было упрека, была лишь предсказуемая фраза: «Пожалуйста, не ненавидь меня.» Этот взгляд, эта детская, беспомощная мольба обожгли Дона, как раскаленное железо. Ярость, кипевшая под грудью, перелилась через край, горячая и слепая. Она требовала выхода, но Дон лишь разорвал этот немой диалог, этот последний мостик, и обратился к единственной реальной силе в этой проклятой комнате.       — Прости, отец, — выдохнул он, глядя куда-то в пространство между краем стола и отцовской тарелкой. — Это больше не повторится. Я все исправлю.       В этих словах была привычная капитуляция. Он признал верховенство суда отца и его правил. И этим жестом парень окончательно перешел на сторону тюремщиков, отгородившись от того, кого был обязан защищать.       Мать же резко встала и принялась убирать тарелки, ее движения были быстрыми, словно она пыталась стереть саму сцену, собрать осколки гнева, пока они не поранили кого-то насмерть. Но было уже поздно.       Дон же поднялся изо стола, не глядя ни на кого. Он чувствовал, как собственная неконтролируемая злость разливается по венам, вытесняя последние остатки вины.       Если бы не его постоянные срывы, слезы… Если бы не он…       Это было горько. Это было отвратительно.       «Слабое звено. Обуза. Ты снова не справился, Дональд. Он — твоя вина, а ты — моя неудача».       Дон отодвинул стул с тихим, решительным скрежетом. Он получил разрешение. Получил право быть первым, кто уходит с поля боя, оставаясь за спиной проигравших. Парень вышел из столовой, и его шаги по коридору звучали уже не как шаги провинившегося, а как тяжелые, мерные шаги часового, занявшего свой пост. Пост надзирателя.

***

      Лабиринт школьных коридоров гудел от топота бесчисленных ног, от гомона и криков. Где-то громко хлопали двери. Кто-то смеялся в конце лестничного пролета. Кто-то орал: «Отдай, придурок!» Девчонки хихикали у шкафчиков. Парни обсуждали вчерашний матч, размахивая руками.       Школа Дерри жила.       Дон шел, не глядя по сторонам. Правой рукой он сжимал ручку нового портфеля, который отец купил ему перед выпускным классом. Кожа пахла фабрикой, деньгами, обещанием правильной жизни. Той, которую Дональд Урис должен был прожить, но почему-то не мог. Он обходил людей ловко, почти не глядя. Шаг влево, пауза, шаг вправо, снова влево. Как будто он всю жизнь только и делал, что учился не сталкиваться.       Стив Брайан вынырнул из толпы, как пробка из переполненной бутылки. Он всегда появлялся неожиданно, с той особой, только ему присущей неспособностью оставаться незамеченным. Рыжие волосы торчали во все стороны — ни прическа, а солома после урагана, и ни расческа, ни вода, ни сам Стив не могли с ними совладать. Рот его никогда не закрывался, чтобы жевать резинку, или говорить, или улыбаться той особой, чуть кривоватой улыбкой, которая делала его похожим на парня, которому все нипочем. От него пахло дешевым табаком и приторной мятой, и чем-то еще сладким, может печеньем, которое он стащил из столовой, а может, просто тем, что Стив умел находить сладость там, где другие чувствовали только горечь. Парень хлопнул Дона по плечу, приноравливаясь к шагу. Сила удара была такой, что портфель в руке Дона качнулся.       — Урис, ты сегодня такой правильный, что я прямо жду, когда у тебя из ушей десять заповедей посыплются. — Стив ухмыльнулся, толкнув его локтем. — Или ты решил стать святым? Тогда предупреди, я свечку поставлю. А лучше две. Глядишь, поможет от всех грехов отмолиться. Особенно от тех, о которых молчат.       Он подмигнул. С многозначительной, маслянистой интонацией, которую, казалось, впитывал с воздухом школьных раздевалок.       — Знаешь, приятель, есть такие грехи, что и десять свечек не спасут. Тут нужен подход посерьезнее. С молитвами и… другими ритуалами.       Дон закатил глаза, но его плечи чуть опустились, и пальцы на ручке портфеля расслабились.       Они остановились у его шкафчика. Урис повернул старый замок, который открывался только под определенным углом. Дверца поддалась с тихим скрипом. Стив сунул руки в карманы и прислонился к соседнему шкафчику. Мимо проплыла группа девчонок. Младшеклассницы, с бантами в волосах и портфелями, которые стучали по коленкам при каждом шаге. Стив подмигнул одной из них — той, что шла по середине, со светлыми волосами и веснушками на носу. Девчонка хихикнула, прикрыла рот ладошкой и что-то прошептала подругам, заметно ускорив шаг.       — А ты пользуешься успехом, — промолвил Дон, не оборачиваясь. Он доставал учебники: химию, алгебру, физику… Все по расписанию, все на своих местах.       — Прирожденный талант, — скромно ответил Стив, пожимая плечами. — Кстати, ты заметил, что про Клементаса уже почти не говорят? В газете строчка на пятой странице с фоткой, и все. Как будто его и не было.       Дон замер на секунду, потом продолжил выкладывать книги.       — И Бауэрс, конечно, молодец, — Стив сплюнул жвачку в урну. Достал новую. — Дело не закрыл, но и не ищет. Зачем ему лишняя работа? У него своих проблем хватает. — парень продолжил бубнить. — А Лора…- он замолчал, и Дон услышал, как жвачка перестала хрустеть. — Она вчера из школы выходила. Белая как мел. Я ее позвал, а она даже не посмотрела. Прошла мимо. Чертов папаша наверняка уже все соки из нее выпил. Старый имбицил.       Дон замер, затем повернулся к Стиву. Резко. Слишком резко. Так, что Брайан отодвинулся от шкафчика, будто перед ним вдруг оказался не друг, а кто-то чужой.       — Что? — спросил Стив, хотя прекрасно понимал, что именно заставило Дона обернуться.       Урис смотрел на него. В его глазах не было гнева. Не было вопроса. Было что-то другое. То, что Стив не видел уже давно. Может, с тех пор, как они перестали говорить о Лоре Бауэрс. Может, с тех пор, как Дон решил, что молчать безопаснее.       Учебник все еще висел в его руке. Корешок смотрел на Стива, и Брайан вдруг заметил, что пальцы друга побелели — так сильно он сжимал книгу.       — Ничего, — пробубнил Дон. Слишком быстро. Парень отвернулся обратно к шкафчику. Стив увидел, как напряглись его плечи под белой рубашкой. Как он уставился на ровные корешки учебников, будто они могли ответить на вопрос, который он не задавал.       — Где твои книги? — спросил Дон. Слишком ровно. Слишком громко. — По химии. По истории. Ты их вообще брал?       Стив моргнул. Улыбнулся чуть кривовато, чуть грустно.       — А надо было?       — Стив.       — Ладно, ладно. — он поднял руки, сдаваясь. — Я их, кажется, в библиотеке оставил. Или в столовой. Или…       — Ты неисправим, — устало произнес Дон, закрывая шкафчик. — Пойдем, я поделюсь.       Они двинулись к кабинету химии. Стив снова жевал резинку. Громко, с присвистом, с той особой наглой беззаботностью, будто минуту назад он не видел, как голос друга сел на полуслове. Но Стив запомнил. И когда-нибудь, возможно спросит. А может и нет. В этом и была их дружба: не в словах, не в обещаниях, а в умении вовремя заткнуться.       И в этот момент в конце коридора раздался грохот. Звон стекла, смешанный с девичьим вскриком. Дон поднял голову. У шкафчиков, метрах в десяти, стояла девчонка. Темные волосы, бледное лицо, огромные глаза, в которых застыл ужас. На полу у ее ног валялась разбитая банка, и мутный рассол растекался по кафелю, смешиваясь с осколками и скользкими, бледными стеблями.       Соленые огурцы. Кто-то засунул банку в ее шкафчик, и она упала, когда дверца открылась.       Вокруг уже собиралась толпа. Кто-то хихикнул. Кто-то сказал:       — О, Лилли, это тебе привет от папаши! Смотри не подавись, соленые полезны для нервов!       Смех разнесся по коридору. Громкий, мерзкий, как шорох тараканьих лапок.       Девочка стояла, не двигаясь. Ее губы дрожали, она закусила нижнюю, пытаясь сдержать слезы, но глаза уже блестели. Она моргала быстро-быстро, будто надеялась, что это поможет. Не помогало.       Стив сделал шаг вперед. Инстинктивно, не думая. Его рука уже тянулась к ней, но из толпы вынырнула высокая светловолосая девчонка с огромными окулярами.       — Лилли, — сказала она, заслоняя подругу собой. — Не смотри. Пойдем. — девочка грозно посмотрела на окружающих и громко сказала. — Разойдитесь. Дайте пройти!       Она обняла ее за плечи крепко и повела прочь в сторону туалета.       Стив опустил руку и остался стоять, глядя вслед.       — Уроды, — выплюнул он не громко, но так, что Дон услышал. — Кто бы это ни сделал, уроды.       Школа Дерри жила своей жизнью. Своей обычной, гнилой, равнодушной жизнью. Смех разносился по коридорам, но он не был весёлым. Он был таким же пустым, как взгляды, которые провожали Лилли в туалет.       Дон молчал. Смотрел на разбитую банку, на рассол, который уже добирался до чужих шкафчиков. И почему-то вспомнил Лору. Не ту, о которой говорил Стив — бледную, молчаливую. А ту, какой она была раньше. Когда смеялась. Когда она смотрела в глаза тому, кто с ней спорил, и не отводила взгляд. Когда он впервые сказал ей «привет», и она улыбнулась.       Кто-то однажды подложил ей банку. Кто-то бросил слово. А кто-то просто отвернулся, не помог. И этот «кто-то» смотрел на него сейчас из каждой лужи, из каждого разбившегося стекла, из каждой пары глаз, которые он избегал.       Он не знал, кем был тот третий. Но очень боялся, что им был он.       — Пойдем, — сказал Стив, дернув его за рукав. — Опоздаем.

***

             Остаток дня прошел как в тумане. Химия, алгебра, история. Дон не запомнил ни одной формулы, ни одной даты, ни одного имени. Он сидел, смотрел на доску, кивал, когда нужно, и чувствовал, как время течет сквозь пальцы. Стив что-то бубнил рядом. Про Бетси, про контрольную, про то, что завтра надо будет списать, но Дон не слушал. Голос Стива был просто белым шумом, который помогал не думать.       Они вышли из школы, и Дон глубоко вздохнул. Впервые за день. Воздух пах весной и чем-то еще, чем пахнет только в Дерри в апреле: сырой землей, прошлогодними листьями и предчувствием чего-то, что вот-вот случится.       — … а она говорит, что я ей не нравлюсь, но не в том смысле, а я ей говорю, что в каком еще смысле, — Стив размахивал руками, чуть не сбивая портфель с плеча. — Ну, ты понимаешь, Урис, женщины… они такие…       Дон не понимал. И не хотел понимать. Он просто шел и смотрел на тени, которые тянулись к нему от деревьев, как пальцы.       — Слушай, ты сегодня молчаливый, — сказал Стив, заглядывая ему в лицо. — Даже молчаливее обычного.       — Устал, — ответил Дон. Это было не ложью. И не правдой. Просто слово, которое можно было сказать, чтобы Стив отстал.       — Ага, — он не поверил, но спорить не стал. — Ладно, до завтра. Учебник не забудь, а то опять будешь зануд…       Он не договорил.       Потому что сзади послышались шаги. Быстрые и тяжелые. Дон не успел обернуться. Кто-то толкнул его в спину. Сильно. Неожиданно. Мир кувыркнулся, и Дон не успел даже выставить руки. Просто врезался лицом в асфальт, больно ударившись подбородком. Зубы лязгнули, в рот попал привкус крови. Он лежал на земле, пытаясь сообразить, что произошло, и единственное, что он слышал в первые секунды это крик Стива.       — Дон! — он рванул к нему, но его кто-то перехватил. Урис не видел кто. Перед глазами все плыло, в ушах гудело.       Потом чьи-то руки схватили его за портфель. Дон инстинктивно сжал пальцы, пытаясь удержать, но сил не было. Ручку вырвали и портфель с глухим стуком отлетел в сторону. Урис услышал, как раскрылась застежка, как что-то рассыпалось по асфальту: тетради, ручки. Все, что он так аккуратно складывал сегодня, все, что было на своих местах, теперь валялось в грязи.       — Держите его, — сказал чей-то голос. Дон не мог разобрать.       Его перевернули. Схватили за шиворот и рванули вверх, заставляя встать на колени. Дон не успел сообразить, что происходит. Ноги подкосились, и он рухнул на асфальт, больно ударившись коленями. Острая боль пронзила ноги, но он не вскрикнул. Сжал зубы. Клейтон, тощий с длинными руками, не отпустил. Он держал Дона за воротник, не давая упасть лицом вниз, но и не позволяя подняться. Дон стоял на коленях, как перед алтарем, как перед расстрельной командой, как перед отцом, когда тот вызывал его для серьезного разговора.       Голова гудела. Он попытался поднять глаза и увидел перед собой ботинки Роя. Грязные, стоптанные, со следами вчерашней грязи.       — Так-так-так, — сказал громила. Его голос был ленивым, сытым, как у кота, который наигрался с мышкой и теперь решает, съесть ее или добить. — Кто тут у нас?       Он присел на корточки, схватил Дона за волосы и заставил смотреть на себя.       — Урис, — протянул Рой, будто пробуя фамилию на вкус. — Правильный мальчик из правильной семьи. — он усмехнулся. — А на вид просто жид на коленях.       Он отпустил волосы, и голова Дона упала вниз. Рой выпрямился, неторопливо засунул руки в карманы, чуть расставил ноги. Это была поза победителя, поза человека, которому некуда спешить, потому что время работает на него.       — И Брайан, — он кивнул в сторону Стива, которого Клейтон держал за вывернутой рукой. — Бостонская шлюшка. — А правда, что ты с мальчиками любишь? В раздевалке на старшеклассников засматриваешься? — Он обернулся к своим. — Слышали, парни? Бостонский педик в нашей школе учится. Скоро он нам всех девчонок отобьет.       Клейтон заржал. Ленни хмыкнул. Вик оскалился в улыбке.       Брайан дернулся, пытаясь вырваться.       — Заткнись, — выдохнул Стив. — Ты ничего не знаешь! Ты…       Он не договорил. Клейтан дернул его за руку, больно выворачивая плечо. Стив зашипел от боли.       Рой даже не посмотрел на него. Он смотрел на Дона. Потому что Стив не был ему интересен. Стив был просто шумом, а Урис нет. Он стоял на коленях. Не дрожал, не плакал, не молил. Его глаза смотрели в одну точку. Рой же ждал, когда этот ублюдок сломается, когда его плечи начнут ходить ходуном, когда он начнет шептать «не надо». Он ждал того, чтобы всегда было. Каждый раз. Но ничего не произошло.       — Знаешь, что я больше всего ненавижу? — Рой задал этот вопрос в воздух. Голос его был тихим, почти ласковым, отчего становилось еще страшнее. Он медленно, не торопясь, достал из кармана нож. Маленький, складной, с потертой рукояткой. Лезвие блеснуло в сером свете. — Я ненавижу, когда такие, как ты, думают, что они лучше. Что они умнее. Что они чище.       Рой тут же схватил Дона за подбородок, заставил смотреть в глаза. Потом провел пальцем по лезвию. Медленно, с наслаждением. Кровь выступила на подушечки, закапала на рубашку Дона. И тогда громила услышал это. Дыхание Уриса стало чаще. Не всхлип. Не стон. Сбитое дыхание, которое стало глубже, быстрее, как у человека, который пытается сохранить спокойствие и проигрывает.       Рой улыбнулся.       — Помнится мне, евреи Христа убили, да? — спросил он, будто между ними вдруг завязался светский разговор. — Так что теперь расплачивайтесь. Все вы. Ты, твой братец, твой папаша. Ваша мамочка, которая молчит как рыба, пока ее муженек читает свои молитвы…       — Не смей! — крикнул Стив, дергаясь в руках Клейтона. — Убери нож, Диксон! Мать твою, прекрати!       Рой не повернулся. Он продолжал смотреть на Дона. На его разбитое лицо, на кровь, на пустые глаза, в которых что-то мелькнуло. И тут же приставил лезвие к виску. Холодный металл коснулся кожи. Дон замер. Не дышал. Слышал только одно — собственное сердце, которое билось где-то в горле.       — А теперь, Стиви, — промолвил громила, даже не глядя, — смотри. Смотри и запоминай, как евреи просят прощения.       Клейтон, который держал Дона, вдруг напрягся. Его ддинные, паучьи пальцы, еще секунду назад мертвой хваткой вцепившиеся в воротник Дона, дрогнули. Он переступил с ноги на ногу, будто собирался отступить, но не решался. Ленни перестал жевать зубочсистку. Она замерла у него между пальцев мокрая, разжеваная, с отпечатками зубов. Он смотрел на нож, на лезвие у виска Дона, и его, обычно туповатое и равнодушное лицо, вдруг стало бледным. Глаза расширились.       — Рой, — тихо позвал друга Клейтон. — Ты это… ты чего?       — Молчать, — рявкнул Рой. Он медленно провел лезвием по виску Уриса. Не глубоко, так, чтобы оставить красную полосу, но не пустить кровь. Кожа побелела по краям царапины, а потом налилась алым. Дон не вскрикнул. Только вздрогнул мелко, как от озноба.       — Рой…       — Я сказал, заткнись! — на этот раз он повернул голову резко. Так, что Клейтон отшатнулся. В глазах Роя было что-то, чего никто из них никогда не видел. Бешентво.       Клейтон замолчал. Ленни опустил глаза. Вик отвернулся. Рой занес нож для нового движения. И в этот момент Дон почувствовал, что тело перестало ему принадлежать. Все началось с пальцев. Они задрожали мелко, противно, как будто под кожу залезли тысячи крошечных муравьев. Дрожь побежала вверх по рукам, добралась до плеч, до груди, до позвоночника. Он не мог это остановить. Не мог сжать челюсть, не мог выпрямить спину, не мог даже сжать кулаки. Это был чистый, животный, первобытный адреналин. Тот самый, что заставляет раненого оленя даже с перебитой ногой как можно скорее найти укрытие. Но бежать было некуда. Он был на коленях. Прижатый к земле.       Рой провел лезвием еще раз, сильнее. Кровь потекла ярче, закапала на грязный асфальт. Дон вздрогнул мелко, беспомощно, как от удара током. И тогда из уголка его левого глаза выкатилась слеза. Одна. Маленькая, почти незаметная. Она потекла по щеке, смешалась с кровью, с грязью, с потом. Дон не всхипнул. Не зажмурился. Он даже не понял, что плачет. Тело просто сделало то, что должно было сделать. Как дыхание. Как стук сердца.       Рой увидел.       Улыбка его стала шире и злее.       — Смотрите, — громко сказал тот. — Еврейский мальчик плачет. А мне говорили, что, вы, евреи, крепче. Видно ошибался.       Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха Дона.       — А теперь, Урис, скажи: «Я — никто». Скажи: «Евреям в Дерри не место». И я, может быть, тебя отпущу.       Дон молчал.       — Не хочешь? — Рой выпрямился. — Ну как хочешь.       Он занес нож.       И в этот момент раздался крик. Взрослый, властный.       — Немедленно прекратить!       Рой замер, нож застыл в воздухе.       — Блять, — выдохнул Рой. Он спрятал нож в карман одним быстрым, точным движением. Оглянулся на своих. Клейтон все еще держал Дона, но пальцы его дрожали. Ленни замер с открытым ртом. Вик смотрел в сторону крика, готовый бежать. — Сваливаем, — сказал Рой. Коротко. Без лишних слов.       Он поднес два пальца к губам и свистнул. Резко, пронзительно. Так, что у Дона заложило уши. Этот свист был сигналом. Командой. Тем, что Псы ждали. Клейтон разжал пальцы. Дон рухнул лицом вниз, не успев даже выставить руки — просто врезался в асфальт, больно ударившись подбородком. Кровь из разбитого носа брызнула на грязные плиты. Стив, которого всё ещё держал Клейтон, получил удар в спину — сильный, грубый, от которого он отлетел на пару шагов и упал рядом с Доном, нелепо подвернув руку. Псы сорвались с места. Клейтон побежал первым, его длинные ноги мелькали как спицы велосипеда. Ленни рванул за ним, выплёвывая на бегу зубочистку. Вик — последним, не оглядываясь. Рой уходил не спеша, вразвалочку. Его ботинки стучали по асфальту, удаляясь, затихая, исчезая.       Стив подполз к Дону на четвереньках, не чувствуя боли в вывернутой руке.       — Ты как?       Дон не отвечал. Он лежал в грязи, чувствуя, как кровь из разбитого носа течет по щеке, по губе, затекает в рот. Он сглотнул. Потом начал подниматься. Сначала руки. Они дрожали, пальцы скрючились, ногти были полны грязи. Он упёрся ладонями в асфальт, поцарапал кожу о мелкие камни. Колени. Одно, второе. Они ныли, напоминая о том, как он стоял на них. Как его держали. Как он не мог встать. Дон поднялся. Медленно, неуклюже, как старик. Колени тряслись, в ушах гудело. Урис машинально провел рукой по лицу. Стер кровь с носа, размазал по щеке. Посмотрел на свои руки — грязные, в крови, с ободранными костяшками. На рубашку белую, накрахмаленную, ту, которую он застёгивал сегодня утром с такой тщательностью. Теперь она была порвана, испачкана, в красных пятнах. И тут его желудок сжался. Он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Резко, без предупреждения. Он сглотнул, сжал челюсть, втянул воздух через нос.       Стив поднимался рядом, потирая ушибленное плечо. Увидел Лору, которая бежала к ним, и неожиданно для себя выдавил из себя кривую, дрожащую улыбку.       — Лора, мы… что бы мы без тебя делали?       Она подбежала к нему, схватила за локоть, помогая удержать равновесие, и бросила коротко, даже не глядя:       — Молчи, придурок.       Стив, слушаясь и повинуясь, кивнул. Лора отпустила его и повернулась к Дону.       Увидела его лицо и не смогла отвести взгляд. Кровь, грязь, разбитая губа. Она смотрела на него и не могла понять, что чувствует. Дон смотрел на нее. Тишина между ними была не той, что бывает, когда, нечего сказать. А той, что бывает, когда слишком много всего, и слова не помешаются.       Из-за угла с хриплым, свистящим дыханием, выполз директор Карпентер. Тяжелый, красномордый, в пиджаке, который сидел на нем как чехол от дивана.       — Стоять! — рявкнул он, тыча на учеников. — Стоять на месте!       Стив коротко, почти беззвучно хмыкнул.       — Мы уже, — сказал парень. — Куда еще-то?       Мужчина перевел на него тяжелый взгляд. Навис, словно страшная и жирная туча, которая вот-вот поглотит его.       — Еще одно слово, Брайан, — произнес он тихо, но так, что слышно было всем, — и ты придешь ко мне завтра с родителями. И мы обсудим, почему твое остроумие не помогает тебе в учебе.       Стив замолчал. Не потому, что испугался Карпентера. Этого лысого старикана никто не воспринимал всерьез. Просто он посмотрел на Дона. На его разбитое лицо. На его пустые глаза. И понял: сейчас не время для шуток.       — Ладно, — тихо сказал парень. — Я понял.       — Итак, что здесь произошло? Мистер Урис, я жду объяснений.       Лора дернулась, будто хотела шагнуть вперед, но остановила себя. Выдохнула резко, с шумом.       — Неужели вы не видите? — ее голос дрожал от ярости. — Или вы из тех, кто смотрит в другую сторону, когда все происходит у него под носом? Один весь в крови, другой еле стоит на ногах, а вы спрашиваете, что произошло? Может, вам диаграмму нарисовать?       Мужчина недовольно посмотрел на нее сверху вниз.       — Мисс Бауэрс, — его тон стал мягче, почти ласковым. — Я вижу, вы утратили свой… энтузиазм. Может быть, нам стоит обсудить ваше возвращение в Джунипер-Хилл? Мне кажется, вы там были счастливее. И тише.       Она замерла. Ее лицо стало белым, но не той бледностью, что бывает от злости, а той, что бывает, когда кто-то скрывает то, что ты зашивал годами. На людях. При Стиве. При Доне. Глаза расширились на секунду и тут же погасли. Как будто внутри нее что-то щелкнуло, и свет выключился. И хоть лицо ее ничего не выражало, но плечи предательски дрогнули. Один раз. Она чувствовала себя ребенком, которому дали пощечину, а он не знает, что с этим делать. Убежать или расплакаться. Она опустила голову и стала смотреть вниз.       — Так, — сказал он. — Я понял. Раз вы не хотите говорить здесь, будете говорить в другом месте.       Он обвел взглядом всех троих. И когда его взгляд остановился на Доне, тот заметил, как уголки губ мужчины дрогнули. Не улыбка. Так, какая-то кривая, непонятная гримаса. И тут же исчезла. Как будто он хотел сказать что-то, но передумал.       — С завтрашнего дня вы будете ходить к мисс Грей. После уроков. Каждый день. Пока я не решу, что вы готовы вести себя как нормальные ученики.