Глава 7. Стеклянный дождь.

***

Сначала это были одиночные капли. Злые, но точечные.

***

Капля первая. Групповой чат потока. Фотография с защиты, где Влад обнимал её. Не та, где видно её испуганное, застывшее лицо, а кадр, выхваченный так, что кажется, будто она вжимается в него, а он снисходительно терпит. Подпись: «Ну что, команда победителей? Или как там? 😉 @Влад, не растрогался?» Арина смотрела на экран, и мир на миг уплыл из-под ног. Комментарии посыпались, как град. «Ого, Влад, не знал про твои таланты!», «Аринка, молодец, вышла в люди!». Шутки. Всего лишь шутки. Но в каждой — маленькое лезвие, царапающее по натянутой коже её достоинства. Она вышла из чата. Но ощущение, что с неё при всех сорвали одежду, осталось.

***

Капля вторая. Аудитория. Когда она вошла на следующую пару, несколько пар глаз встретили её не привычным равнодушием, а быстрым, оценивающим взглядом, после которого люди тут же отводили глаза и начинали что-то шептать. Прямо за её спиной прозвучал сдавленный, жирный смешок. Никто не сказал ей ни слова. Но тишина вокруг неё стала иной — злой, плотной, несущей в себе невысказанное обвинение.

***

Капля третья, четвёртая, десятая. Ночные сообщения. Они приходили с разных номеров, всегда анонимных. Текст был отточенным, как скальпель: «Ты действительно думаешь, что кто-то подобно тебе может быть интересна такому парню, как Влад? Проснись.» «Он со всеми тактичен. Это не значит, что ты особенная.» «Может, просто оставь его в покое? Тебе же будет лучше.»

***

Она не спала. Звук уведомления, даже на беззвучном режиме, заставлял её вздрагивать, как от удара током. Она начинала проверять телефон каждые пять минут, даже когда он молчал, — вдруг пропустила вибрацию? Комната, её крепость, превратилась в камеру с зеркалами, где в каждом отражении был её собственный, искажённый страхом и стыдом образ. А потом начался стеклянный дождь. Кристина вышла из тени. Публично. В столовой Арина сидела в углу с тарелкой супа, пытаясь стать невидимой. Кристина опустилась за её стол без приглашения, с подругой. —О, Арина! Какая встреча. Мы как раз вспоминали твой триумф. Правда, Маша? — Подруга хихикнула. — Наверное, Влад здорово помог, да? Он же у нас звезда. Ты, наверное, теперь его главная группа поддержки? Арина молчала, уставившись в тарелку, где жирный бульон застыл жёлтыми разводами. Её пальцы сжали ложку так, что металл впивался в кожу. — Что молчишь? Скромничаешь? — голос Кристины стал слаще, липче. — Или тебе с нами неинтересно? Ты же, наверное, только о высоком думаешь. О книгах своих. О… одиночестве. Последнее слово было произнесено с такой ядовитой интонацией, что Арина вздрогнула. — Знаешь, я всегда удивлялась, — Кристина наклонилась так близко, что Арина почувствовала запах её духов, — как такие тихони умудряются быть такими… навязчивыми. Писать, звонить, подкарауливать после пар… Неловко же человеку. Влад уже жалуется, что с левых номеров кто-то названивает. Ложь. Наглая, циничная ложь. Но произнесённая с ледяной убеждённостью перед десятком свидетелей. Арина подняла глаза и увидела, как люди за соседними столами притихли, наблюдая. В их взглядах не было сочувствия. Было любопытство. И осуждение. — Я… я ничего такого не делала, — выдохнула она, и её голос прозвучал жалко, слабо, подтверждая каждое слово Кристины. — Ах, прости, я, наверное, что-то перепутала! — Кристина приложила руку к груди с театральным ужасом. — Просто он такой добрый, всем помогает. Легко не так понять. Ну, ладно. Не будем о грустном. Она ушла, оставив Арину униженной, растерянной и публично опозоренной. Это было не просто издевательство. Это была демонстрация власти. Кристина показала всем (и в первую очередь — Арине), что может сделать с ней всё что угодно. Безнаказанно.

***

На следующий день в общем чате факультета появился пост. Анонимный. Без имён, но с такими точными деталями, что все всё поняли. История о «странной однокурснице», которая не понимает границ, выдумывает несуществующее внимание и создаёт неудобства. Пост был составлен мастерски — с показным сочувствием к «жертве» (Владу) и с лёгким презрением к «неадеквату». Арина читала это, сидя в своей комнате. Комментарии множились. «Да, я тоже что-то замечал», «Надо бы к психологу», «Бедный Влад». Её мир, хрупкий и выстроенный из тишины, теперь рушился под грубыми руками толпы. И самым страшным было одиночество. Абсолютное. Никто не позвонил. Никто не спросил: «Арина, это правда?». Она была одной в осаждённой крепости, а враг был повсюду.

***

Она видела Влада в университете. Он хмурился, читая что-то в телефоне, вероятно, тот самый чат. Он выглядел растерянным и злым. Однажды их пути пересеклись в пустом коридоре. Он шёл навстречу, и Арина замерла. Он поднял на неё взгляд. И в его карих глазах, тех самых, тёплых, она увидела не злость. Она увидела смущение. И — самое страшное — жалость. Ту самую, унизительную, убийственную жалость, которая ставит точку. Которая говорит: «Ты — проблема. Ты — неловкость. Ты — объект сожаления». — Арина… — начал он, останавливаясь. В этот момент, как по сигналу, из-за угла появилась Кристина. Она проскользнула между ними, взяв Влада под руку. —Влад, милый, мы опаздываем! — сказала она громко, а потом, повернув голову к Арине, прошипела так, чтобы слышал только он: — Оставь его в покое. Уйди. Ты уже всё испортила. Влад на мгновение заколебался. Его взгляд метнулся от Кристины к Арине. В его глазах шла борьба — между долгом, жалостью и простым человеческим желанием избежать проблем. И эта борьба длилась мгновение. Потом его плечи опустились. Кристина потянула его. — Влад, серьёзно! Он позволил увести себя. Он оглянулся на Арину лишь раз — с тем же смущённым, виноватым, жалким выражением. Не как на человека. Как на аварию, мимо которой проехали, бросив назад тяжёлый взгляд. Он не защитил её. Не вступился. Он молча согласился. Его молчание было громче всех криков Кристины. Оно было приговором, прочитанным вслух перед всем миром. В нём было всё: «Да, она права. Ты мне мешаешь. Уйди». Арина стояла одна в пустом, длинном, ярко освещённом коридоре. В ушах стоял оглушительный, высокочастотный звон. Она слышала, как их шаги — его тяжёлые и её точные, звонкие — удалялись, сливаясь в один, уходящий ритм. Она подняла руки и посмотрела на них. Они были чистыми. Но ей казалось, что они по локоть в крови. Её собственной. Она медленно, как автомат, повернулась и пошла. Не домой. Она поднялась по лестнице. На самый верхний этаж. Туда, где были большие окна, выходившие на крышу. Она не думала ни о чём. В голове была только одна картина: как она выходит на ту плоскую, бетонную площадку под низким осенним небом. Как подходит к краю. И как больше не чувствует под ногами этой холодной, чужой, враждебной земли. Но не сейчас. Ещё не сейчас. Сначала нужно было забрать последнее, что связывало её с этой жизнью. Она спустилась и пошла домой. В своей комнате, в самой дальней папке, лежал тот рисунок. Портрет. Она вынула его. Развернула. Посмотрела на тёплые глаза, на ямочку. И впервые за всё это время — заплакала. Не рыдая. Беззвучно. Слёзы текли густо и горячо, как расплавленное стекло, оставляя на бумаге мокрые, прозрачные пятна, которые размывали черты его лица, превращая его в бледное, бессмысленное пятно. Она не порвала рисунок. Она аккуратно сложила его обратно, мокрый и бесполезный, и убрала на место. Как убирают вещи умершего перед похоронами. Всё было кончено. Оставался лишь последний, технический шаг.