Часть 2

Он затушил окурок о край старой железной пепельницы и закрыл балконную дверь так тихо, будто боялся разбудить не мать, а саму тишину. На кухне послышался ритмичный стук ложки о чашку — мать размешивала кофе. Звук этот всегда казался Марку нервным, раздражённым, будто сама ложка хотела выскочить из её пальцев и разбиться о пол. Он прошёл мимо кухни на цыпочках, но, как всегда, неудачно. — Уже курил утром? — её голос прозвучал так спокойно, что от этого становилось только холоднее. Марк остановился, не оборачиваясь. — Нет, — тихо ответил он. Ложь была такая мелкая, что почти не чувствовалась. — Врёшь. Пахнет. — В голосе не было злости, только презрение, привычное, как старые обои на стенах. — Хоть бы придумал, чем заняться полезным. Только и знаешь, что бродить. Он закрыл глаза на секунду, собирая остатки терпения. На большее сил не было. Но отвечать он тоже не стал — бесполезно. Простой факт: мать не спрашивала, чтобы услышать ответ, она спрашивала, чтобы укусить. И Марк давно понял, что лучшая защита — молчание. Он прошёл в свою комнату и прикрыл дверь. Здесь было тесно, пыльно, но это был единственный угол, где он мог дышать. На столе мигал экран телефона — сообщение от Алисы. «Доброе утро, сплюшка. Ты как?» Он невольно улыбнулся. Небольшая, почти незаметная улыбка, но всё же настоящая. Алиса умела писать так, будто её голос действительно звучал рядом. Умела не давить, не требовать, просто быть. Марк сел на край кровати и ответил: «Жив. Утро как всегда. Ты как?» Палец дрожал — от холода, от нервов, от недосыпа. Но дрожь была привычной. Вслед за этим пришло другое уведомление — от Алины. «Ты сегодня доктору звонил? Не забывай, ладно? Надо уточнить по операции». Её забота была другой — более строгой, практичной, но такой же тёплой. Иногда Марку казалось, что эти две девушки держат его на поверхности, каждая своим способом: одна — ласково, другая — как будто уверенно держит за шкирку, не давая утонуть. Он вздохнул, поднялся и подошёл к столу. Очки лежали там же, где он их оставил. Он надел их — мир стал резче, больнее, но и понятнее. На экране ноутбука ждали открытые вкладки: переписка, новости, какое-то полуоткрытое техническое руководство, начатое ещё вчера. Он не помнил, что искал в нём — возможно, это и не важно. Мысли медленно собирались в одну линию. Нужно позвонить врачу. Нужно попробовать выжить сегодняшний день. Нужно просто… продолжать. Но в дверь комнаты постучали. — Тебе что, сложно было помочь по дому? — голос матери снова прорезал его утро, будто ножом. — Полы грязные. Марк глубоко вдохнул и крепче взялся за край стола. Сон накрыл его почти мгновенно — не настоящий, а тот полусон-полутуман, который всегда приходил вместе с тревогой. Мир потемнел по краям, будто кто-то резко убавил яркость. Но он не упал. Выдохнул. Медленно, осторожно. Ты здесь. Ты держишься. Это стало его внутренней мантрой. Он открыл дверь и без слов пошёл мыть полы. Не споря. Не защищаясь. Не потому что соглашался, а потому что иногда тишина — единственное оружие, которое у него было. Пока вода в ведре согревала руки, Марк думал о том, что, возможно, вечером удастся поговорить с Алисой подольше. Или созвониться с Алиной. Может быть, хотя бы одна беседа вернёт ощущение, что он не один. Что кто-то в этом мире всё ещё видит в нём человека, а не источник разочарования. И эта мысль согревала сильнее, чем утренний чай, который он так и не успел налить. Марк провёл шваброй по полу и тихо сказал самому себе: — Новый день… значит, можно попробовать ещё раз. И впервые за утро он почувствовал не просто усталость — а что-то вроде слабой, осторожной решимости. Похожей на свет, пробивающийся сквозь мутное зимнее окно.