Глава 6. Портрет из осколков.

***

Тишина после «свидания» была особого рода. Это была не привычная, уютная тишина одиночества, а густая, тягучая, как смола. Она заполнила комнату Арины, давила на барабанные перепонки, вытесняла воздух. Арина не выходила из дома. Мир за окном — с его осенним огнем и криками детей — казался враждебным, чужим спектаклем, на который у неё не было билета.

***

Через неделю, движимая остатками какого-то животного инстинкта, она всё же вышла в парк. Не для утешения. Для свидетельства. Чтобы увидеть место преступления при дневном свете. Она села на свою скамейку. Без книги. С блокнотом и карандашом. Рука выводила линии автоматически: изгиб берега, скелет ивы. Но линии были мёртвыми. Попытка набросать отражение в воде раз за разом терпела крах — штрихи ложились нервно, ломано, как её собственные мысли. С глухим звуком разочарования она с силой провела карандашом по рисунку, разрывая бумагу. Чёрная, жирная трещина. И тогда пальцы, будто помимо её воли, пошли снова. Не к пейзажу. К памяти. К тому, что выжжено на внутренней стороне век. Линия лба. Завиток чёлки. Скула. Ямочка… Она рисовала её, задерживая дыхание, будто боялась спугнуть призрак, вызванный собственной рукой. И он проступил. На белой, теперь осквернённой чёрной чертой бумаге, возникло его лицо. Не фотографическое. А то, что жило в самой тёмной, самой оберегаемой части её памяти — с тенью усталости под глазами, с той мягкой серьёзностью, что была в библиотеке, с тёплым, грустным прищуром, который она видела, когда он думал, что на него не смотрят. Она отбросила карандаш, будто обожглась. Сердце не забилось — оно разорвалось тихим, внутренним взрывом. И из обломков прозвучала мысль, ясная и беспощадная, как диагноз: «Боже… Я помню. Каждую пору. Каждую ресницу. Я влюбилась. До самого дна. До безумия». Это было не признание. Это была капитуляция перед болезнью. И с капитуляцией пришла лихорадка. Лихорадка переосмысления. Она начала лихорадочно, с маниакальной настойчивостью перебирать каждый миг. Его поиск её в коридоре после столкновения. Его предложение помощи. Часы в библиотеке. Взгляд на защите. Объятие. Приглашение на кофе… «Он же искал меня! Он столько времени провёл со мной! Он смотрел на меня так! Он пригласил меня! Это не просто так!» Каждый жест, каждое слово теперь перекрашивались в яркие, ядовитые цвета надежды. А что, если Кристина солгала? А что, если его доброта была именно для неё? Что, если… он чувствовал то же самое? Она снова взяла карандаш, уже дрожащей рукой, и стала прорисовывать глаза на портрете, вкладывая в них всё тепло, которое помнила. На секунду ей показалось, что смотрит на неё не бумага, а он сам. И в её груди, под грудной костью, вспыхнуло маленькое, но отчаянное пламя. Пламя веры в свою же иллюзию. Она сидела так, может, час, пока солнце не начало клониться, отливая кровью багровые кроны деревьев. Пора было идти. Она аккуратно, с благоговением, вырвала страницу с рисунком, сложила её вчетверо и спрятала во внутренний карман куртки, прямо у сердца, где бумага грелась от кожи.

***

Она шла домой не с опущенной головой, а с каким-то новым, трепетным безумием в глазах. Мир снова обрёл краски — ядовитые, сюрреалистичные. А что, если завтра? А что, если она улыбнётся ему первой? А что, если… В кармане пискнул телефон, разрезав сладкий бред. Незнакомый номер. Сообщение было коротким и обезличенным, как медицинское заключение: «Хватит строить из себя невинность. Он тебе не пара. Отстань, пока не стало совсем поздно». Сообщение пришло с левого номера, но Арина не сомневалась ни на секунду. Лёд пробежал по спине. Но пламя внутри не погасло. Нет. Оно затрепетало яростнее, встретив первый, настоящий порыв ледяного ветра. Оно стало не светом, а пожаром в её душевных руинах. «Нет, — подумала она, сжимая в кармане сложенный, тёплый рисунок. — На этот раз я не отступлю. На этот раз я буду бороться». Она не знала, что бороться она будет уже не за любовь, а за право на свою собственную гибель. И что первая пуля уже выпущена.